Где лучше?
- -
- 100%
- +
Над воротами большого четырехэтажного дома была прибита вывеска, которая свидетельствовала изображением самовара, кастрюль и кранов, что тут мастерская, в которой лудят и чинят медную посуду. Был полдень, когда Петров подошел к этому дому. У ворот стояло двое молодых мастеровых в своем наряде: рубахе, брюках, которые покрывал засаленный передник, с ремешком на лбу и в калошах на босую ногу. Петров давно уже не видал мастеровых у домов в таком виде: рабочие по краям города в таком виде находятся только при деле, из фабрик или заводов на улицу не выбегают, а когда идут домой, то накидывают халат, или зипун, или полушубок и на ногах носят сапоги, а ремни редкие носят и у дела.
– Вы не из мастерской ли Платонова? – спросил мастеровых Петров.
– Какого Платонова? – спросил в свою очередь один из мастеровых и лукаво взглянул на товарища.
– Исая Павлыча.
– Тут нет таких. Ищи в другом месте, – проговорил с усмешкой другой мастеровой.
Петров вошел во двор. Задняя сторона дома имела только два этажа. Над дверями внизу была прибита вывеска мастерской.
«Таков уж характер в мастеровых, чтобы не отвечать сразу», – подумал Петров и вошел в мастерскую.
Это была большая темная комната о трех окнах с тусклыми стеклами в рамах. По правую сторону мастерской помещалась печь и мехи для раздуванья; между печью и дверями за перегородкой лежал каменный уголь и какие-то железные куски, налево были сделаны сиденья для рабочих и верстаки; инструменты были разбросаны, уголья и зола в печи холодные. Во всей мастерской работал только один мальчик, сидя у окна.
– Что у вас за праздник? – спросил Петров мальчика.
Но тот не отвечал, только косо посмотрел на посетителя.
– Тебе кого? – спросил он Петрова.
– Хозяина.
– У нас нет хозяина, а хозяйка уехала в Кронштадт.
Оказалось, что сам Платонов лежит уже в земле полтора года и мастерскою заправляет его жена. При жизни Платонова в мастерской работало двенадцать мальчиков и двое мастеровых под присмотром самого хозяина. Заказов было много, и рабочим хорошо было жить, потому что хозяин был смирный, никого не обижал и помощникам потачки не давал. После его смерти вдова предоставила все дело двум помощникам, которые друг с другом ссорились из-за того, что каждому хотелось быть первым; мальчики их не слушались, их стали увольнять и на место их принимали всякий сброд. Поэтому хозяйка решилась отказать помощникам и поехала в Кронштадт к брату, чтобы взять у него хорошего мастера из немцев. Теперь у хозяйки жил только один мальчик.
– А кто ее брат?
Мальчик сказал.
– Да я с ним вместе в обученье был; потом он на Средней Мещанской кузницу держал. Я его знаю, толстопузого немца.
Петров отправился в Кронштадт, разыскал Шварца.
– Здравствуйте, Иван Иваныч!
– Кто ти! Как смель ходить по чужим мастерским?
– Забыли Игнатья Прокофьева?
Немец просиял, стал тереть руки, потрепал Петрова несколько раз по спине и звал в комнату, но он отказался.
– Я ведь сюда ненадолго, по делу; да и сообщение-то не совсем удобное. А вот пойдем выпьем пива.
За пивом Петров сообщил Шварцу, зачем он приехал в Кронштадт.
– Она еще здесь. Она просит мастеров… А я советую бросить: где ей возиться? Она не Шварц и не Платонов.
– Зачем же ей бросать, если она не один год живет на одном месте?
– Да, место много значит. Я в Средней Мещанской семь лет выжил. Первые два года было о-о как трудно, а потом ничего. И теперь бы жил там, да стали перестроивать дом.
– И ей достаточно было бы одного мастера, который бы смотрел за всем.
