Терроризм

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ.

Асфальтовая площадка перед входом в здание аэропорта. На площадке, вместо машин, которые обычно припарковывают как раз в этом месте, прямо на своих сумках и чемоданах расположились многочисленные пассажиры. По их унылым, сгорбившимся позам, а также по лицам, на которых застыла печать безмятежного отчаяния и глухой истерики, можно догадаться, что все они находятся здесь уже очень давно. Скорее всего, эти бедные люди направились в аэропорт, чтобы вылететь по каким–то своим надобностям – кто–то из них отправился в служебную командировку, кто–то – в отпуск, а кому–то, может быть, просто пришло время лететь куда–нибудь… Однако что–то нарушило их планы и заставило всех собравшихся в полёт людей остановиться и замереть на зловещей асфальтовой площадке, превратившейся вдруг в самый настоящий остров невезения. За асфальтовой площадкой, прямо перед стеклянным фасадом здания аэропорта, растянулась цепь по–военному экипированных людей – видимо, как раз потому, что военные, выстроившись в режущую глаз линию, стоят, пассажиры не летят. Оцепление указывает на серёзность происходящего. На площадке и в цепи военных никто не разговаривает; кругом очень тихо, не слышно даже характерного для этого места гула вылетающих и прилетающих самолётов. Депрессивное ощущение паралича, охватившего все звуки и движения жизни, усиливает едва различимый ноющий шорох открывающихся и закрывающихся дверей центрального входа; рядом с этими дверями–на– фотоэлементах стоит охранник из оцепления, – его сюда поставили, и он не может сдвинуться со своего поста, поэтому двери, чутко реагирующие на присутствие в зоне действия фотоэлементов человеческого тела, безостановочно ёрзают туда–сюда, и только если военного снимут из оцепления, двери успокоятся… На асфальтовой площадке появляется новый пассажир. Не обращая ни на кого внимания, он чётко чеканит шаг, направляясь прямо на военного, застывшего у входа, вернее, это только кажется, что ничего не ведающий пассажир надвигается на человека в форме, на самом деле, он просто идёт к двери, которую военный заклинил своим биополем. Пассажиру, видимо, хорошо знаком этот путь, – он передвигается как бы интуитивно, глядя не вокруг, а в себя, и поэтому не замечает в окружающем ничего странного…

Человек в военной форме: Аэропорт закрыт.

Пассажир: Позвольте?

Человек в военной форме: Аэропорт закрыт.

Пассажир: Но у меня рейс, через двадцать минут я должен лететь.

Человек в военной форме: Ваши документы.

Пассажир: Вот, пожалуйста, вот билет, вот паспорт… (Суетится, передаёт военному билет и паспорт, – тот изучает их, передаёт обратно).

Человек в военной форме: Аэропорт закрыт.

Пассажир: А как я полечу?

Человек в военной форме молчит, сосредоточенно и сурово смотрит как бы сквозь пассажира.

Пассажир: Послушайте, вы, наверное, устали уже всем объяснять, почему туда никого не пускают – но, видите ли, я не в курсе. Я купил билет неделю назад, и никто меня не предупредил, что вот так – раз – и всё может отмениться, потому что вдруг закрыли аэропорт. Потрудитесь, пожалуйста, мне ответить на мои вполне законные вопросы…

Человек в военной форме: Аэропорт заминирован. Все рейсы отложены на неопределённое время. Закончится операция по разминированию – вы пройдёте в аэропорт.

Пассажир: В аэропорт я пройду, – но это уже не будет иметь никакого смысла… Чёрт знает что происходит… Аэропорт заминирован… А когда вы его, мда… Зачем? (Пассажир бормочет что–то ещё, отходя в сторону от военного и присаживаясь на свой чемодан рядом с другими ожидающими).

Пассажир (обращается к соседу, восседающему на клетчатом чемодане): Вы знаете, что происходит?

Пассажир 1 (смотрит на небо, щурится): Конечно… аэропорт заминирован…

Пассажир: Зачем… в смысле, что – кто–то должен был прилететь, или улететь, кто–то очень, кого… на кого можно сделать покушение… политик, учёный?

Пасажир 1 (обращается к Пассажиру 2, который так, без багажа, сидит прямо на асфальте, и то, что он, вообще, – пассажир, можно предположить только потому, что он, как и остальные, ждёт, когда откроют аэропорт): Вы политик?

Пассажир 2: Нет.

Пассажир 1: Учёный?

Пассажир 2: Нет.

Пассажир 1: Странно, вы единственный здесь из всех, кто более менее похож на политика или учёного…

Пассажир 2: Почему?

Пассажир 1: Потому что у вас нет багажа.

