Граффити. Роман

– Не волнуйся, старина, все сделаю. – Макса явно дополнительно воодушевила моя просьба насчет пива, и он, наконец, положил трубку.

Пиво мне точно срочно требовалось, чтобы хоть как-то успокоить нервы. Заодно, наверное, будет легче таким образом выстраивать разговор с «приятелем», о котором я пока что знал лишь имя и фамилию.

После телефонного разговора с ним я первым делом полез в интернет, чтобы попытаться выяснить, кто же такой этот Макс Райнельс и что конкретно может меня с ним связывать. И, кто знает, может быть, удастся заодно раскрыть секрет моей идентичности…

Максимилиан Райнельс – банкир, 64 года, Мюнхен. Явно не то.

Макс Райнельс – дипломированный кондитер, 71 год, Фрайбург им Брайсгау. Опять не подходит.

Максимилиан П. Райнельс – доктор медицины, уролог, 48 лет, Бёблинген. Полезный был бы – на перспективу – контакт, но пока он явно лишний.

А вот этот, пожалуй, больше подойдет: Максимилиан Каспар Райнельс, адвокат, 37 лет, Берлин-Вильмерсдорф. Второе имя – Каспар, на мой взгляд, не слишком подходит парню этого возраста. Хотя вообще-то я его совсем не знаю, во всяком случае пока. Но очень скоро узнаю. Может быть, приятель-адвокат – это лучшее, что может быть в моей ситуации.

Снизу раздался резкий, требовательный звонок. Подойдя к входной двери в квартиру, я обнаружил вверху справа от нее автоматически включившийся видеодомофон. На дисплее, кривляясь кривой усмешкой, мотал головой из стороны в сторону Макс – слегка круглолицый по виду черноволосый вихрастый парень примерно моего возраста.

– Кто? – на всякий случай спросил я в расчете услышать подтверждение, что это именно Макс, а никто другой.

– А как ты думаешь? – хитро прищурившись, вопросом на вопрос ответила личность по ту сторону дисплея.

– Макс? – уже более уверенным тоном продолжал вопрошать я, в то время как моя рука уже тянулась к кнопке открывания подъездной двери.

– В следующий раз я подарю тебе свою фотокарточку, чтобы ты смог меня узнавать. Открывай уж быстрей!

И я нажал на кнопку, не предполагая, какие события последуют затем.

Вскоре раздался настойчивый, при этом нарочито ритмичный стук в дверь «моей» квартиры. Видимо, это был обычный опознавательный сигнал в наших отношениях. Во всяком случае, я это попробовал предположить.

– Привет, болезный! – явившийся незваный друг схватил меня в охапку и сжал так, что у меня почти затрещали кости.

Довольно крупное и вместе с тем мускулистое тело вполне подходило к лицу Макса. К тому же это тело было упаковано в прекрасно сшитый явно по мерке кричаще дорогой антрацитового цвета костюм, сверкающую белизной сорочку с манжетами под фирменные запонки, насколько я мог судить, от Montblanc. Галстук был сдержанных, темно-фиолетовых тонов. Правда, из этой гаммы, как мне показалось, несколько выбивался ядовито-зеленый платок-паше в нагрудном кармане пиджака. Но, может быть, сегодня диктуют так дизайнеры высокой моды?

Образ гостя логично дополнял рельефной черной кожи элегантный портфель с узкой блестящей металлической нашлепкой с гравировкой курсивом Salvatore Ferragamo.

Оценив таким образом внешний вид Макса, я сам удивился тому, что стал, оказывается, способен подмечать такие детали.

Похоже, мне не оставалось ничего другого, как пригласить МКР (так я решил теперь называть про себя Макса) наигранно широким жестом в квартиру. Эта уловка была призвана хоть как-то скрыть мою растерянность.

Войдя в квартиру, гость смахнул длинную черноволосую прядь со лба, решительным шагом направился к широкому дивану в гостиной, размашисто бросил на него свой портфель и затем грузно приземлился на диване сам.

– Рассказывай, – с ходу безапелляционно потребовал Макс и в ожидании моего отчета ослабил галстук.

– Я познакомился с девушкой, – выпалил я, потому что ничего иного для начала разговора мне в голову не приходило.