– И достаточно, только надо немца. Немца лучше слушаются, чем русского.
– Однако ведь муж-то у нее был же русский…
– О! Он хорошо говорил по-немецки… Однако я скажу Терезе, пусть она на первое время тебя возьмет; а там увидит. Я знаю, ты человек хороший… Шнапса много пьешь?
– Случается, но больше пиво употребляем.
– Ну, это хорошо. Шнапс надо помаленьку.
Шварц представил Петрова вдове. Платонова сказала, что она его где-то видала, и они тут же уговорились насчет мастерской. Петров выговорил себе жалованья тридцать пять рублей в месяц, с тем что будет иметь квартиру и стол отдельно от мастерской. Он обязался найти мальчиков и улучшить мастерскую.
Комнату Петров нанял в другом доме, напротив того, в котором помещалась мастерская Платоновой. Она находилась в четвертом этаже, в квартире, набитой вдовами-чиновницами, кандидатом на коллежского регистратора, каким-то чиновником и резчиком-художником. Все эти господа и госпожи перебивались кое-как, кое-что делая, жили по два и по три в комнате, которые отдавались внаем от квартирной хозяйки не дешевле пяти рублей в месяц. Петров заплатил пять рублей, но это была хотя и узенькая комнатка, зато светлая. Хозяйка, какая-то штабс-капитанша, держала эту квартиру уже много лет, и поэтому в комнате Петрова тотчас по отдаче им задаточных денег появилось два стула, кровать и стол.
– Вот что, хозяюшка, – могу я в квартире своим мастерством заниматься?
– Какое же у вас мастерство?
– Я столяр и кузнец.
– О боже избави!.. Ты, батюшко, у меня все стены испакостишь, да и дворник этого не позволит. Здесь господа живут.
За стеной резчик что-то стучал.
– Но вот тоже работает там кто-то.
– То художник. Он топором не рубит, досок не таскает.
– И я топором не рублю! А вот если замок исправить – это мое дело; также комод склеить, покрасить.
– В самом деле! Уж ты, батюшко, исправь мне дверь на крыльце. Вот уж сколько времени прошу управляющего сделать замок и дверь исправить: успеется, говорит. И так к ночи-то бечевкой заматываем… И кровать починить умеешь?
– Все, что угодно… У вас, поди, много ломки-то?
– И не говори… Уж ты только мне-то справь, а работы в дому найдется много.
– Хорошо. В воскресенье я осмотрю и примусь.
Итак, квартиру себе Петров нашел. Но труднее всего было устроить мастерскую, с которой он провозился две недели, пока не поставил как следует. В приведении ее в порядок встретилось два препятствия: первое – наискосок открывалась другая мастерская, и второе – трудно было найти мальчиков, а мастеровых нанимать невыгодно, так как они просили не меньше рубля за день. Неделя прошла в напрасных поисках, между тем новая мастерская уже начала исполнять заказы; хозяйка все это приписывала неуменью Петрова взяться за дело.
– Будем-ко с одним мальчиком работать, а работу я найду.
– Мне невыгодно: мы выработаем, может быть, в сутки только рубль, тогда как мне все содержание мастерской обходится два с половиной в сутки, – отвечала она.
Но на другую неделю в мастерскую пришли двое мальчиков по тринадцатому и пятнадцатому году. Они прежде работали у Платонова и согласились за шесть рублей остаться у жены его, с тем чтобы она их кормила и давала квартиру.
Петров познакомился с дворниками того дома, в котором жил, сказал им, что мастерская идет на славу, и просил отдавать вещи в починку Платоновой. Дворники обещали, что если он, новый мастер, будет давать на водку, то они найдут много работы. И действительно, с другого же дня стали приносить в починку разные вещи и заказывали делать новые, так что все мальчики и Петров были заняты.
