Граффити. Роман

– Обращайтесь, если что…

Альберт молчаливо пожал мне руку, что-то явно хотел сказать, но, видно, передумал и, махнув рукой, последовал за коллегой к неприметной невдалеке припаркованной темной машине без опознавательных знаков типа полицейского спецсигнала. Впрочем, он вполне мог быть скрыт под решеткой радиатора либо в салоне, где его при необходимости можно было бы быстро сунуть под ветровое стекло либо водрузить на магнитном основании на крыше.

Проводив полицейских долгим взглядом, я, облегченно вздохнув, вернулся в квартиру.

Но там меня стал мучить вопрос: почему полицейские начали свой визит ко мне с вопроса о том, что я делал вчера поздним вечером и выходил ли я в это время из дома?

И еще: для чего на самом деле их так заинтересовал мой видеорегистратор? И вообще: при чем здесь уголовная полиция?

                                               * * *

Сент-Элизабет, 1 км от Паротти Бэй, Ямайка, Вест-Индия

15 час. 31 мин. восточного стандартного времени

Послеполуденное солнце, казалось, с особым удовольствием просачивалось сквозь щели и дыры шаткой, но тем и привлекательной тростниковой конструкции бара «Пеликан», окруженного спокойными водами Карибского моря.

– Эй, Бинхен, не хочешь искупаться? – Фабиан вот уже полчаса стоял в воде, опираясь ногами на песчаную отмель, а локтями на импровизированный пол-лежанку бара, и, сдвинув солнцезащитные очки на лоб, сверлил взглядом Сабину, начиная с выреза над ее купальником и кончая белыми ступнями ее почти дочерна загорелых ног.

Девушка растянулась на тростниковой решетке, подложив под себя полотенце, наслаждаясь солнцем и неслышным дыханием моря.

– Отстань, Фаби, – лениво проговорила Сабина, на этот раз даже не став выговаривать подельнику за нелюбимое ею обращение, – лучше принеси нам с Луки еще по бутылке Red Stripe.

Лукас сидел на жестких тростниковых прутьях, устроившись рядом с Сабиной и, конечно же, с ноутбуком на коленях. Прислониться спиной для удобства ему было не к чему, поэтому он время от времени покачивался назад и вперед, чтобы как можно дольше удержаться в этой не слишком комфортной позиции.

Фабиан мотнул головой то ли в знак согласия, то ли неудовольствия от полученного приказа, но тем не менее послушно зашагал по отмели к стойке бара, украшенной туристами нехитрыми сувенирами со всего мира. Бармену он просто молча показал три пальца и также без слов получил три бутылки местного ямайского пива.

Луки закрыл ноутбук, зажмурился и шумно выдохнул:

– Всё! Деньги на транзитном счету. Это значит, что они еще сегодня окажутся у нас. Можем планировать наши акции.

Фабиан, ухмыляясь, протянул ему бутылку пива, и Лукас жадно сделал из нее большой глоток.

– Интересно, из чего ямайцы варят пиво? – Лукас вдруг озаботился этим вопросом. – Хмель тут почти не чувствуется, сплошной зерновой вкус…

– Что ты хочешь от американского светлого лагера? Тут и пена жидкая, и она быстро исчезает, – выдал Фабиан мнение эксперта. – Вернешься в Германию, будешь наслаждаться Warsteiner или Bitburger.

– Кстати, а когда мы планируем вернуться домой? – этот вопрос Лукас адресовал уже Сабине, которая, будто отрешившись от всего, продолжала невозмутимо принимать солнечные ванны.

– Бинхен, что скажешь? – Фабиан придвинул бутылку с пивом прямо к бедру Сабины.

Та слегка дернулась от неожиданного соприкосновения с холодным стеклом, потом нехотя приподнялась, взяла бутылку в руки и осторожно отпила из нее совсем чуть-чуть.

– Нам нужно дождаться сигнала из Берлина о том, что с этим мальчиком все получилось. – Сабина поправила свои распущенные медного цвета волосы и отхлебнула еще глоток.

– Ты о том студенте-айтишнике? – как бы между прочим поинтересовался у подруги Фабиан.

– Тише ты! – зашипела, повернувшись к нему, Сабина. – Мы здесь не одни.

– Да кто тут нас поймет, – забасил Фабиан, – да и подслушивающих устройств здесь, в открытом море, точно нет.

