Атомные в ремонте

На следующий день нас собрал контр-адмирал Хияйнен и поставил задачу: найти подходящую бухту в пределах залива Петра Великого для строительства базы. Ранее намеченная бухта находилась под сомнением, так как она подвержена сейшам, или на местном жаргоне «тягуну». Сейши – это род волнения, характерный для озер и закрытых морей. При длительном ветре в одном направлении вода сгоняется в одну сторону водоема. Как только ветер прекращается или меняет направление, вода отливает от берега подобно тому, как это происходит в блюдце, если его наклонить, а потом выпрямить. В некоторых бухтах сейши достигают большой силы и могут утащить в открытое море корабли вместе с причалами.

Мы должны были обследовать бухты Посьет, Троицу, Витязь, Бойсмана, Славянку, Большой Камень, Сысоева, Конюшково, Разбойник, Абрек, Тинкан, Павловского, Тихую Заводь, Американку, Большой и Малый Врангель, Анну и Подосенова. По составленной нами методике в каждой бухте мы проверяли акваторию: ее защищенность от волн, глубины, господствующие ветры, возможность маневрирования кораблей; ведомственную принадлежность территории; наличие дорог или возможность их прокладки; наличие пресной воды; возможные источники получения электроэнергии; удобство территории для строительства; влияние будущего объекта на окружающую среду, особенно морепродукты; скрытность от постороннего взгляда. В качестве средства передвижения нам выдали торпедный катер, на деревянной палубе которого мы загорали, пока он преодолевал расстояние между бухтами.

Первый и последний раз в жизни я оказался в своей любимой стихии: путешествие с целью военно-географической оценки местности. Поскольку я увлекался географией с юных лет, то из всей комиссии оказался самым подготовленным к решению такой задачи. Кроме меня только Хияйнен и Котосов были знакомы с подводными лодками, но на Тихоокеанском флоте атомных лодок еще не было. Стечением этих обстоятельств было предопределено, что весь анализ собранного материала, подготовка выводов и предложений легли на меня.

Сейчас встают в памяти все эти бухты, освещенные южным солнцем, с не затоптанными берегами и пляжами, каждая со своими особенностями: Троица с оленьим заповедником и олениной на первое и второе в местной столовой, Тихая Заводь с живописными берегами и водой такой чистоты и голубизны, что не верилось, наяву ли это, Большой Врангель с подступившей тайгой, Тинкан с песчаным пляжем не хуже юрмальского. В программу обследования, естественно, входило купание, придававшее рутинной работе эмоциональные оттенки. В бухте Американка нас встретил начальник штаба бригады «малюток» капитан 2-го ранга Петр Иванович Шешулин, мой бывший командир на подводной лодке «М-216». Мы оба обрадовались встрече. ОН пригласил нас отобедать и сказал Хияйнену обо мне много хорошего.

В результате обследования на первое место вышла бухта Большой Врангель, а на второе та, которая была выбрана ранее. Бухта Большой Врангель находится в заливе Америка, недалеко от международного порта Находка. Раньше в бухте базировалось соединение гидросамолетов. Прошедшие сокращения вооруженных сил оставили от этого соединения легкий причал да человек восемь одичавших прапорщиков, которые промышляли дарами тайги (виноград и кедровые шишки) и огородничеством. Продукцию такого хозяйства их жены продавали на базаре в Находке. Жили они весьма зажиточно.

Место для строительства было идеальное, но его отвергли в связи с тем, что Находка посещается японцами, у которых сильно развит нюх на радиоактивность. Позже на этом месте был построен первоклассный морской порт «Восточный» для торговли с Японией.

Вторая бухта перед всеми прочими имела преимущество в дешевизне стройки. Там все уже было: и железная и шоссейная дороги, и линия электропередачи, и вода, и даже казарма. Дно углублять было не нужно, следовало построить только производственные здания. Но был «тягун».

Я поинтересовался, а как же поступают с сейшами японцы, ведь они на этом же море строят свои порты. Оказалось, что для строительства порта японцы выбирают не бухты, а прямую линию берега с подходящими глубинами, и образуют акваторию порта путем строительства молов. Хияйнен тут же заметил, что в Поти на Черном море после постройки мола «тягун» исчез.

Тогда мы предложили защитить нашу бухту молом, для которого глубины моря были идеальными. Даже с молом эта стройка была втрое дешевле своего ближайшего конкурента.

Мы написали акт с таким предложением. Хияйнен почесал затылок, генерал-строитель был доволен. Пошли к заместителю командующего флотом по тылу вице-адмиралу Сутягину. Хияйнен предложил докладывать мне. Сутягин задал один вопрос: входить в бухту и выходить из нее лодка будет со вскрытым корпусом? Узнав, что в соответствии с технологией съемный лист прочного корпуса снимается только у причала, он принял наше предложение, и Хияйнен подписал акт. Докладывать акт командующему флотом опять поручили мне. Адмирал Виталий Алексеевич Фокин молча выслушал доклад и, по-прежнему не говоря ни слова, утвердил акт. Видимо «строительный генерал» его уже проинформировал.

Так закончилась моя интереснейшая, давшая мне полное удовлетворение командировка на Дальний Восток.