Мало-помалу мастерская поправлялась: стали проситься в нее мальчики, стало больше работы. Кроме ломаной посуды и других вещей из железа, олова и меди, Платонова заключила с одним купцом условие на поставку цепей, стальных замков, шалнеров и т. п., тогда прихватила еще шестерых мальчиков, и Петров повеселел.
В течение двух месяцев он перезнакомился чуть не со всеми жильцами того дома, в котором жил, и к концу второго месяца у него было так много работы, что он не знал, что с ней делать. Замки, ключи и тому подобные мелкие вещи он отдавал на праздники мальчикам мастерской, но у него были такие вещи, возиться с которыми приводилось двое, трое суток, тогда как у него один только в неделю свободный день – воскресенье. Этого добиться ему хотелось давно, ему не хотелось работать в мастерской, потому что там он работал все-таки в удушливом воздухе, должен был за все отвечать перед хозяйкой, а мальчики не всегда-то слушались его. «А если я буду работать дома, то я спокоен», – сказал он себе и пошел к Горшкову, которому предложил свое место. Тот согласился с удовольствием.
– Ах, ты меня надул! – сказала вдова Платонова, когда Петров потребовал от нее расчет.
– Иван Иваныч мне говорил, что вы возьмете меня на время, и я сделал все, что смог. И мой приятель тоже не уронит вашу мастерскую. Я за него отвечаю.
– А я много-много на тебя надеялась, – проговорила Платонова, вздыхая.
«Ну, матушка, покорно благодарю! У тебя никак четверо детей», – подумал на это Петров и ушел во 2-й сухопутный госпиталь.
XVIII. Пелагея Прохоровна поселяется в квартиру Петрова и делается прачкой
Петров сперва посещал Пелагею Прохоровну по воскресеньям; но не каждое воскресенье, а мимоходом, когда посещал Петербургскую и Выборгскую стороны. Он Пелагею Прохоровну знал очень мало и поэтому относился к ней как ближний к ближнему и рак честный человек; в его характере было, что если он взялся за какое-нибудь дело, то должен его докончить. Он никому не хвастался, что у него есть знакомая женщина, к которой он ходит в клинику, но втайне желал, чтобы эта женщина выздоровела, и думал об ней много. Он разбирал все свои отношения к Пелагее Прохоровне; отношения эти были честные. Теперь дела его стали поправляться; он жил в своей квартире, и вот ему больше, чем прежде, захотелось жить семейно, и выбор пал на Пелагею Прохоровну, к которой его тянуло так, что в последнее время он стал уже ходить к ней и по четвергам. Ему там было и грустно, и хорошо: грустно потому, что на него больные производили тяжелое впечатление, а хорошо потому, что он разговаривал с Пелагеей Прохоровной, которая с каждым днем поправлялась. Но и тут отношения Петрова к Пелагее Прохоровне были прежние – они были знакомы, и больше ничего.
Но Петров жил все-таки в мире здоровом; он мог делать что хотел, мог идти куда угодно, а Пелагея Прохоровна жила среди больных женщин, и ей запрещено было выходить даже в коридор. Поэтому немудрено, что жизнь в госпитале ей надоела, и она с нетерпением ждала четверга и воскресенья – дни, в которые к больным приходили люди здоровые. Этим посетителям все были рады. Но больше всего Пелагее Прохоровне нравились посещения Петрова.
Пелагея Прохоровна лежала в середине; ее кровать была шестая от двери. Когда пришел Игнатий Прокофьич, она, сидя на кровати, разговаривала с соседней женщиной. Прочие женщины или лежали, или сидели; две ходили с кружками, а четыре играли в карты. Сиделка, Марья Ильинишна, толстая женщина, откормившаяся в госпитале, сидя у окна, что-то шила и напевала песенки. Посетителей в этой палате еще не было. Больные при виде Петрова оживились; женщина, разговаривавшая с Пелагеей Прохоровной, ушла к играющим.