Пассажир 2: Ну и что?

Пассажир 1: Нет багажа, значит ничего вас не беспокоит – вам его доставят, или он вам, вообще, не нужен, потому что вы настолько заняты политикой или учёностью, что ни о чём другом не думаете…

Пассажир 2: Не думаю, но я не политик, и не учёный.

Пассажир 1: А вы достойны покушения?

Пассажир 2: Не знаю…

Пассажир 1: Ну, как, вот из–за вас могли бы заминировать аэропорт?

Пассажир 2 (нервно): А с чего вы взяли, что аэропорт заминирован?

Пассажир 1 (с иронией): Сам догадался.

Пассажир: Вообще–то, военные так сказали…

Пассажир 1 и Пассажир 2 (хором): Военные сказали?

Пассажир: Да, мне только что, сказали…

Пассажир 2: А я от них ничего такого не слышал… Я просто знаю, что кто–то оставил багаж на взлётной полосе. Сейчас сапёры пытаются узнать, что там. Пока узнают – все рейсы отменили, аэропорт закрыли…

Пассажир: И всё из–за какого–то багажа?!

Пассажир 2: Конечно… из–за какого–то! Там может быть всё, что угодно. Все могут взлететь на воздух. И наивно предполагать, что аэропорт заминировали ради политика, или учёного. Заминировали ради всех, ради всех, кто сейчас здесь сидит, потому что когда гибнут невинные простые ничем невыдающиеся люди – это ещё страшнее, чем погиб бы какой–нибудь значительный человек. Если гибнут самые обыкновенные, и, знаете, так, часто и помногу, гибнут не на войне, а прямо в домах, в самолётах, или по пути на работу, то всё в государстве меняется само по себе, и политики со своей никчемной политикой, и учёные с их учёностью отправляются к чёрту…

Пассажир: К чёрту?..

Пассажир 2: Да, к чёрту, потому что никто и ничто не может управлять миром, где так часто гибнут обыкновенные люди, – часто и помногу…

Пассажир 1: Да, действительно, зачем охотиться за хорошо охраняемыми людьми, когда можно так запросто убить идею, или смысл – ведь их никто не охраняет… Смысл и идея всей жизни – в людях, во всех нас, но нас–то никто не охраняет! Даже сейчас охраняют аэропорт, а не нас!

Пассажир 2: Всегда страдают невинные…

Пассажир 1: Да, невинные страдают всегда… (Произнося эти фразы, Пассажир 2 и Пассажир 1 картинно мотают головами).

Пассажир 2: Хотя так или иначе все в чём–то виноваты…

Пассажир 1: Но это ещё не повод, чтобы подкладывать подо всех мины!

Пассажир: Подождите, а с чего вы взяли, что там, действительно, в этих сумках что–то такое, что взорвётся?

Пассажир 1: Сейчас это выясняют, мы ничего не утверждаем, мы просто рассуждаем, а они (показывает на военных, стоящих в оцеплении) , они – выясняют…

Пассажир 2: Но, в любом случае, – это уже взорвалось.

Пассажир 1: Да. Да. Взорвалось.

Пассажир: Как это? (Картинно оглядывается по сторонам). А где же тогда дым, осколки, руины? Где?

Пассажир 1: Это всё внутри.

Пассажир: Внутри?

Пассажир 1: Да, внутри всех, кто здесь сейчас сидит, – и кто не пускает нас (показывает на военных) … Этих людей в оцеплении, их ведь от чего–то оторвали, от какой–то своей жизни… заставили волноваться, нервничать, хоть они и делают вид, что им не страшно, но холодок внутри, знаете, сквознячок такой липкий – нет–нет, да и пробежит у них, я вижу… Всем здесь уже что–то сломали, вынудили думать совсем о другом… И вот что с этим делать?! А?!

Пассажир 2: А те, кто в данный момент там, на взлётной полосе, они, вообще, жизнью рискуют – сумки эти открывают – там три чемодана, и в каждом, – в каждом может быть взрывчатка!

Пассажир 1: В каждом?

Пассажир 2: Не исключено! Ухнет так, что даже нас здесь может осколками засыпать!

Пассажир:Вы, видимо, давно тут сидите, у вас уже просто внутри накипело, и вы, наверное, друг друга понимаете с полуслова, – так слаженно вы мне всё обрисовываете!

Пассажир 2 (как–будто испугавшись): Слаженно?

Пассажир 1 (с издёвкой): Слаженно!

После этого все долго молчат.

Пассажир: Сколько времени?

Пассажир 1: А какое это сейчас имеет значение? Всё равно никто никуда не успеет. Вам куда нужно было успеть?