Бар «Пеликан» в это время не был переполнен. Его хозяин Флойд Форбс о чем-то болтал с местными приятелями за угловым столиком. Туристы на лодках приезжали, осматривали бар, развешанные по его стенам футболки, флажки, визитные карточки и прочие приветы от их предшественников, ахали, делали фото на память. Правда, лишь немногие из них что-то покупали в баре, зато почти каждый оставлял пару долларов (ямайских побольше, американских поменьше) в большой пивной кружке с портретом Боба Марли, притулившейся на стойке.

Лукас, опустошив бутылку с пивом, вновь открыл свой ноутбук и с головой углубился в него. Не прошло и десяти минут, как он вскричал с торжествующим видом:

– Всё получилось! Он в руках наших друзей, они знают, что с ним делать, пока нас нет. Можем собираться домой, а, Сабина?

Предводительница группы не спеша приподнялась на лежанке, обвела медленным взглядом Фабиана и Лукаса, на лицах которых явно читалось нетерпение, и милостиво кивнула головой:

– Окей, ребята. Пора. Лукас, посмотри, когда следующий рейс «Кондора» из Монтего-Бей в Берлин.

Быстро пробежав пальцами по клавиатуре, Лукас тут же с гордым видом сообщил:

– В следующую среду.

Фабиан на радостях стукнул донышком бутылки по тростниковому настилу и поднял вверх большой палец:

– Сегодня суббота, значит, у нас еще три полных дня! Наедимся под конец омаров на Ямайке!

Сабина, несмотря на свою природную холодность и сдержанность, сочла за лучшее подхватить этот настрой и как бы между прочим сообщила:

– Летим бизнес-классом!

– Ура! – раздался хор голосов обоих мужчин.

Но Сабина их слегка осадила, прагматично заметив:

– Думаю, в экономклассе мест, скорее всего, не будет.

Впрочем, это не помешало Фабиану сходить к стойке бара еще за пивом. Набежала небольшая волна от отчалившей от «Пеликана» лодки с туристами, тростниковые стены и пол бара слегка закачались, а Лукас и Фабиан подумали, что, видимо, пиво Red Stripe и не такое уж водянистое.

У троицы оставалось еще три полных дня, чтобы убедиться в этом.

                                               * * *

Берлин-Далем (Целендорф),

19 час. 14 мин. среднеевропейского

летнего времени

Позвонил Макс:

– Чем занят, гений рекламы?

Голос его звучал, с одной стороны, вроде бы несколько устало, но, с другой, выдавал нетерпение в предвкушении моего, как он явно ожидал, ни к чему не обязывающего ответа на такой ни к чему не обязывающий вопрос типа банального how are you? по-американски и не менее банального I’m fine! из той же оперы.

– Да вот сижу с той задачей, которую ты мне подкинул.

– И как успехи? – с нескрываемой насмешливой интонацией поинтересовался голос в трубке.

– Пока я в процессе… – мне не хотелось признаваться, что в голову мне практически ничего не шло, как я ни старался сосредоточиться на имеющемся в квартире печатном материале и добытом в дополнение к нему из интернета.

– Бросай ты это дело! – нарочито приказным тоном проговорил Макс и тут же, как бы смягчившись, добавил:

– Во всяком случае, на сегодня.

Откровенно говоря, меня уже стал тяготить творческий тупик, в котором я оказался, работая в квартире в окружении аромата парфюма, которому предстояло придумать сногсшибательное название. Почему-то у меня в голове вертелось слово «спотыкач», но оно явно никак не подходило к туалетной воде без каких-либо существенных «градусов», да еще одновременно рассчитанной и на женщин, и на мужчин.

– Что ты хочешь, Макс?

– Хочу вывести тебя в свет! – Макс, судя по паузе в телефонной трубке, чуть призадумался и важно произнес: – Или, иными словами: хочу вытащить тебя на свет божий. Нечего сидеть взаперти, когда снаружи играет лето и девушки одеты так легко, что даже не слишком сильный ветер их может унести куда-то прочь. Безвозвратно…

Я живо представил себе этот нарисованный Максом образ и рассмеялся.

– Вот, уже лучше. Жду тебя через полчаса внизу. – И Макс отключился, не дожидаясь моего ответа.

Господин адвокат приехал на такси, из чего я сделал вывод, что нам предстоит не поход в театр, музей или на концерт, а рутинное возлияние. Впрочем, я совсем не имел ничего против такого времяпрепровождения сегодня. Просто хотелось развеяться, и хорошо, что это сейчас получится, да еще и не одному.