– Ну, Пелагея Прохоровна, – сказал Петров, – я порешил с мастерской. Хочу сам работать. Помните разговор-то наш за воротами филимоновского дома. Я тогда думал, что нельзя работать одному, а теперь вот вышло, что можно.
– А я потому говорила так, што у нас есть мастера, кои сами работают и живут хорошо. – И она рассказала про Короваева.
– Ну, а Короваев еще много пробьется в Петербурге, прежде чем возьмется за свое ремесло. Он хорош в своем заводе был, потому что там вырос, там его знают; а поди он в город, так там своих мастеров много.
– А я хочу выписаться.
– Ну, я бы не советовал до тех пор, пока совсем не поправитесь. Ведь вы еще не в силах работать?
– Может, и справлюсь.
– Нет, уж лучше недельку, другую побудь здесь: здесь и тепло, и кормят, и за квартиру не берут… А вот што, Пелагея Прохоровна, чем ты заниматься теперь будешь?
– Вот тут есть Софья Максимовна; она прачка, так советует стиркой заняться и хозяйку свою мне хвалит.
– Ну, жить-то у хозяек я бы не советовал, потому что хозяйки везде одинаковы: все они налегают на работниц и кормят плохо. А я вот что придумал: наш дом большой, в нем, кажется, квартир сорок, а прачки нет. Стоит только сказать дворникам.
– Только нужно поправиться. Ну, а квартиру мы сыщем.
– Ах, как бы это хорошо было!
Скоро после этого Петров ушел. Ему захотелось устроить Пелагею Прохоровну поскорее, и он стал искать ей комнату в доме, но удобной для прачечной не оказалось, а была квартира в пятом этаже, и в ней три комнаты. Но без согласия Пелагеи Прохоровны он не решился нанять ее.
– Нет, уж я непременно выпишусь. Кроме скуки, еще то неприятно, што соседки упрекают меня тобой, Игнатий Прокофьич: говорят, што я любовница, – сказала Пелагея Прохоровна Петрову в следующее воскресенье.
– На это не стоит обращать внимания. Я вот и сам подумываю, как бы тебе выйти, только не знаю, согласишься ли ты… Видишь ли, для того чтобы заняться стиркой, нужно иметь непременно свою квартиру. У нас в доме есть такая квартира – в ней тоже жила прачка. Сам я живу теперь в отдельной комнате, и мне бы эта квартира была хороша.
Петров замолчал. Пелагея Прохоровна тоже задумалась. Ей казалось неудобно жить в одной квартире с холостым мужчиной, тем более что про нее станут говорить бог знает что, и через эти пересуды она, пожалуй, не много будет иметь работы.
– Уж я думал об этом деле. Если теперь нанять комнату где-нибудь во флигеле, то в комнате стирать белье не дозволят; а если и будет можно, то ведь каковы соседи: белье чужое, его нужно беречь, и на соседей полагаться нечего. А у нас в доме и вешать белье есть где.
– Неловко нам вместе-то жить, – сказала Пелагея Прохоровна.
– Что за неловко! Пусть люди говорят, что хотят, а мы будем каждый при своем месте. Говорят те, кои сами себя дурно ведут. Живут же баре с любовницами, да ничего им не делается, а еще любовниц уважают.
Пелагея Прохоровна согласилась, и через день после этого Петров привез ее на новую квартиру.
Себе он выбрал светлую большую комнату, Пелагее Прохоровне предоставил кухню с небольшой комнатой, которая находилась от комнаты Петрова на противоположной стороне. Пелагея Прохоровна нашла в квартире все нужное для стирки белья и сверх того кровать, два стула и стол.
– Сколько же ты с меня за комнату возьмешь? – спросила Пелагея Прохоровна, оглядевши свою квартиру.
– А это будет зависеть от того, как пойдет дело.
– Ну, я так не хочу. У меня есть два рубля денег.
– Только-то… Да их, пожалуй, не хватит и на мыло да на крахмал.
Петров ушел и запер свою комнату на замок.