– Это что-то новое! – хохотнул «приятель». – Обычно ты мне о своих связях на стороне не докладываешь… Где ты ее, старик, подцепил?

Конечно, всю историю в подробностях рассказывать Максу я не собирался, тем более что и сам не имел ни малейшего понятия, где ее начало и что будет со мной дальше.

– Я познакомился с Саскией в метро…

– Саския – прекрасное имя! – констатировал не без скрытой иронии Макс. – А насколько прекрасна или хотя бы привлекательна она сама?

– Саския обласкана природой… – протянул я и сам удивился этой своей формулировке, хотя она, скорее всего, не слишком грешила против истины, во всяком случае, в моих глазах.

– Сразу видно профессионального рекламщика! – Макс жадно отхлебнул еще пива из бутылки (я к своей так и не притронулся) и протянул: – Саския обласкана природой… Это, наверное, хорошо подошло бы для рекламы нового сорта розы. Впрочем, тебе, как копирайтеру, лучше знать.

Итак, я выяснил, пожалуй, главное на сегодняшний день. Я – рекламщик, копирайтер. Значит, большую часть времени я провожу дома. Да, но где «мой» компьютер, какие-то бумаги, документы? Возможно, здесь есть еще одна комната, я ведь не успел все рассмотреть. Я чуть было не стал оглядываться по сторонам в квартире, но присутствие Макса меня остановило.

А тот продолжал глубокомысленно рассуждать:

– Когда человек одинок, он начинает присматриваться к природе и любить ее. Это не я сказал, а Ремарк. К тебе, по-моему, эти слова вполне подходят. Ты же любишь ее?

– Кого?

– Ну ее, Саскию!

– Да я же только что с ней познакомился! У меня и номера телефона ее нет!

– Вот как, – удивился Макс, – а как же ты намерен продолжить с ней общение?

Тут я взялся, наконец, за бутылку пива, сделал такой большой глоток, что чуть не поперхнулся, и промямлил в ответ:

– Я не знаю…

– Ну, ничего, Берлин – большая деревня… – повторил Макс, не зная об этом, фразу Саскии и, как видно, посчитал тему на данный момент если не исчерпанной, то по меньшей мере пока отставленной в сторону.

Он протянул руку с бутылкой пива в мою сторону, чтобы чокнуться с моей бутылкой. Звук получился не очень звонкий, поскольку пива у меня в емкости оставалось еще довольно много. Пока я был занят в основном тем, как продолжить разговор с гостем.

– А что у тебя нового, Макс? – я задал вопрос довольно равнодушным тоном, ожидая, скорее формальный ответ, чем подробный рассказ о текущих делах Макса.

Но я ошибся.

– Представь себе, мне предложили защищать в суде школьного учителя из Каульсдорфа, который поручил своим ученикам теоретически спланировать террористическую угрозу! – Макс даже картинно развел руками, чтобы показать, насколько это для него непривычная задача.

– По-моему, этот учитель – просто дурак, – попытался как-то на это среагировать я.

Но Макс в ответ замотал головой:

– А вот прокурор так не считает. Он вполне готов задействовать параграф 129а УК – создание террористических сообществ, чтобы прижать парня за его эту негодную идею. Прокурор считает, что в наше неспокойное время сама мысль, заложенная в незрелые головы школьников, о возможности теракта несет в себе угрозу обществу.

– Макс, ты сам-то как человек, а не как адвокат внутри себя, согласен с прокурором?

Гость посмотрел на стоящую на придиванном столике вторую, еще не открытую бутылку пива, но не дотронулся до нее и с небольшой паузой, которая ему потребовалась, очевидно, для раздумья, медленно произнес:

– Видишь ли, вникая в это дело, я не могу не вспомнить известный случай с экспериментом в калифорнийской школе в 1967 году, по-моему. Там тоже учитель попытался подвести учеников к пониманию сути нацизма в Германии через установление жестких правил для них и создание молодежной группировки. Помнишь, у нас вышел, кажется, в 2008 году фильм на эту тему «Эксперимент-2: волна»? Ассоциация в нашем случае хоть и не прямая, но уж очень близкая к той истории.

Тут я невольно поймал себя на том, что что-то, пока не вполне осязаемое, забрезжило в моей памяти.