Пассажир: Какая разница? Мне просто нужно было успеть. Я хотел перелететь из этого места в другое… По работе, встретиться… Здесь меня проводили, жена собрала чемодан, проводила и будет ждать завтра, там меня будут ждать через три часа, но там я, видимо, не буду через три часа…

Пассажир 1: Не будете!

Пассажир 2: Нет, не будете!

Пассажир: То есть, получается, я всюду опоздал! Как же быть?

Пассажир 1: Как быть?

Пассажир 2: Если всё взорвётся – мы ещё долго не улетим, пока всё починят…

Пассажир 1: Да мы тогда, вообще, не улетим!

Пассажир 2: Если разминируют, то всё равно не сразу полетим…

Пассажир 1: Да?

Пассажир 2: Часа два–три пока перераспределят графики вылетов, всё ведь сдвинулось…

Пассажир: Лишь бы ничего не взорвалось – мне во что бы то ни стало нужно оказаться, нужно оказаться…

Пассажир 1: Окажитесь. Часов через шесть – самое раннее, если вот прямо сейчас разминируют…

Пассажир: Ужас, безумие – что за время наступило, нигде не чувствуешь себя защищённым, только дома теперь…

Пассажир 1: Дома?

Пассажир: Только дома, теперь…

Пассажир 2: Дома?..

Пассажир 1: Держитесь!

Пассажир: В смысле?

Пассажир 1: Ну, кто знает, чем теперь всё обернётся! Вот вы знаете, чем обернулась конкуренция?

Пассажир: Конкуренция? На производстве?

Пассажир 1: Да хоть где! Когда кто–то хочет доказать другим, что он лучше, чем есть на самом деле, – невинная идея, не правда ли, а чем обернулась?

Пассажир: Да чем, чем она обернулась?!

Пассажир 2: Конкуренция обернулась проблемой выбора! Раз есть что–то другое, почему бы не выбрать это что–то другое? Выбрать – значит, отказаться, – ужас!

Пассажир 1: В принципе, да, верно, проблема выбора есть, – хотя, говорят, у «Пепси–Колы» и у «Кока–Колы» – один хозяин, и вся эта их конкуренция – просто хитрый трюк! Не купят одно – обязательно купят другое, – а хозяину от всего прибыль, потому что всё – его! Всё!

Пассажир 2: Да–да, да–да… И поэтому проблема выбора – скорее всего, замороченная проблема, липовая! Всё уже решено. Даже сейчас.

Пассажир: Сейчас?

Пассажир 1: Конечно. Вот у меня всё закипает внутри, я еле себя сдерживаю, чтобы не кинуться на кого–нибудь, потому что я опаздываю, я не успеваю, и вообще, я мог погибнуть – хорошо эти сумки на взлётной полосе вовремя обнаружили! И у меня, на самом деле, совсем нет выбора! Я должен сидеть и ждать, когда всё это безумие закончится! Я должен участвовать в этом!

Пассажир: А у меня есть выбор!

Пассажир 2: Да?

Пассажир: Да. Я вернусь домой. А потом, когда здесь всё закончится, я приеду снова и полечу. А сейчас я вернусь домой, потому что ждать здесь я не хочу, меня это не касается, пусть здесь происходит всё, что угодно. Я пережду дома, мне поменяют билет, – авиакомпания возместит издержки, и всё равно я попаду, куда хотел, с опозданием, но попаду, – и это не имеет никакого значения – вовремя, или нет, – потому что у меня уважительная причина, – пусть включат телевизор и узнают, что у меня уважительная причина, – и я пережду дома.

Пассажир 2: Вы, прямо, сами себя лечите!

Пассажир 1: Думаете, поможет?

Пассажир (бормочет): Аэропорт заминирован, поеду домой. Буду через час – максимум. Всё… всё – еду!

Пассажир 1: Всё–таки поедете домой?

Пассажир: Да, здесь находиться нет никакого смысла, этот цирк надолго!

Пассажир 2: Надолго.

Пассажир: Прощайте.

Пассажир 1: Но, вы же вернётесь?

Пассажир: Вернусь, конечно, сегодня всё равно полечу!

Пассажир 1: Ну, тогда, до–свидания!

Пассажир: До–свидания?

Пассажир 1: Когда этот цирк закончится, начнётся другой, – наверняка, знаете, запихают всех в один самолёт, и он будет нас развозить со скоростью звука… кому куда надо…

Пассажир: Я не понимаю ни ваших шуток, ни, вообще, смысла всех этих слов, – ну зачем нужно сейчас шутить!

Пассажир 2: А что, – ждёт вас?

Пассажир: Кто?