Макс выбрал для такой совместной «разрядки» старинную пивнушку в Шарлоттенбурге Wilhelm Hoeck 1892. Это он мне сказал про возраст заведения, я, конечно, этого не знал, что-то невнятно буркнув насчет того, что никогда здесь раньше не был. И это было правдой.

Пивная, по убранству внутри которой было легко заметить, что она происходит из позапрошлого века, была заполнена почти под завязку. Но Макс, по-видимому, заранее забронировал столик, так что нас сразу провели к нему, бросив веером на стол карточки меню.

– Два больших пива? – спросил дородный усатый официант, глядя куда-то в сторону и выжидательно вытирая руки о зеленый передник. Предложить нам марки пива на выбор, как следовало бы, он явно не собирался.

– Угадал! – широко осклабившись, подтвердил Макс.

Официант тут же умчался к антикварной по виду барной стойке, которую дополнительно украшал старинный кассовый аппарат. В этом интерьере он смотрелся совсем не чужеродно.

Ровно через семь минут мы получили по действительно большому – 500 мл – призывно запотевшему бокалу Berliner Kindl.

– Prost! Zum Wohlsein! – торжественно провозгласил Макс, и мы громко чокнулись бокалами.

Но громким этот звук был, видимо, только для нас. Вокруг было довольно шумно, и, так как мы оказались довольно близко к сидящим за традиционным для таких заведений столом для завсегдатаев, шум достигал наших ушей без особых проблем, во всяком случае, для шума.

В нем были ясно различимы элементы оживленной дискуссии на политические темы. Завсегдатаи, как, вероятно, принято в таких случаях, от души проходились по линии правительства во внутренних и внешних делах.

– Я считаю, что канцлером должен был бы быть не Линус Нёллер из ХСС, а Тобиас Месснер из «Альтернативы»! – прокуренный сиплый голос принадлежал широколицему, темноволосому, обильно потеющему мужчине средних лет с фермерской внешностью, но хитрым прищуром пуговиц-глаз. Одет он был в старенький легкий свитер, из-под которого виднелся один конец воротника рубашки, выпущенный наружу, а другой так и не смог увидеть белый свет.

– Но как он мог стать канцлером, если его партия заняла на выборах второе место после ХСС! Хотя я лично был бы не против, – явно не давая спору разгореться с новой силой, миролюбиво произнес, сдув пену в сторону широколицего, другой завсегдатай, чуть постарше приятеля, с более тонкими чертами лица и спокойной, доброжелательной улыбкой. Джинсы и футболка с каким-то забавным принтом и кожаная куртка, свисавшая почти до самого пола с одной стороны стула, делали члена веселой компании существенно моложе его лет.

Широколицый помотал головой, отряхнув пенные капли с лица, и рассудительно продолжал:

– Смотри сам, сколько всего изменилось у нас за последние годы: ХДС и ХСС разделились на самостоятельные партии в общефедеральном масштабе, «Альтернатива» избавилась от приставки «для Германии», и теперь и в других странах ЕС у нее появились подражатели и даже, можно сказать, тезки. О зеленых и либералах уже почти никто не вспоминает. СДПГ же дышит на ладан, не набрав на последних выборах и 10% голосов. А Месснер сейчас опережает по опросам канцлера, потому что Тобиас молод, умен и готов слушать людей.

– Может, нам тебя, Гюнтер, избрать канцлером? – хохотнув, чокнулся кружкой с широколицым третий участник «переговорного раунда». Он выглядел как типичный белый воротничок с аккуратно зачесанными назад светлыми волосами и внимательными голубыми глазами. Его галстук на светло-голубой сорочке был с элегантной небрежностью распущен, но его костюмный пиджак в идеальном порядке висел на спинке стула. Мужчина старался к ней не прислоняться, видимо, потому что опасался помять пиджак.

Гюнтер опять качнул головой и вытер широкой ладонью пивную пену на губах:

– Нет, я для этого не подхожу: не знаю, как стал бы управляться с бабами в правительстве. От них все беды. И цены из-за них растут…

Немногословный «белый воротничок» тут оживился и, нежно поглаживая правой рукой наполовину опустошенную пивную кружку, согласно закивал головой:

– Это точно! На Октоберфесте литр пива в прошлом году поднялся до 25 немецких евро, а 15 г икры с блинами, драниками и сметаной уже стоили больше 80 немецких евро!