А Макс продолжал:

– Надо понимать, что в наше благословенное время всеобщей гармонии любое упоминание о терроре очень нервирует канцлера Нёллера. В его наконец-то правящей в Берлине баварской ХСС партийная масса очень не любит встрясок такого рода.

– А сколько лет этому берлинскому учителю? – теперь уже заинтересованно спросил я.

– Да он совсем зеленый – ему 25 лет, только что окончил университет, – пренебрежительно махнул рукой Макс. – Поколение зумеров: амбиций много, склонны к нестандартным подходам, хотят перестроить мир под себя, хотя далеко не всегда разделяют реальность и виртуальность. Это не я говорю, а психологи.

Макс взял в руки вторую бутылку с пивом, которую я до этого открыл тем же подручным способом, и жадно прильнул к ней губами.

– Если он зумер, то кто такие мы с тобой? – я вспомнил, что вроде бы что-то читал насчет поколенческих различий.

– Мы-то? – еще более ослабив узел галстука, как бы уточнил «мой» друг. – Мы – миллениалы! Нас голыми руками не возьмешь!

И тут же с несколько удивленным видом уставился на меня, забыв про пиво:

– Вообще-то, Крис, ты задаешь какие-то странные вопросы. Тебе ли не знать, кто такие зумеры и миллениалы, ты же в основном для них работаешь в своем рекламном бизнесе.

– Это я тебя проверял, Макс, – криво усмехнувшись, заметил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более непринужденно. – А, кстати, ты будешь-таки защищать этого «террориста»?

– Боюсь, что придется согласиться, хотя, как ты знаешь, это вообще-то не мой профиль, – откинувшись на диване и разведя руки в стороны вдоль его спинки, отвечал адвокат. – У этого парня серьезный папаша – глава концерна Hegerlein. Чтобы спасти своего отпрыска, он предложил мне такой гонорар, что я смогу полгода ничего не делать и отдыхать на Мальдивах в каком-нибудь Soneva Fushi или отправиться в кругосветное путешествие месяца на три.

– Отлично понимаю тебя, – сказал я вполне искренне, поскольку обозначенная Максом перспектива, несомненно, прельстила бы и меня. – Ну и как, ты справишься с его защитой?

– У тебя есть сомнения в моей квалификации? – ухмылка Макса показала, что на мой, как видно, риторический вопрос вариантов ответа быть не могло. – Хотя, я думаю, будет непросто: прокурор явно хочет заработать дополнительные очки на этом, в общем-то, пустяковом случае. Видимо, ему не дает покоя медийный эффект от сравнительно недавней поимки «ветеранов» RAF во Фридрисхайне. Помнишь их: Клетте, Гартвиг и Штауб?

Я, конечно, эти имена и факты не помнил, но утвердительно кивнул головой.

Макс, к которому я успел за это короткое время почувствовать нечто вроде симпатии, допил одним глотком остатки содержимого второй бутылки пива и, удовлетворенно хмыкнув, заявил:

– Вообще-то я пришел к тебе по делу.

После этого последовала многозначительная пауза, и гость затем продолжил в расслабленно-деловом тоне:

– Фирма Bäurer & Hirtz — ты знаешь, это парфюмеры в Берлине, – разработала новый аромат в двух вариантах (для женщин и мужчин), для которого ищут сейчас хлесткое, а главное, хорошо продаваемое название и соответствующий сопроводительный слоган. Им известно, что мы с тобой друзья, поэтому и связались со мной. Я им, правда, сразу сказал, что брать на себя роль переговорщика по цене твоей услуги не буду, но с установлением контакта помогу. Тем более что тебе, по-моему, уже приходилось работать с парфюмерщиками?

Я на это неопределенно хмыкнул, а Макс мне тут же пришел на помощь:

– Если не ошибаюсь, это был Baldessarini?

– Ну да, – ответствовал я, не имея ни малейшего представления о каких-то своих былых связях с производителями ароматов. Конечно, за исключением более или менее регулярных покупок туалетной воды для личного потребления.

– Ты подумай, Крис, дело-то, по-моему, с твоими талантами нехитрое, а деньги они готовы отвалить тебе, особенно в случае успеха, немаленькие.