Пассажир 2: Ну, куда вы сейчас едете? Там? Если не ждёт, может, останетесь?

Пассажир: Устрою сюрприз! (Собирается уходить).

Пассажир 2: До–свидания!

Пассажир уходит, Пассажир 1 и Пассажир 2 остаются сидеть и ждать.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ.

Спальня в типовой квартире. В центре – большая кровать, чуть сбоку – шкаф с зеркалом; у кровати – тумбочки, светильники; на одной из тумбочек – телефон. В кровати мужчина и женщина.

Женщина: Мне плохо… (вот–вот заплачет).

Мужчина: Ой, вот только этого не надо, не надо! Ну что такое, а? Что это – прилив чувств, воспоминания тебя какие–то мучают… Что заставляет тебя плакать, когда для этого нет никакого повода?

Женщина: Не знаю, так плохо, мутно, как будто я – грязная пепельница.

Мужчина: Грязная пепельница…

Женщина: Не знаю, вот, это, действительно, когда долго воздерживаешься, кажется, что всё будет особенным именно с этим мужчиной, или, вообще, с мужчиной, ждёшь, фантазируешь, а когда всё случается, вот уже через секунду, вдруг такая пустота накатывает, а тут ещё, вобще, всё вместе…

Мужчина: Ты больная, что ли, ты, вообще, просто, – так нельзя!

Женщина: Не знаю, но самое сложное – перетерпеть вот эти первые секунды, минуты. Дальше, когда опять захочется, легче будет… (вдруг кричит) и всё опять по новой! По новой!

Мужчина: Ты психопатка, как с тобой муж живёт?

Женщина: По привычке!

Мужчина: По привычке… живёт по привычке, а у тебя эти истерики тоже по привычке, или ты специально для меня весь этот цирк с конями приготовила?..

Женщина: Для тебя, для тебя… сейчас всё пройдёт… Ты как?

Мужчина: Я нормально, могу повторить…

Женщина: Ужас, ну найди, найди какое–нибудь другое слово, ты убить меня хочешь!

Мужчина (картинно, со слегка плаксивой интонацией читает стихотворение):

Женщина: Перестань!

Мужчина: Не знаю, мне со школы помогает. Читаешь про себя, или вслух – время летит, и ты думаешь про эти колосья, а совсем не о том, что тебя раздражает, совсем не о том… просто колосья… там дальше ещё интересней, там как бы эти колосья, они ждут крестьянина, который их не вспахал, или не сжал, там, в общем, они ждут, зовут его, и тут им отвечает, что–ли, голос свыше, он говорит им, прямо этим колосьям:

Женщина (поворачивается вплотную к мужчине и, вдруг, ложится на него сверху – то, как порывисто и в то же время кокетливо она это делает, говорит о её резко изменившемся настроении): Хочешь, свяжи меня?!

Мужчина: Связать… а чем, я без ремня – мужниным ремнём?

Женщина: Он тоже без ремня ходит… А, свяжи меня колготками!

Мужчина: Колготками?

Женщина: Да, возьми их в шкафу, а я как будто без сознания (скатывается с мужчины и ногами выпихивает его с кровати, – мужчина падает на пол), без сознания лежу тут, а ты, пока я без сознания, – свяжешь меня, а я сразу же очнусь, но уже поздно, и ты будешь уже полностью владеть мной, а я бессильно подчинюсь тебе!

Мужчина (ползёт к шкафу): А колготки не порвутся?

Женщина: Не порвутся (принимает позу отключившейся – в силу каких–то своих внутренних причин – женщины). Давай, они там, в шкафу, в среднем ящике!

Голый мужчина встаёт перед шкафом, открывает дверцу – перед ним множество выдвижных ящиков с бельём; мужчина выдвигает один, другой, бегло осматривает ящики, не обнаружив ничего капронового, садится на пол, решая начать более тщательные поиски колготок снизу.

Мужчина (вытягивая из ящика носки): У твоего мужа длинные носки (читает вышитую на носках надпись) – «Carpenter», карпентер, – длинные какие – может, ими тебя связать?

Женщина: Они могут быть грязными, он всегда без разбора кидает их ко всему остальному.

Мужчина: Ко всему остальному… (подносит носки к носу, вдыхает)… Грязные… (ещё раз подносит)… Странный запах…

Женщина: Ой, ну это невыносимо, давай бестрее! (Как бы отключается).

Мужчина: У тебя беспорядок страшный…

Женщина (выходя из «отключки»; раздражённо): За своей женой следи, а для меня этот беспорядок – порядок!

Мужчина (достаёт из ящика плавки женщины, подносит их к носу): Странно, у тебя бельё пахнет, как носки мужа!