Макс, который, как и я, одно время невольно вслушивался в разговор завсегдатаев по соседству, услышав про икру, откинулся на спинку стула и захохотал:

– Кто про свиную ножку, а кто про икру! Вот вам и классовое расслоение по Марксу!

Это мне напомнило, что надо выбрать что-то из еды. Против тушеной свиной ножки по-берлински с гороховым пюре, кислой капустой и отварным картофелем я, конечно же, не возражал. Макс выбрал немалых размеров венский шницель из телятины с соусом из шампиньонов и яичницей-глазуньей. Все это нам тоже принесли довольно быстро, и мы углубились в нашу высококалорийную трапезу, не забывая изредка прикладываться к пенному напитку.

Оживленная дискуссия за столиком по соседству продолжалась.

Моложавый завсегдатай, вытянув тонкие губы, шумно выдохнул на пенную «корону», так что часть брызг попала на свитер «фермера», но тот этого не заметил, и глубокомысленно заявил:.

– Да, напортачили в свое время наши власти, чуть не погубили собственную страну, раболепствуя перед США. Надо же, решили было официально сделать английский вторым государственным языком в ФРГ, как будто мы какая-то Папуа – Новая Гвинея! Даже русские в свое время в ГДР до этого не додумались…

Свиная ножка на минуту отвлекла мое внимание от экскурсов в недавнюю историю. Подняв глаза, я заметил, что Макс внимательно смотрит на меня, как будто впервые увидел.

– С каких это пор ты интересуешься политикой? – откинувшись на спинку стула и держа вилку перед собой, как будто намереваясь проткнуть меня, а не остатки шницеля на тарелке, заинтересованно спросил приятель.

Я не знал, что ответить, потому что понятия не имел о тех или иных своих склонностях, которыми может обладать или не обладать человек. Согласившись встретиться сегодня с Максом, я втайне рассчитывал, что за разговором в располагающей обстановке пивной мне удастся аккуратно выудить у него какие-либо подробности «моей» жизни.

– А кто же сейчас ею не интересуется? – мне казалось, что этот ответ снимет дальнейшие вопросы со стороны Макса.

– Да, но ты всегда бежал как черт от ладана от всего того, что связано с политикой, не включал телевизор, не читал газет, когда они еще выходили повсеместно в бумажном формате. Пей лучше пиво и доедай свиную ножку, а то остынут. И пиво, и свиная ножка…

Довольный собой, Макс подцепил вилкой последний кусок шницеля на своей тарелке, медленным движением отправил его в рот. Когда со шницелем было покончено, он жестом подозвал официанта и заказал для нас еще два больших пива.

Компания за соседним столом в это время перешла от перемалывания косточек политикам к еще более шумному обсуждению последних футбольных баталий. Правда, меня, как я понял, это совсем не интересовало.

                                               * * *Берлин-Шпандау-Сименсштадт,21 час. 14 мин. среднеевропейскоголетнего времени

Айке Риттер, двадцатидвухлетний студент факультета математики и информатики Свободного университета Берлина, очнулся оттого, что где-то невдалеке над головой с хорошо слышным грохотом пронесся поезд.

Поначалу он подумал, что это ему показалось, но потом характерный железнодорожный шум повторился, и не раз.

«Наверное, надо мной метро», – подумал Айке, и от этой простой мысли, как ему показалось, у него вновь начала раскалываться голова. Он попытался поднять руку, чтобы приложить ладонь ко лбу, как будто она могла облегчить боль, но не сумел этого сделать. Изогнувшись, насколько мог, он увидел, что обе руки его надежно пристегнуты наручниками к какой-то ржавой трубе, проходящей вверху, на уровне головы студента.

Боль, по его ощущению, сверлила и череп, и мозг, и когда Айке пытался пошевелиться, просто подтянуть к себе ноги, как будто молнией пронзала все его тело.

Замерев, он попытался оглядеться. Длинные светло-каштановые волосы, падающие на лоб и частично закрывавшие глаза, не давали ему отчетливо осмотреть помещение, в котором он находился. Из-за скованных над головой рук отбросить чуб назад он не мог, поэтому просто стал мотать головой из стороны в сторону, чтобы таким образом прояснить взор.

Грязноватое, заваленное ржавыми трубами помещение представляло собой полуподвал с рядом железных, проржавленных опор в центре помещения. Из наполовину утопленных в стенах давно не мытых окон слабо пробивался наружный свет и падал на стоящий посредине видавший виды, грубо сколоченный деревянный стол, на котором вразброс валялись какие-то инструменты. Рядом со столом примостились два колченогих стула, на одном из которых сиротливо белела мягкая в масляных по виду пятнах подушка.