При этих словах Макс полез в своей изрядно похудевший после вынутых бутылок пива портфель и достал оттуда несколько скрепленных вместе листков формата А4 в плотном прозрачном файлике:

– Это проект договора. Посмотри потом в спокойной обстановке и позвони мне, когда определишься с решением. Я проглядел документ, внес там пару поправок, чтобы четче защитить твои интересы, но в целом договор, на мой взгляд, вполне приемлем.

Тут приятель перед тем, как протянуть мне бумаги, задержал их на пару секунд в руке и с хитрым прищуром осклабился:

– Так и быть, много не возьму с тебя за свою работу – бутылки Chateau Margaux 1er Cru 2020, думаю, будет достаточно.

Мне оставалось только кивнуть в знак согласия, хотя я не очень представлял себе, что это за вино и сколько оно вообще может стоить.

– Ну и прекрасно, – довольно проговорил Макс, подхватил свой бесценный портфель, не без труда поднялся с широкого и глубокого дивана и сразу заключил меня в объятья, при этом похлопав пару раз мне по спине портфелем.

Хорошо, что в нем уже не было бутылок, иначе этот «ласковый» дружеский жест стал бы для меня существенно более ощутимым.

Закончив размахивать портфелем, Макс вдруг хлопнул себя по лбу, вновь полез в свое вместительное кожаное хранилище, достал оттуда небольшую коробочку из простого коричневато-желтоватого картона и протянул ее мне со словами:

– А вот и предмет для разгула твоей буйной фантазии!

В коробке в невзрачном стеклянном флаконе был, как я предположил, тот самый аромат, к которому я должен придумать хлесткое, а главное, хорошо продаваемое название.

«Понюхаю позже», – решил для себя я и поднялся с кресла.

– Не провожай, – сказал как отрезал МКР и бодро двинулся к двери, не оглядываясь.

Закрыв за ним дверь, я устало плюхнулся на диван на то место, где сидел Макс, и надолго задумался, тупо глядя в мертвый экран большого телевизора напротив диванной группы.

Допив остаток пива в бутылке, я решил до конца исследовать квартиру, полностью изучить которую я до этого не успел, так как мне помешал телефонный звонок, а затем и визит Макса Райнельса.

Обойдя стенку с ТВ-зоной слева, я обнаружил небольшую дверь, которая, как оказалось, вела в еще одну комнату.

Можно было предположить, что по изначальному плану это была вторая спальня или комната для гостей, переделанная в рабочий кабинет. Там напротив окна размещалась простая, но достаточно просторная комбинация белого цвета из компьютерного и письменного столов. В центре возвышался моноблок с подключенным к нему компактным лазерным МФУ. Вокруг были разбросаны различные рекламные листовки, перемешанные с рукописными и машинописными заметками на белой офисной бумаге с пометками на полях. С краю справа на столе лежала книга David Ogilvy über Werbung с многочисленными разноцветными самоклеющимися закладками. Видно, это была в самом прямом смысле настольная книга.

У стола располагалось массивное, эргономичное, мягкое и по виду дорогое кожаное кресло на колесиках с регулируемой высотой и подушкой под поясницу. У стены стоял почти такой же, как в гостиной, прозрачный стол, на этот раз без стульев, заваленный какими-то бумагами.

Компьютер был включен. На дисплее радовал глаз морской пляж с мирно плещущим прибоем. Я нажал на клавишу enter, и компьютер запросил код. У меня рука сама потянулась к клавиатуре, и пальцы быстро набрали на ней ogilvy. Код подошел.

«Незатейливо…» – подумал я.

В строке поиска я набрал Christoph Hoppenau. Сведения были довольно скупые, немногим более детальные, чем я услышал от Макса: 35 лет, специалист по рекламе, копирайтер, самозанятый, отдельные публикации в профильных журналах Horizont, Transfer — Werbeforschung & Praxis, Werben und Verkaufen. До Википедии не дорос.

Пока я возился с компьютером, меня охватило острое чувство голода, по-видимому, усугубленное к тому же выпитым пивом. На кухне я нашел холодильник, дверца которого, слава богу, была свободна от пошлых магнитиков, распространившихся, к сожалению, повсеместно.

За дверцей оказался неплохой набор продуктов и напитков, включая пиво и бутылку водки Gorbatschow. Нашлась и запакованная в прозрачную фольгу порция готового блюда – паста с соусом песто и куриное филе. Дата изготовления, которую я сравнил со смарт-часами на руке, вчерашняя – пока еда не просрочена. Оставалось только проколоть фольгу в нескольких местах и загрузить «деликатес» в микроволновку, которая разместилась почему-то на холодильнике.

