Где лучше?
- -
- 100%
- +
– Вон Наде катушку ниток принес.
Надежда покраснела.
– Экая скряга! – сказала Анна Петровна.
Минут пять все молчали. В кухне было тихо, только мальчик фыркал носом да Анна Петровна плескала водой; из соседней комнаты слышался храп.
– Много ли было сегодня? – опять спросила Анна Петровна, обращаясь к дочерям.
– Да все те же. Мясоедов съезжает от нас, – сказала Вера и взглянула на сестру.
Щеки Надежды покраснели, и она еще ниже нагнулась.
– Ну, и с богом. И так надоел со своей скрипкой. Я ему давно хотела отказать, да только ради бедности держала.
– Он, мамаша, вовсе не беден, – проговорила робко, но с заметным волнением Надежда.
– Ну, это еще неизвестно.
– У него всегда есть деньги, и он всегда трезвый.
– Ну уж!.. Все-таки пусть съезжает. Не забыть мне, как он однажды нагрубил мне за то, что не велела ему пилить в то время, когда Петр Иваныч спал.
– Петр Иваныч не в свою квартиру пришел.
– Все-таки он нам близок.
– Я бы на вашем месте давно ему дверь показала.
– Что такое? – строго спросила Анна Петровна.
– То, что он мазурик.
Анна Петровна подошла к Надежде и ударила ее по щеке ладонью.
– Мамаша, – проговорила Вера, встав и подойдя к матери, которая собиралась влепить Надежде другую оплеуху.
– Ах ты, негодная!.. Человек платит нам деньги, сватается за вас… А она… Что, мне долго еще кормить-то вас? – проговорила запальчиво Анна Петровна, ежеминутно мигая.
– Я сама себе заработываю хлеб, – начала Надежда.
– Молчать!.. Сука!..
Надежда заплакала; Анна Петровна присела на стул, подперла левую щеку рукой и стала ворчать. Это ворчание заключалось в том, что у нее дочери хотя и дворянки, но девицы очень неблагодарные, грубые, как мужички. Иные давно бы уже успели завлечь такого жениха, как Петр Иваныч, и выйти за него замуж, а они заставляют Петра Иваныча ждать, тянут время, говорят про него бог знает какие вещи, чего в старые годы и думать даже было непозволительно. Пока она ворчала вполголоса, дочери молчали, точно она говорила не им и не об них, точно все это им было уже несколько раз говорено. Надежда не плакала, но по лицу ее заметно было, что она, если бы было можно, вскочила бы и убежала; Вера шила по-прежнему, и по глазам ее заметно было, что она что-то соображала.
В кухню вошел молодой человек с темно-русыми волосами, с маленькими усами, с лицом, изобличавшим в нем чахоточного человека. На нем надет был красный кашемировый халат.
– Потрудитесь поставить самовар, – сказал он Анне Петровне.
Та приказала Пелагее Прохоровне поставить самовар и вежливо спросила молодого человека:
– Вы, я слышала, съезжаете?
– А! уже это довели до вашего сведения… Да, мне казенная квартира вышла по жребию.
– А! Жаль! Человек вы хороший!
– Благодарю за комплимент. Мне и самому не хотелось съезжать по некоторым причинам… – Он кашлянул в кулак и взглянул на Надежду Александровну, щеки которой покраснели.
– Кухарку изволили нанять? – спросил молодой человек, которому, как видно, хотелось посидеть в кухне.
– Да, как видите. А ты еще здесь? – обратилась вдруг хозяйка к мальчику, точно этот мальчик до сих пор не существовал в кухне.
– Куда ж я пойду без паспорта? – проговорил мальчик резко-охриплым голосом, который изобличал в нем девятнадцатилетнего мальчугана, а не десятилетнего.
– Слышите, как отвечает? – сказала Анна Петровна жильцу с удивлением.
– Сс! Да, он немного груб.
– Нет, он постоянно груб. Я бы его ни одной минуты не держала у себя, да надо кухарку познакомить с господами; ведь она не знает, куда нужно носить кушанье.
– Так, так, – заметил чиновник.
Чиновнику говорить было не о чем. Он было вынул из бокового кармана папиросницу, но только повертел ее в руках. Анна Петровна учила кухарку, как ставить самовар. Надежда нагнулась еще ниже к работе и точно боялась поднять голову; Вера несколько раз поправляла ладонями свои волосы и важно взглядывала на чиновника.
– Ну… я пойду. До свидания! – сказал вдруг чиновник и ушел. Через пять минут он в своей комнате настроивал скрипку.