Женщина (вспыхивает): Он что их к моему белью кинул?!

Мужчина: Нет, они в другом ящике, но запах – тот же.

Женщина: Ну–ка!

Мужчина кидает в кровать женщине её плавки и длинные носки «Carpenter». Женщина нюхает сначала плавки, потом носки мужа.

Женщина: Странно… они точно не вместе лежали?

Мужчина: Да точно, – вот здесь всё твоё (показывает на один из средних ящиков) , здесь его (показывает на другой, расположенный выше), а носки эти, вообще, здесь были (показывает на самый нижний ящик).

Женщина: Не знаю, наверное, это от шкафа…

Мужчина: От шкафа?

Женщина: Да, запах дерева…

Мужчина: Дерева…

Женщина (кидает носки и плавки мужчине): Положи их обратно, и давай уже перестань тут всё обнюхивать! В конце концов, займись делом!

Мужчина (переходит к другому отсеку шкафа, открывает его; перед ним забитое одеждой пространство; одежда навалена кучей, поднимающейся до самого верха шкафа): У тебя полный шкаф!

Женщина: И что?

Мужчина (вытягивая из вороха одежды скрученные и измятые колготки, затем другие, – и так – пять или шесть пар): Это плохо!

Женщина: Почему?

Мужчина: Если муж вернётся, – мне некуда будет спрятаться!

Женщина: Он не вернётся!

Мужчина: Совсем?

Женщина: Он вернётся завтра!

Мужчина: Всё–таки надо было встретиться, когда он уже точно был бы в воздухе, или уже там, куда полетел, на месте, он бы тебе позвонил, что, мол, всё, долетел, и тут только мне и надо было придти, а так как–то не по уму… я сидел на скамейке и ждал, когда он выйдет, уйдёт, исчезнет (подходит к кровати, забирается на неё; продолжая говорить, принимается вязать женщине руки) – у меня тоже были фантазии, – как я ворвусь, начну с тобой заниматься любовью, и я, вообще, вне вот этого всего, как обычно, знаешь, чужой жене говорят: «а ты его целовала перед уходом? а вот он тебя обнимал вот только что?» – мне это неинтересно, потому что каждый из нас занимается тем, чем хочет, – и у меня тоже спад и пустота сразу, как кончаю, и потом опять хочется, а потом хочется есть – это ужасно обычно как–то, даже то, что ты чужая жена, и то, что я тебя связываю, ноги связывать?

Женщина (на мгновение как бы приходя в себя и тут же снова «отключаясь»): Да.

Мужчина (продолжая говорить и связывать): Мне совсем не хочется думать об этом, мне хочется представлять, что да – что–то непознанное и страшно интересное лежит передо мною, связанное, и сейчас я надругаюсь над ним, и ничего мне за это не будет, потому что, в принципе, всё по обоюдному согласию, хотя это вынесено за скобки (связав женщине ноги, мужчина ложится на неё; некоторое время не двигается, затем начинает половой акт), и я знаю, что я был бы гораздо счастливее, если бы у меня, действительно, была бы какая–то такая мания кого–нибудь связывать и получать от этого наслаждение, или, нюхать втихаря чьё–нибудь бельё или носки, и так беззаветно отдаваться этому делу, что кончать только от одной мысли, что вот сейчас я понюхаю что–то интимное, чужое… Я был бы счастлив от этого, но мне всё это не нравится, я не могу ничем таким увлечься, и, вообще, я понял, что у меня каждая частица моего тела отделена от другой и живёт своей, не понятной всему остальному организму жизнью, – всё разное, а иногда, вообще, одна часть меня терроризирует другую, да… а вот сейчас моё сознание издевается над всем, что должно доставлять мне сексуальное удовольствие, то есть вот я трусь об тебя – и никакого удовольствия, потому что я, как в скафандре, и то, что у меня стоит, и то, что я, наверное, через полторы минуты кончу, – это всё по памяти, но с каждым таким терактом моего сознания я подхожу к тому, что совсем всё забуду, и первое, что меня ждёт, – превращение в импотента, потом – дальше и дальше, и если мне вдруг не понравится запах чьего–нибудь белья, то мне конец… конец… конец… (кончает).

Женщина: У меня онемело всё…

Мужчина: От колготок? Развязать?

Женщина: От слов твоих, они, я не знаю, как кандалы…

Мужчина: Понятно…

Женщина: Ты, оказывается, хуже, чем я. Мне, просто, было плохо, и я хотела испортить настроение тебе, передать свою заразу – а ты сам тот ещё сверчок, ты, вообще, безнадёжен… Развяжи меня.