Мой ужин быстро подогрелся, я без труда нашел на кухне и столовые приборы, и салфетки, и соль с перцем, разрезал пополам булочку и хотел было приняться за еду. Тут я вспомнил о водке, достал бутылку и налил себе для пробы из нее в стандартный для этого напитка Shotglas объемом 20 мл. В моей ситуации, как мне казалось, это будет нелишним.

– Бр-р! – отхлебнув бесцветную пахучую жидкость, я непроизвольно поморщился, отставил стопку в сторону и убрал бутылку в холодильник, хотя первым моим желанием было вылить ее содержимое в раковину.

После импровизированного ужина и невыпитой водки меня стало клонить ко сну. В спальне, откинув покрывало с кровати, я воззрился на постельное белье на предмет проверки, насколько оно свежее. Наволочка, простыня и пододеяльник не имели ни малейшей складки, отливали белизной и еще сохранили аромат кондиционера после стирки.

Не задумываясь о дальнейшем, я сбросил с себя всю одежду на прикроватную банкетку, осторожно залез на кровать и тут же забылся глубоким сном.

                                               * * *

Берлин-Митте,

11 час. 27 мин. среднеевропейского летнего времени

Полицай-майстер Рёпке из отделения полиции при германском бундестаге был немало удивлен, когда его по рации неожиданно вызвали к полицай-обер-комиссару Видману в секцию ZS1 парламентской администрации.

Вообще-то начальство не слишком баловало нижние полицейские чины своим вниманием. Из более чем 200 работающих посменно сотрудников специального подразделения стражей порядка при бундестаге лишь немногие могли похвастаться более или менее регулярным общением с «небожителями», исключая непосредственных руководителей. Там, наверху, видимо, считали, что заняты настолько важной каждодневной текучкой и стратегическим планированием, что вникать в дела и заботы подчиненных было бы излишней тратой времени. Если те, конечно, не натворят на службе или вне ее чего-то такого, за что высокое полицейское начальство может получить нахлобучку от еще более вышестоящего руководства.

Когда Рёпке вошел в кабинет шефа, обер-комиссар Видман встал из-за стола, обошел его и протянул руку младшему чину для приветствия. Это было необычно – в большинстве случаев начальство даже не всегда полностью отрывало глаза от бумаг или компьютера на письменном столе и при виде подчиненного просто молча махало рукой, призывая того приблизиться, но не предлагая сесть.

– Входите смело, Рёпке, – ободряюще улыбнулся высокий, с тщательно уложенными, довольно густыми, но почти полностью седыми волосами, обер-комиссар. Заметная родинка на левой щеке придавала ему несколько менее официальный, даже в чем-то романтичный вид. – Мы вас надолго не задержим.

Тут только полицай-майстер увидел, что кроме Видмана в кабинете был еще человек в гражданском, сидевший в минималистского вида кресле за приставным столиком. Он приветливо кивнул Рёпке, не поднимаясь с места.

Полицай-майстеру бросилось в глаза, что незнакомец выглядел как-то не совсем обычно для посетителя этой части бундестага: светловолосый молодой человек в элегантном темно-синем костюме с сорочкой и галстуком сдержанных тонов в отличие от кричащих, главное, подходящих для телевизионной картинки расцветок галстуков MdB – членов бундестага. Да и для простых парламентских служащих он казался слишком уверенным в себе, что даже отражалось в той позе, в которой он сидел: не развалившись, но плотно прижавшись к спинке стула, с подчеркнуто горделивой осанкой.

«Видимо, самомнение у него довольно высокое», – подумал Рёпке, но раздумья его прервал приглушенно-вкрадчивый голос шефа.

– Познакомьтесь, Рёпке: это сотрудник консульского отдела посольства России, – тут Видман прервался на секунду, чтобы взять со стола визитную карточку, и, бросив взгляд на нее, уточнил: – Господин Игнатов.

– Очень рад, – без выражения произнес дежурную фразу Рёпке и слегка склонил голову, чтобы уж не показаться совсем невежливым.