Когда он ушел, Вера Александровна вдруг захохотала.
– Вот образованность! – проговорила она сквозь смех. – Ты, Надя, заметила, что он пришел в туфлях и на правой ноге у него туфля разодравши?
– Очень нужно мне замечать! – сказала та сердито.
– Ах ты, наказанье! Опять запилил! – проговорила отчаянно Анна Петровна и вскочила на ноги. – Кухарка! Поди-ка скажи ему, чтобы он не играл, – сказала она Пелагее Прохоровне.
Пелагее Прохоровне это приказание показалось странным, и она подумала сперва, что ее хозяйка дурит.
– Ну, что ж ты стоишь? двадцать раз тебе, что ли, надо приказывать?
– Да как… – начала было Пелагея Прохоровна, но в это время что-то затрещало в соседней комнате, и оттуда вышел майор.
Если бы этому майору пришла фантазия нарядиться в башкирский малахай и серый войлочный зипун, опоясав его ремнем и заткнув за ремень нагайку, никто бы в нем не узнал русского человека; он даже и теперь, в своем майорском сюртуке, походил скорее на отъевшегося кондуктора железной дороги из башкир.
Он вошел в кухню, тряхнул правой рукой, заглянул на полку одним глазом, нюхнул воздух и сел на стул, растопырив ноги и сделав руки фертом.
– Славно выспался, – проговорил он охриплым голосом и уставил на Веру глаза, точно бульдог.
– Я думаю, этот прохвост помешал со скрипкой?
– А! – промычал майор, вопросительно повернув голову и уставив глаза на Анну Петровну.
В этом взгляде так и замечалося, что майор не любил часто ворочать голову.
Анна Петровна повторила свои слова.
– Ну, дак что ж? Пусть пилит… Мне какое деле, – проговорил нехотя майор.
Все молчали. Девицы, казалось, тяготились бульдожьими глазами майора; майор сопел.
– Вы что же удрали от меня? – спросил вдруг майор, глядя на Веру.
– Еще бы не уйти! Вы напились пива-то и нас лезете угощать, – сказала Надежда.
– А! Угощать, говорите, лезу… А! – улыбаясь, говорил майор.
– Бутылок десять, кажется, выпили. Колька! сколько ты покупал бутылок? – спросила мальчика Вера. Майор тоже повторил этот вопрос.
– Только восемь; а в прошлый я шесть раз бегал; бутылок двадцать выпили, – ответил мальчик.
– Ах, ты!.. Ты с пивом и арифметике выучился!
– Ну, что вы тут сидите! Идите в комнату! – сказала Анна Петровна.
– А надо еще пива купить! не купили?
– Нет.
– Што! Брр!!. Вас все нужно учить…
– Ну-ну! Идите-ка в комнату.
– Ой!.. А я еще и не пойду один-то… Вы здесь, и я здесь; вы там, и я там; где вы, там и я, – проговорил майор, мотнув головою, и захохотал.
– Ну, а вы-то что глаза тут портите! Уж темно становится.
– Да, в жмурки можно играть, – проговорил майор, встал, махнул рукой, поглядел одним глазом на полку и заковылял в коридорчик.
Девицы пошли за ним. Анна Петровна пошла к жильцу унимать, чтобы не пилил на скрипке.
– Экая махина! – проговорила Пелагея Прохоровна, когда в кухне остались мальчик и она.
– Здоров! Этта как-то смазал Надежду Александровну, так цельный месяц она провалялась.
– Отец, што ли, ихной?
– Отец! любовник ейной!
– Што ты врешь!
– Я правду говорю, не маленький. Слава богу, мне девятнадцатый год.
– Ох ты хвастушка! – Пелагея Прохоровна захохотала.
– Помереть сейчас… У меня и невеста есть.
И Пелагея Прохоровна захохотала пуще прежнего.
Вошла хозяйка.
– Это што за смех! Уж не любезничаете ли вы?
– Да вон он говорит, ему девятнадцатый год и невеста есть! – проговорила, смеясь, Пелагея Прохоровна.
– Вот как! – И Анна Петровна захохотала и со смехом пошла в комнату, откуда пришли вместе с нею майор и дочери ее.
– Невеста, говоришь, есть? – проговорил, хохоча, майор, подняв мальчика.
– Што ж такое?
– И свадьба скоро?
– Не по-вашему.
– Не по-нашему, говоришь? Молодец! Умница!.. Женишок!!! Скажите! а мы и не знали, что у нас жених есть… Кто же твоя невеста?