Кроме Айке в подвале никого не было.

– Эй, – попробовал прокричать он, хотя из горла вырвался только слабый хрип. Видимо, крепко его огрели сзади на улице, после чего он, видимо, потерял сознание и более или менее пришел в себя только здесь и сейчас.

– Эй, кто-нибудь! Помогите! – со второй попытки голос его чуть окреп, и он очень надеялся, что кто-нибудь его услышит. Хотя поезда, проносившиеся время от времени над головой, этот шанс не делали сколько-нибудь реалистичным.

– Чего орешь? – раздался где-то слева от Айке грубый, слегка надтреснутый, но в то же время явно молодой голос.

Повернув голову, Айке увидел, что к нему приближается парень в черной косухе не по сезону, темно-серых джинсах и черно-белых кроссовках марки Puma. Лицо его было скрыто черной балаклавой. Глаза из-под нее сверлили Айке холодным, жестким взглядом. Походка у него была какая-то развинченная, неровная. Он неуклюже переваливался с ноги на ногу. В руке у него был охотничий по виду нож с выпущенным наружу широким лезвием.

Айке похолодел, внезапно почувствовав на губах капли пота.

– Чего орешь? – повторил парень, остановившись перед пленником. Не выпуская нож из правой руки, левой он слегка потряс трубу над головой Айке и, убедившись, что та прочно закреплена в стене, отступил на шаг.

– Кто вы? Почему я здесь? И где я? – дрожащим голосом спросил Айке.

Первый и второй вопросы парень в балаклаве проигнорировал, а отвечая на третий, отрывисто произнес:

– Где надо! – и собрался было уходить.

Но его остановил слабый голос пленника:

– Дайте мне хотя бы воды!

– Обойдешься!

– Что я вам сделал?!

– Подожди, узнаешь, – и, так же не выпуская ножа из рук, неприветливый незнакомец удалился.

С лязгом за ним захлопнулась железная дверь, судя по звуку, также снабженная массивным железным засовом.

Айке не без труда смог разглядеть время на наручных смарт-часах. Он несколько раз тряс скованной левой рукой, пока на циферблате не загорелись яркие цифры: 22.08. Когда он до этого в последний раз смотрел на часы, они показывали 16.42. Значит, с момента его похищения невдалеке от кампуса Штеглиц-Целендорф прошло пять с половиной часов.

Айке продолжал размышлять, аккуратно поворачиваясь, по возможности, из стороны в сторону, чтобы тело его окончательно не затекло в таком положении: «Большой вопрос: кто эти люди? Зачем я им нужен? Выкуп? Но у меня, сироты из детдома, нет ни родственников, ни богатых друзей, да и сам я простой студент, как говорится, без лишнего гроша в кармане. Будут ли меня искать? И, вообще, уже хочется пить, есть (и не только!), а я даже не могу достать завалявшийся сникерс из брючного кармана…»

И тут, как будто услышав мысли Айке, лязгнул засов, железная дверь отворилась, и перед студентом возник лощеный черноволосый человек лет 35-ти, затянутый в строгий темно-синий костюм, светло-голубую сорочку со сдержанным темно-бордовым галстуком. Он был в модных солнцезащитных очках последней модели от Ray Ban, которые, войдя в помещение, он снял и стал небрежно крутить за одну из дужек в левой руке. Лицо его можно было бы назвать вполне симпатичным, если бы не заметный шрам над дугой правой брови, который придавал ему несколько комичное выражение.

– Хочешь пить? – мягким, ласкающим голосом обратился он к пленнику.

– Отвяжите меня! – вскричал Айке, с надеждой глядя в глаза так не вяжущегося с обстановкой полуподвала стильного незнакомца.

– Пить хочешь? – повторил тот, словно не слыша крика пленника.

– Да, – сдавшись, опустил голову Айке.

– Эдди, принеси бутылку!

Эдди появился тут же, как будто ждал этого приказа. Он оказался тем самым парнем в балаклаве и с ножом, который и сейчас не выпускал из левой руки, а в правой нес, играя, бутылку минеральной воды Franken Brunnen Still.

Парень в костюме, ухмыляясь, вновь водрузил на нос свои Ray Ban, ловко открутил крышку бутылки и поднес ее к лицу Айке.