Русский привстал с той же горделивой осанкой, с какой сидел, и почти без акцента мягким баритоном ответил:

– Ganz meinerseits!

И тем стал для Рёпке несколько более симпатичным, хотя он сам себе не хотел в этом признаваться, потому что к русским у него было сложное отношение: ему казалось, что они и сейчас, в 21 веке, не оставили своих планов, если что, дойти до Берлина, как в минувшем столетии. Хотя, вынужден был признаться себе полицай-майстер, они и без того уже настолько плотно обосновались в столице ФРГ, что захватывать Берлин вооруженным путем им вроде бы уже и не надо.

– Перейдем сразу к делу, – возвратившись к своему столу и не предложив Рёпке сесть, заговорил уже другим тоном обер-комиссар. – В Берлине пропал российский гражданин, Алексей Чумаков. Он уже третий день не выходит на связь со своим работодателем. Тот, конечно, обратился в посольство России, и вот господин консул Игнатов здесь, у нас.

– А почему вы пришли именно сюда? – осмелился спросить полицай-майстер, обращаясь напрямую к русскому.

Вместо Игнатова ответил обер-комиссар:

– Хороший вопрос, коллега. Работодателю Чумакова из его планов для посещения Берлина доподлинно известно одно: он точно собирался посетить наше здание в надежде отыскать автограф своего прадеда на сохранившихся фрагментах стены рейхстага. Конечно, мы проверяем берлинские отели, но пока следов Чумакова не нашли. Сейчас опрашиваем служителей бундестага на предмет того, не видел ли здесь кто-либо из них этого русского.

Видман протянул полицай-майстеру из-за стола листок бумаги из принтера, на котором красовалось несколько размытое при пересылке фото молодого человека с короткой прической в модных безободковых очках и в светлой сорочке с отложным открытым воротником типа апаш, также вновь вошедшим в моду. На лице у парня запечатлелась веселая улыбка – в момент, когда было сделано фото, он явно не предполагал, что когда-нибудь его будут разыскивать в Берлине.

– Посмотрите внимательно, Рёпке, – выдержав необходимую полицейскому для разглядывания фотографии короткую паузу, обратился к нему обер-комиссар, – не приходилось ли вам встречать его среди посетителей бундестага во время вашей смены.

– К сожалению, нет, – ответил Рёпке не задумываясь, – я бы его точно запомнил.

Он сам не знал, почему сказал это с такой уверенностью. Может быть, потому что пропавший парень внешностью напомнил ему племянника Йенса, которого Рёпке любил, как собственного сына: своих детей у полицай-майстера не было. Как, впрочем, и жены.

– Может быть, имеет смысл просмотреть записи с наших видеокамер? – несмело проговорил Рёпке, возвращая листок с фотографией обер-комиссару.

Тот недовольно махнул рукой, как бы давая понять, что начальство и без него до этого додумалось:

– Только камеры у нас третий день не работают из-за внешней кибератаки, а наши хваленые айтишники пока так и не смогли все наладить.

Видман почесал переносицу и вновь поднял взгляд на Рёпке:

– Скажите, а не было ли чего-нибудь необычного в дни вашего дежурства в тех зонах нашего здания, где бывают посетители из числа туристов?

– Вообще-то, дежурство шло как обычно, – на минуту задумался полицай-майстер, непроизвольно сузив взгляд, – пришлось сделать замечание одной мамаше, которая, казалось, даже и не собиралась успокоить своего пятилетнего малыша, принявшего носиться как угорелый по коридорам бундестага. Но так довольно часто бывает…

Рёпке почесал переносицу и, подняв кверху указательный палец правой руки, добавил к сказанному:

– Был еще один молодой человек, которому вроде бы стало плохо внизу, на первом этаже. Ему пыталась помочь девушка, но она не выглядела его подругой – видимо, просто проходила мимо. Я к ним подошел, спросив, не нужна ли помощь. Молодой человек ответил отрицательно. Но на всякий случай я проверил у него документы: гражданин ФРГ, зарегистрирован в Берлине, адрес регистрации я потом себе записал – также на всякий случай.

– Вы абсолютно правильно действовали, Рёпке, – покровительственно-начальственным тоном произнес обер-комиссар, – наша с вами обязанность – быть не только на страже закона, проявлять бдительность, но и в равной мере заботу и внимание к гражданам.