– Это уж мое дело.
– Конечно! Конечно! Про это не говорят… Скажите пожалуйста! А! Брр!!. И приданое есть?.. Ах ты, каналья!
Мальчик рванулся и выскочил в сени. Майор минуты две держал руку в том положении, как он ею поддерживал мальчика. Он глядел в потолок, тогда как Анна Петровна побежала в сени догонять мальчика. Девицы хохотали. Но больше всех хохотала Пелагея Прохоровна, которую чрезвычайно смешила вся фигура майора.
– Каков?! Бр!!. Скажите! – сердито говорил майор.
– Выскочил! – говорила, смеясь, Вера. – А еще хвастались: шашкой по десяти человек сразу в Польше убивали!
– Я?! – проговорил запальчиво майор и двинулся.
Девицы взвизгнули и убежали в комнату. Майор заковылял за ними.
Несколько минут из комнаты слышался хохот девиц и визг Веры Александровны.
Пришел тот жилец, который просил самовар.
– Что же самовар?
– Ой, барин, тут не до самовару… Тут у нас комедия; ох ты, господи! – хохотала Пелагея Прохоровна.
– Ну, подай самовар!
Пришла Анна Петровна запыхавшись и объявила, что мальчишка исчез.
Майор сидел у Анны Петровны до двух часов. Сперва он играл в карты с Верой и Надеждой, потом выпил четыре бутылки пива и пел непонятные для Пелагеи Прохоровны романсы. Сели опять играть в карты; но майор скоро заспорил, обругал всех сволочами, уронил стул и ушел, грозя всем перебить скулы. Чахоточный жилец еще после чаю ушел, сказав, что он сегодня домой не придет, а у другого жильца было двое гостей, для которых Пелагея Прохоровна два раза бегала в кабак за водкой и которые, попев и пошумев немного, скоро уснули в комнате жильца, где попало.
V. Которая вкратце объясняет отношения майора к дочерям кухмистерши Овчинниковой
Майор Петр Иваныч Филимонов стал известен в Мокрой улице года с четыре, с тех пор как он, пересмотрев в этой улице несколько комнат, проклиная Большую Садовую, Гороховую, обе Подьяческие, все три Мещанские улицы – за треск, за прокислый воздух, за то, что там он большею частию нарывался на немок-хозяек, которые будто бы лупили с него большие деньги и не уважали его майорскую особу. Он водворился в мезонине, нанимаемом вдовою-полковницею, доживавшею в то время седьмой десяток. Комната у майора была большая, светлая; кровать его была занавешена; окна выходили в огород, и поэтому он мог вволю наслаждаться пением петухов, мяуканьем кошек и лаем собак; полковница была старушка добрая, прислуга у нее была послушная. Зажил майор хорошо. Но через четыре месяца ему сделалось скучно. Делать нечего: считать деньги надоело, писать и читать он не любит, я идти никуда не хочется. Придет он к полковнице, сядет против нее. Полковница, в огромных очках и огромном чепчике, вяжет чулок и что-то нашептывает; в комнате у ней накурено ладаном. Она успела уже выведать от майора все его прошлое и настоящее, так же, как и он в четыре месяца выведал от нее не-только настоящее и прошедшее, но и будущее, которое состояло в том, что полковница ежедневно ждала себе смерти, тогда как майор ни за что не желал умереть и не знал только, что делать ему завтра. Не о чем даже было и говорить. Новостей в Мокрой улице так мало, что о них довольно поговорить с четверть часа. Полковница вяжет, майор сидит, смотрит на полковницу, и в голове его вертится только одна мысль: умрешь! И он силится развить эту мысль, но и развивать тут нечего: «Умрешь – и все тут, а мы поживем».
– Черт ее дери – скуку! – сказал однажды майор.
– На службу бы вам поступить! – сказала на это полковница.
– Баста!.. Будет: с одного вола двух шкур не дерут.
– Гулять бы не то шли.
– Сапоги драть?!
– Ну, пасьянс бы…
– Это по-немецки?.. А я их терпеть не могу. Я под Севастополем их палашом по пятнадцати человек сразу рубил.
– Да вовсе вы с немцами тогда, кажется, не воевали!
– Так-то оно так… Только что немец, что француз – все не русские. Вот что я вам доложу!
– Ну, не то женились бы!
– А? Отлично… Но боюсь…
– Чего?
– Толст я очень и силен. Меня в полку называли Ильей Муромцем. Боюсь!