Студент открыл рот, но «костюм» стал водить бутылкой из стороны в сторону, продолжая ухмыляться и следить за мечущимся вслед за бутылкой взглядом Айке. Но вскоре мучителю эта игра надоела, и он дал, наконец, пленнику напиться.

Выдавив из себя спасибо, Айке облизнул губы и внезапно севшим голосом спросил парня со шрамом:

– Чего вы от меня хотите?

– Верный вопрос! – удовлетворенно хмыкнул тот. – Мы тебя сейчас освободим, ты поедешь с нами и сделаешь там, куда мы приедем, то, что мы тебе скажем. Откажешься – мы оставим тебя здесь и уже за тобой не вернемся. Возможно, когда-нибудь тебя найдут. Но это будет нескоро. Выбирай!

Но выбирать при таком подходе, конечно, было не из чего.

Айке тряхнул головой, пытаясь согнать со лба и глаз челку, и процедил:

– Я поеду с вами…

– Вот и умница, – удовлетворенно кивнул франт и через плечо приказал Эдди: – Отвяжи его!

Парень в косухе вразвалочку подплыл к Айке, со злобной ухмылкой заглянул тому в глаза и освободил пленника от наручников. Для этого ему пришлось, правда, засунуть нож за пояс.

Когда Айке опустил освобожденные от оков руки, у него было такое ощущение, что они живут как бы отдельно от него: чувствительность в них сохранилась в лучшем случае наполовину. Потирая кисти и морщась от неприятной ломоты в руках, студент отделился от стены, но Эдди толкнул его обратно. На немой вопрос Айке он достал из кармана косухи грязную черную тряпку и завязал ею студенту глаза, причем стянул узел на его затылке так туго, что Айке даже охнул. Чужой пот и грязь щипали ему глаза, затрудняли дыхание, но он счел за лучшее промолчать. «Ничего, терпи», – мягкий, обволакивающий голос человека в костюме его не успокоил. Грубо подталкиваемый Эдди, Айке двинулся вслед за незнакомцем.

От свежего воздуха снаружи у парня чуть не закружилась голова, но его быстро втолкнули в какой-то, как он понял, фургон, и машина сдвинулась с места.

Невдалеке Айке отчетливо уловил шум проносящегося мимо поезда.

                                               * * *

Берлин-Панков (Пренцлауэр Берг),

11 час. 32 мин. среднеевропейского

летнего времени

Не знаю, зачем меня туда занесло. Но почему-то захотелось вырваться в этот воскресный день из по-больничному стерильной, по-стариковски консервативной, скучно-традиционалистской атмосферы западной части Берлина. После вечерних посиделок накануне с Максом я не стал брать «свою» машину, а решил воспользоваться городской электричкой.

Другая причина была в том, что утром я прочитал в новостях в смартфоне об очередном многолюдном техношествии в центре Берлина. Оно когда-то называлось здесь Love parade, затем Rave the Planet, а сейчас Save the Planet. Не знаю, насколько оно в состоянии спасти нашу Землю от каких-нибудь новых напастей вселенского масштаба, но избавить город от многих тонн мусора, битых бутылок, мятых банок из-под пива и колы по итогам такого «парада» оно совершенно точно не сможет.

Выйдя из электрички на станции Schönhauser Allee, я направился прямиком в Mauerpark. Вернее, меня буквально понесла туда толпа расхристанных юнцов и полуголых девиц, шумно галдящих, хохочущих, явно наслаждающихся хорошим летним днем на огромной лужайке на холме, где когда-то высилась Берлинская стена. Сейчас от нее там остались небольшие кусочки в качестве напоминания о разделенном прошлом. А сегодня они сплошь покрыты граффити – выплесками души их креативно мыслящих (и аналогично действующих) авторов.

Я успел рассмотреть на ходу крупные губастые мужские и женские негроидные лица и надпись возле одного из них: I don`t trust in Bill Gates, China or USA! Чем-то граффити неотвязно цепляли меня, будто стараясь напомнить о чем-то. Но о чем, это было для меня в тот момент неведомо. С трудом мне удалось, наконец, отвести взгляд от мурала. На меня накатывалась огромная волна звуков: неумолчный людской гомон, какофония жесткого рока от бушующих на открытом воздухе оркестров, радостные детские крики на большой спортивной площадке и нестройный хор посетителей двух пивнушек, также оккупировавших часть «приграничной» лужайки.