«Нет, он аккуратный. Он не похож на других мастеровых. Вот такого мужа хорошо бы иметь… А, впрочем, кто его знает?» – думала Пелагея Прохоровна по уходе Петрова. Пелагее Прохоровне было скучно одной, но часа через полтора к ней пришла жена старшего дворника, Лизавета Федоровна, уже пожилая женщина.
Вошедши, дворничиха оглядела квартиру, перекрестилась, поклонилась Пелагее Прохоровне и спросила ее:
– А што, ушел Игнатий-то Прокофьич?
– Ушел.
– Эко дело… Я хотела попросить его шкатулку починить… А вы, я слышала, прачка?
– Здесь еще не пробовала.
– Ну, у нас дом большой. Главное, нужно хорошо стирать; здесь и важные господа есть. А ты приходи к нам. Мы хоть и в подвале живем, а все ж по-питерски, набаловавши: кофеем угощу.
– Покорно благодарю! А я вот вас хочу попросить насчет белья-то. Меня ведь здесь никто не знает. Да вы зашли бы в комнату-то.
Дворничихе, как видно, хотелось узнать, где и как помещается новая прачка, и она пошла за Пелагеей Прохоровной в ее комнату.
– Отлично ты устроилась… Отлично… Ну, а Прокофьич-то особо?
– Отдельно. У него комната заперта.
– Экий скопидом… Уж такого скупого я мало видала. Ну, и решительный, и всезнающий… А вы давно знакомы-то?
Это допрашивание рассердило Пелагею Прохоровну, но она сдержалась.
– Да мы еще мало знакомы, – ответила она.
– Да ты не бойся… Я звонить не пойду, как другие бабы… Я, знаешь, тебе советую от наших кухарок держать себя подальше… С горничными еще можно знакомиться, потому они при барынях больше. А что до работы, так это пустяк. Ты, ежели что, прямо ко мне; мне тут многие знакомы, потому мы уж тут двенадцатый год живем.
И дворничиха начала рассказывать про прежнюю прачку, как та таскалась с молодыми дворниками, переговаривалась в окно через двор с жильцами-чиновниками.
– Нехорошо. Себя она страмила. Ну, заведи она себе кавалера и живи с ним, – тут худого нет. Вон у нас генерал с любовницей живет, так все ее уважают.
– Ну, уж вы это, Лизавета Федоровна, напрасно…
– Ну, матушка, не век вы так с Прокофьичем-то станете жить, а пока у вас до свадьбы дело дойдет, до тех пор надо держать себя умеючи и не обращать внимания на сплетни. А без сплетен не обойдется, потому народ здесь вольный, сам живет дрянно и об других думает дрянно. – Дворничиха ушла.
Петров не приходил долго, и Пелагее Прохоровне было очень скучно; ей хотелось что-нибудь делать, хотелось выстирать свое белье, но в квартире воды не было.
Она спустилась к дворникам, те сказали, что воды принесут завтра; поднялась она в свою квартиру и устала.
«Плохой я стала человек. А может, это и с болезни», – подумала Пелагея Прохоровна и стала перебирать свое имущество; но через полчаса к ней пришла женщина.
– Здесь прачка живет? – спросила она в кухне.
Пелагея Прохоровна вышла.
– Нашей барыне нужно белье стирать; иди возьми!
Пелагея Прохоровна пошла за кухаркой.
Барыня заставила ее ждать себя в кухне более часу. Кухня была барская, с водопроводом; там был повар, приходили лакей и горничная. Наконец вышла барыня.
– Хорошо стираешь белье? – спросила она Пелагею Прохоровну.
– Прежде стирала – нравилось.
– Мне нужно, чтобы белье было вымыто скоро, выглажено, одним словом, чтобы было хорошо. Вот тебе реестр. Марья! – крикнула барыня и ушла.
Стали проверять белье.