– Ну, вы как-нибудь… А вам надо жениться… Дети будут, заботы будут, хлопоты, возня…
Полковница просветила майора. Стал он теперь думать, что, в самом деле, толстота его не мешает жениться, а рукам можно и не давать воли. Но вот что его сбивало с толку: уживется ли он с женой – и какая такая будет у него жена? И он опять обратился за советом к просветительнице.
– Это дело вкуса, – сказала полковница.
– А именно?
– Надо, чтобы она вам понравилась и имела капитал.
– Так, так. Капитал чтобы имела… ну, чтобы повиновалась…
– И чтобы хозяйкой была, – добавила полковница.
Майор задумался. Он привык к одинокой жизни, привык сам покупать, платить и получать деньги. На своем веку он немало имел любовниц, но уже годов с десять отстал от этого, вследствие какой-то нехорошей истории. Этих любовниц он не любил, не доверял им, а просто сорил деньги. Теперь, остепенившись, он должен, как говорит полковница, завести хозяйку, а хозяйка, по его понятию, значила то же, что и всякая квартирная хозяйка. Он ужасался, что его оберут, опоят и отравят. Он сообщил это полковнице, но та разъяснила, что жена может и свои деньги иметь. Майор несколько успокоился, но его затрудняло теперь то, какая у него должна быть жена: равных с ним лет или молодая, толстая или тоненькая, высокая или низенькая, грамотная или неграмотная.
– Да где взять невесту?
– Мало ли у нас невест? – сказала полковница.
– Но я их не вижу.
– Вы думаете, они сами так вам в рот и полезут. Вон, например, против ваших окон, через огород, виден мезонин с двумя окнами. Тут живет кухмистерша.
– Слыхал.
– Ну, у нее есть две дочери. Девушки красивые, рукодельницы. Я иногда им даю кое-что починить.
– Отлично! – крикнул майор.
Но он с месяц не решался приступить к делу. Он думал о женитьбе у окна с трубкой и смотрел на мезонин. Раз он заметил у окна в мезонине мужчину. Заклокотала кровь у майора, рассвирепел он ужасно и пришел в таком виде к полковнице.
– Мужчина! мужчина!!. – проговорил он трагически, указывая руками в ту сторону, где мезонин.
– Да они не тут живут.
– А?!
– Не тут, говорю, живут.
– Не тут?
– Я вам советовала познакомиться с ними, а вы, как колода, все сидите или лежите.
– Ужо!
Майор успокоился и через день, выпарившись предварительно в бане, надев мундир с десятком орденов и взяв трость, поковылял к кухмистерше.
Если бы не девицы, он воротился бы с первой лестницы, но его, несмотря на темноту, нехороший запах и грязь, что-то так и тянуло вверх.
Анна Петровна совсем растерялась, увидав в коридорчике такую особу, которую она с переполоха признала за генерала; ее дочери украдкой смотрели на него из двери комнаты. Глаза майора в короткое время успели разглядеть их, и он сам растерялся, говоря дрожащей Анне Петровне: «Я к вам! Я к вам!..» Ни Анна Петровна, ни ее дочери не понимали, что означал этот визит. Анна Петровна думала, не родственник ли какой дальний эта особа; ее дочери думали, не мазурик ли какой. Недавно был случай, что какой-то мазурик нарядился генералом и обокрал чуть не весь магазин, – но подойти и шепнуть матери об этом они боялись, потому что он стоял в коридорчике. Наконец майор пришел в себя.
– Я к вам из дома Королева… Я живу у полковницы Головиной и имею честь рекомендоваться: майор в отставке Петр Иваныч Филимонов! – проговорил он с расстановкой и по окончании крякнул, точно с его плеч свалилась огромная ноша.
– Ах, это вы и есть, господин майор! Слыхала! Только вас что-то мало видать на улице, – проговорила Анна Петровна, утирая губы и обдергивая свое платье.
– Я домосед-с! Да. Такой домосед, что…
– Пожалуйте в комнату.
– Покорно благодарю… Я к вам по делу…
– Пожалуйте! – семенила Анна Петровна, думая, по какому это делу мог прийти к ней майор, которого редко кто видит в Мокрой улице…
В комнате майор объявил, что он намерен брать у кухмистерши кушанья. Он просидел до вечера, похвалил и чай, и обед, и кофей, и пиво, и девиц за то, что они шьют хорошо, и, обещав бывать в кухмистерской ежедневно, заплатил за все съеденное и выпитое, несмотря на то, что кухмистерша отказывалась брать деньги за чай, кофей и пиво на том основании, что она рада знакомству.
Майор сообщил полковнице, что он положительно женится; но вот горе: ему нравятся обе дочери кухмистерши…
– Господь с вами – вы ведь не татарин, чтобы на двух жениться.
Майор задумался. Обе молоды, красивы, любезны; которую выбрать?
– Предоставьте это времятечению, – сказала полковница на сетование майора.
Майор не понял.
– Очертя голову нельзя делать, что не следует. Потерпите, всмотритесь и рассмотрите ихние характеры, и со временем вы отличите из них достойную вас, – разъяснила полковница.
Стал майор посещать квартиру кухмистерши и каждый раз возвращался домой в недоумении, которая из дочерей кухмистерши достойна быть его женой: обе красавицы, обе умны… И думая об этом, он попивал пиво.
Прошло лето, осень, наступил мороз. Майор ходил к кухмистерше и засиживался у нее до вечернего чая, рассказывая про свою военную жизнь, удаль, силу и про то, что в нем весу с лишком десять пудов. Но перемены в дочерях кухмистерши он не замечает. Так же просто они одеты; так же на вате у них салопчики, и так же они стыдятся их, как и прежде. Как и прежде, они говорят бойко, недолго задумываясь, только что стыдятся его меньше и стали смеяться над ним, как ему кажется. Но теперь уже время проводится с ними скучнее прежнего, даже и в карты играешь – далеко нет той веселости, какая была летом и осенью.
– Что бы это такое значило? – спрашивает майор полковницу.
– А что же вы предложение не сделаете и ходите с пустыми руками?
– Подарить, небось, надо?
– Разумеется… А выбрали ли невесту-то себе?
– Да вот Надежда мне лучше нравится: она скромна, только горда больно.
– Ну, это пройдет! Вот вы ей и купите что-нибудь – ну, хоть лисий салоп.
– О-о!!! – завопил майор и замахал руками.
Однако полковница успокоила его, и он на другой день отправился в Гостиный двор. Оказалось, меха дороги. Ему там посоветовали сходить на аукцион в гороховскую компанию, и там он купил дешево старенький лисий салоп, который и предложил Надежде Александровне в подарок к празднику.
Та удивилась и спросила:
– Это за что же?
– Извольте принимать, Надежда Александровна, не то силой надену! – сказал майор, улыбаясь.
– Нет, силой вы не можете и не имеете права, – ответила Надежда Александровна с большим волнением.
– Ну, так я мамашу вашу попрошу.
А Анна Петровна стояла у двери и отчаянно кивала головой, как будто говоря: бери! бери!
При последних словах майора она подошла к нему.
– Позвольте вас спросить, за что вы дарите Наде салопчик? – спросила она робко.
– За то… Ах!! не мо-гу-у! – простонал майор.
– Мы люди не бедные, Петр Иваныч. Вы нас обижаете, – проговорила слезливо Анна Петровна и стала куксить глаза.
– Обижаете!.. Да мне плевать… – начал майор, что-то соображая, но дальше ничего не мог выговорить, потому что понял, что нарвался, и хотел идти к полковнице за советом.
– Не ожидала я от вас. Да вы, позвольте вас спросить, – за кого вы моих дочерей принимаете? – продолжала Анна Петровна запальчиво, сообразив, что словом «наплевать» он выразил что-то дурное.
– Анна Петровна… Ох!! Отдайте за меня Надежду Александровну…
– Я ее не держу: как она хочет!
– Я не хочу… Вы мне не нравитесь! – отрезала Надежда Александровна.
– Я так и думал… – сказал жалобно майор, сел и задумался.
Он сидел с полчаса. В это время Анна Петровна, вызвав дочерей в кухню, шепотом ругала их и приказывала Надежде Александровне изъявить свое согласие, а так как та не соглашалась, то она употребляла в дело руки.
Майор очнулся, девиц нет. Он пошел в кухню.
– Так как?
– Она согласна, – ответила Анна Петровна.
– Нет, я не согласна, ни за что на свете! – крикнула Надежда Александровна.
– Ну, так прощайте… А салоп я дарю, потому мне на что же он?
И майор ушел.
Он не приходил целых два месяца, потому что его обидели отказом.
Однако, несмотря на такую явную обиду и трату денег на салоп, его почти ежедневно порывало сходить к кухмистерше и посмотреть, что там делается. И вот он задумал план: нельзя ли ему взять к себе Надежду Александровну в любовницы?