– Да уж ты, прачка, и мое кстати выстирай: ведь много денег-то будешь получать.
– Как – даром?
– Неужели еще с нас деньги будешь брать?
– Ну, так я не согласна.
– А не согласна, так в другой раз мы другую прачку найдем.
Пелагея Прохоровна подумала и взяла белье от прислуги.
– Приходи когда-нибудь – кофеем напоим. А нам самим возиться с бельем некогда: целый день бегаешь из угла в угол.
Узел оказался большой, и Пелагея Прохоровна через великую силу донесла его до своей квартиры. Но она была очень рада, что так скоро нашла работу.
Игнатий Прокофьич был дома.
– Что, уж и работа есть? – спросил он весело.
– Слава богу. Вот, говорят, корзинка нужна для белья.
– Корзинка есть – там, на чердаке. А я што думаю: не лучше ли нам готовить кушанье дома? Я вот сегодня работал у одной полковницы – драпировку с ней делал, так она меня покормила в кухне и подлецом обозвала.
– За что?
– Такая уж барыня. Прежде она помещицей была. Я, говорит, Игнатий, прежде по мордам била, а теперь нельзя, теперь новые порядки, а все, говорит, не могу не обругать человека. И обругала, и извинилась. Так вот теперь я хочу дома обедать.
– Ты обо мне-то не заботься.
– Я о себе забочусь. Вот только я боюсь, чтобы ты не простудилась, – холодно стоит, а у тебя теплого ничего нет.
– О, я привычна к холоду.
– А ты, как спать-то будешь ложиться, запри дверь на замок. Здесь надо быть осторожным. А то вот я пришел, тебя нет, а в кухне какая-то баба в салопе сидит; я, говорит, к Татьяне Егоровне пришла.
Петров после этого заперся в своей комнате, а Пелагея Прохоровна стала тоже в своей комнате разбирать белье.
XIX. В которой Пелагея Прохоровна принимает сделанное ей Петровым предложение
Квартира оказалась холодною, почему Петров и Пелагея Прохоровна встали рано и в комнате Пелагеи Прохоровны уселись пить чай.
– В состоянии ли ты, Пелагея Прохоровна, приняться за работу? – спросил Петров.
– Кабы не в состоянии, не взялась. Скучно так-то жить.
– Ну, как знаешь.
Скоро Петров ушел на работу, а Пелагея Прохоровна принялась за белье. Она стирала в корыте, уставала и садилась на стул. В таком положении ее застала барыня в лисьем салопе и башлыке. Эта барыня тоже просила взять белье. Итак, работы прибавилось.
Когда Петров пришел домой обедать, то Пелагея Прохоровна спала; кучи белья лежали на скамейке, в корыте было тоже белье. «Ну, эдак немного наработаешь!» – подумал Петров и полез в печь за щами. Стук заслонки разбудил Пелагею Прохоровну.
– Што это? Я маленько прилегла – и заснула. Это я непременно в больнице избаловалась, – проговорила она.
– Пожалуйста, ты хоть дверь-то запирай на замок. Боже избави, как что-нибудь утащат.
Пелагее Прохоровне сделалось стыдно, что она среди дня легла спать; но она еще не могла осилить всей работы: она задыхалась, руки дрожали, ноги подкашивало, и с ней был небольшой жар.
Петров заметил это, но ничего не сказал. Когда он пришел домой вечером, то застал Пелагею Прохоровну работающею, но в квартире было по-прежнему холодно.
– Надо будет переменить эту квартиру, – сказал он.
– По-моему, здесь хорошо; мне после обеда дали еще белья. Спасибо дворничихе.
– Я теперь буду дома работать, полковница отпустила.
Стали ужинать.
– Вот теперь мы по-семейному зажили, – сказал вдруг Петров. Пелагея Прохоровна ничего не сказала, только ее щеки слегка покраснели. – Одного только недостает…
Пелагея Прохоровна взглянула на Петрова.