В эти два месяца сестрам покоя не было от матери: она ругала и била, умоляла их, плакала и опять ругала.
Ни в чем не повинной Вере надоело все это страшно, и она стала тоже уговаривать Надежду Александровну пожалеть хотя ее.
– Ты изъяви согласие, пускай он ходит. Может быть, он еще и раздумает, – говорила она сестре.
Та плакала, хотела убежать, но ей грешно казалось обидеть своим побегом мать, да и пугала будущность, если она попадет куда-нибудь в магазин. Думалось также, что если она уйдет, то Вера не пойдет с ней; а если Вера останется, то майор непременно будет за нее свататься. Она знала характер Веры – ее уговорить не трудно. И что будет за жизнь с этим бульдогом, который может одним взмахом руки убить слабую женщину? Она начинала соглашаться с мнением сестры, что, может быть, он и раздумает жениться, может быть, со временем мать сама убедится в своей несправедливости… Ну, а если он да в самом деле женится?.. И она сказала об этом сестре.
– Я бы на твоем месте вышла за него потому, что такие толстые умирают от удара. Мамаша то же говорит. Она надеется, что он долго не проживет, и когда он умрет, все нам достанется. А если бы не это, стала бы мамаша выталкивать нас за него?
Надежда Александровна подумала об этом и решилась изъявить согласие. Анна Петровна обрадовалась – и, откормив нахлебников, оделась по-праздничному и пошла к майору.
Майор лежал на кровати; при входе Анны Петровны он не вставал.
– Что это вы, Петр Иваныч! Здоровы ли? – проговорила Анна Петровна.
– А что?
– Да вас не видать нигде…
– Чего мне делается! Я здоров.
– А я все собиралась к вам с Надей, попросить у вас извинения. Да тут Надя захворала, хлопот было много. Она и больная все говорила мне: сходите за Петром Иванычем, я, говорит, сказала ему грубости потому, что его сватовство было так неожиданно… И теперь все пристает да пристает: сходи да сходи… А я все думаю, хорошо ли это будет? Может быть, вы и отменили свое решение жениться?
Майор лежал, глядя в потолок и поглаживая живот. С полчаса ни кухмистерша, ни майор не сказали ни слова.
Наконец Анне Петровне надоело стоять.
– Прошу извинить, что беспокоила вас, – сказала она.
Майор повернул голову к Анне Петровне и уставил на нее свои глаза, которые выражали и радость, и зверство.
– Так она согласилась? – проговорил майор.
– Одумалась и согласилась.
– Так… А если я не согласен?
– Воля ваша.
– Ну, я прощаю… И чтобы вперед этого не было! – проговорил он и встал.
Майор сделался любезен, напоил кухмистершу чаем и пивом. Анна Петровна пришла домой навеселе и разбила в кухне миску, купленную ею на Сенной.
Майор не скоро собрался к кухмистерше; он пришел через неделю после визита к нему Анны Петровны.
Месяца два майор приходил раза по два в неделю. Он обыкновенно приходил к обеду и уходил вечером. Вел он себя скромно, как следует жениху, рассказывал о своих походах, о том, как он в старые годы учил солдат, говорил, что ему не нравятся нынешние порядки, играл в карты и мало пил пива. На сетования Анны Петровны, что содержание стало дорого, нахлебники плохо платят, он посоветовал давать под залог вещей или за проценты деньги и, под предлогом быть участником в этом, дал ей денег и обещал вперед давать. Одним словом, Петр Иваныч оказался отличнейшим человеком, и все им были довольны, даже Надежда Александровна не косилась на него по-прежнему. Но о свадьбе ни майор, ни кухмистерша с дочерьми не заикались; последние считали вопросы неловкими, да и думали, что лучше будет, если жених и невеста до свадьбы узнают друг друга. На третьем месяце майор принес Надежде Александровне шелковой материи на платье и потребовал, чтобы она поцеловала его. Отказываться было неудобно. Майор стал приходить по вечерам. Надежда Александровна должна была целовать его по приходе и при уходе из квартиры. Но и это ничего; к майору привыкли, и он в течение года был в квартире кухмистерши как свой человек. Иногда он снимал с себя сюртук, иногда приносил халат, трубку, ложился на диван; ему эти вольности допускались за то, что он носил кое-какие подарки невесте или ее сестре, а мать ссужал деньгами. А о свадьбе все-таки не было речи, и сестры стали говорить между собой, что им надо как-нибудь выйти из этого положения, потому что, как видно, майор не такой дурак, каким кажется, и подъезжает к ним довольно ловко.