– Вот што: отчего бы нам, Пелагея Прохоровна, не обвенчаться? – сказал Петров серьезно.
– Так скоро? мы еще мало знаем друг дружку, – ответила Пелагея Прохоровна.
– Положим, что так; только я думаю, мы хуже не будем теперешнего.
– Кто знает, Игнатий Прокофьич?
– А пошла бы?
– Ну, какой ты разговор выдумал… Надо ложиться спать, завтра на реку надо идти.
– Нет, однако, пошла бы?
– Ах, какой ты!.. Ну, разумеется, пошла бы.
– Вот за это спасибо, – и он крепко пожал ей руку и потом долго не спал, обдумывая план семейной жизни. Сперва он удивлялся: как это он так скоро дошел до желания жениться, тогда как прежде сам смеялся над теми из рабочих, которые женились? Но потом пришел к тому заключению, что на его месте всякий дошел бы до этого. Он долго разбирал, почему именно ему понравилась Пелагея Прохоровна, а не другая какая-нибудь женщина. Ведь он в своей жизни видал многих женщин и ни об одной из них не думал так много, ни в одной не принимал такого участия, как в Пелагее Прохоровне. Ему еще с самого появления в филимоновском доме этой женщины хотелось поговорить с ней; ее горе трогало его, и он, вовсе еще не имея намерения жениться, старался помочь ей чем-нибудь. Он принял участие в похоронах ее брата, и его невольно тянуло в госпиталь, где хорошо, казалось, сидеть рядом с Пелагеей Прохоровной на ее койке и где он радовался ее выздоровлению. Часто он шел в госпиталь с тяжестью в голове, сердце его что-то щемило; ему думалось: а что, если она да опять захворала? пожалуй, залечат, как и того… Но когда он шел домой, то в голове тяжести не было, сердце билось радостно. Не будь Пелагеи Прохоровны, он, пожалуй, и теперь терся бы на заводе или в какой-нибудь мастерской и, пожалуй бы, не стал так стараться устроить настоящее свое житье. «Нет, тут что-нибудь да есть; мне она полюбилась, мне эта любовь больше храбрости и силы придала. Уж судьба, верно, такая, чтобы мне быть женатому – и на ней. Конечно! С такой бабой жить можно. Как только повенчаемся, сейчас возьмем работницу, а я прихвачу двух мальчиков и открою свою столярную: теперь у меня знакомых много!». Утром за чаем Петров сообщил об этом Пелагее Прохоровне.
– Если работы много будет, я согласна взять помощницу. Только, Игнатий Прокофьич, не избалуемся ли мы?
– Ну, я с мальчиками везде хорош; а все-таки им большой потачки давать не стану, потому что будут красть. Нужно за всем следить самим.
– Я думаю, тогда хорошо будет нам обоим. Вот разве кто помрет из нас?
– Ну, до этого еще далеко. Надо вот квартиру посмотреть где-нибудь другую, а в этой неудобно ни тебе, ни мне.
Весь этот и следующий за тем день Петров работал дома. У Пелагеи Прохоровны было очень много работы, так что она не знала, как ей и справиться. На реку за нее ходила дворничиха Лизавета Федоровна. Нечего и говорить про то, что Петров нравился Пелагее Прохоровне, и она уже не боялась, как прежде, выйти за него замуж. «По крайней мере муж у меня будет питерский, а с Короваевым мы бы жили там, да еще какова бы была там жизнь? Здесь тем хорошо, что народу много; тебя только и знают, что жильцы того дома, в котором живешь, да на кого работаешь». Но и тут в голову ее приходила мысль: какова-то будет жизнь в замужестве? Выйдешь замуж, привяжешь, так сказать, себя к месту, дети, пожалуй, пойдут. «А какова была прошлая-то жизнь? Если бы не Петров, пришлось бы лежать в могиле». И она с любовью взглядывала в комнату Петрова, который там работал.