В Москве меня ждало радостное известие: нужно было встречать мою семью. Жена с сожалением и большим трудом расставалась с Ленинградом, с матерью, другими родными, с работой. Девочки тоже уезжали неохотно. В Ленинграде Светочка училась в английской школе, и мы очень этим дорожили. Там была очень приятная учительница, от которой Света была без ума. Танечка была очень привязана к своей бабушке, которую она звала баба Лена. Но ничего не поделаешь, такова судьба всех семей военнослужащих.

Рита в Ленинграде купила мебель. Мы ее отправили багажом. Когда пришел багаж, началось наше обустройство на новом месте. Затем мы стали устраивать Свету в английскую школу, которая в отличие от Ленинграда была за тридевять земель от дома, в Сокольниках. Это сейчас от нас до Сокольников 12 минут езды по эстакаде, а тогда надо было ехать на троллейбусе до площади Дзержинского, там садиться на метро, чтобы доехать до Сокольников. Дорога отнимала более часа. Энергичный натиск Риты увенчался успехом, Свету в школу приняли. Была еще попытка записать ее в музыкальную школу, но туда принимали только в класс виолончели. Размеры инструмента отпугнули, и девочка была спасена, а вместе с нею и мы. Рита устроилась на работу в хорошую школу с авторитетной директрисой и дружным коллективом учителей. Так за хлопотами сгладилась горечь расставания с Ленинградом.

У меня события продолжали развиваться стремительно. В начале сентября пришла телеграмма Главкому от директора судостроительного завода Евгения Павловича Егорова. Директор просил принять гна флотскую базу три атомные лодки для достройки и испытаний, так как по прогнозу ледостав в горле Белого моря ожидался ранний, и испытания, намеченные на ноябрь-декабрь могли сорваться, из-за чего мог рухнуть заводской план. Начальство схватилось за головы: что делать? Ведь база-то еще не была готова.

Меня вызвали к заместителю Главкома по кораблестроению и вооружению адмиралу-инженеру Николаю Васильевичу Исаченкову. Это был высокий, поджарый, седой мужчина в возрасте. Он считался в Военно-Морском Флоте «инженером №1» не только по должности, но и по эрудиции и фактическим заслугам перед флотом. Он отличался большой строгостью, и подчиненные его побаивались. Он мне сказал: «Вы в курсе? Поедем к Главкому».

Главком, Сергей Георгиевич Горшков, тогда был еще не пожилым человеком, ему было всего сорок девять лет. Был он в звании адмирала, имел невысокий рост, объемистое брюшко, лысину, но свежее лицо с живыми глазами. Держался он надменно. Он был явно недоволен, что к нему привели капитана 3-го ранга, и, хотя пожал мне руку, все же заметил Исаченкову: «Вы с собой все управление привели».

Кабинет у Главкома был роскошный. Рядом с письменным столом стоял огромный, в человеческий рост глобус. Перпендикулярно письменному столу разместился полированный стол для посетителей человек на 30. Несколько поодаль стоял еще один стол человек на 50. Стулья были с высокими спинками и кожаной обивкой. На стенах висели портреты русских флотоводцев и пара картин морского боя времен парусного флота.

Пока я это разглядывал, появился адмирал Арсений Григорьевич Головко, прославившийся во время войны отличным командованием Северным флотом. Сейчас он был первым заместителем Главкома, и строительства и базирования замыкались на него. У Головко был усталый вид и недовольное лицо. Было видно, что эта телеграмма с завода испортила ему настроение. Головко и Исченков сели за стол для посетителей поближе к Главкому. Я же скромненько уселся за дальним столом. Выслушав что-то невнятное и неконструктивное от Исаченкова и Головко, Главком четко распорядился: 1) ответить Егорову, что лодки можем принять только после заводских ходовых испытаний (чтобы не брать на себя ответственность за возможные заводские недоделки и аварии по этой причине), 2) Головко возглавить комиссию по проверке готовности базы Северного флота к приему атомных подводных лодок и через 20 дней доложить о результатах.

На этом аудиенция была закончена. Я был включен в комиссию Головко и в тот же день улетел на Северный флот.

Сам Головко приехал в конце нашей работы на пару дней, а возглавил работу капитан 1-го ранга Владимир Матвеевич Прокофьев, начальник отдела Управления боевой подготовки. Позже он стал заместителем начальника этого управления, контр-адмиралом. Владимир Матвеевич во время войны командовал подводной лодкой на Черном море, осуществил ряд успешных атак и прославился на весь флот. Он был высокого роста, хорошо сложен, подтянут, рыжеволос и с обветренным лицом. Настоящий морской волк. По характеру Владимир Матвеевич был вдумчив, спокоен и выдержан. Эти качества не изменяли ему в любой обстановке. Кроме Прокофьева и меня в комиссии были Олег Николаевич Дубков из Инженерного управления и химик Николай Михайлович Захаров. Остальные участники работы, при необходимости, должны были привлекаться с флота.

С самолета мы сразу поехали к начальнику штаба флота вице-адмиралу Анатолию Ивановичу Рассохо. Это был крупный мужчина, очень подвижный. Скорый на решения, постоянно находящийся в курсе всей флотской жизни и реагирующий на поток вводных спокойно и как-то естественно. Рассохо сказал, что имеющийся на флоте план подготовки базы выполняется с отставанием, и уже чувствуется, что в плане есть пробелы. Флот будет признателен комиссии, если она укажет на эти пробелы и подскажет необходимые действия. Такая откровенная и деловая постановка вопроса предопределила всю нашу работу. Мы не подбирали материалы для расправы, а выясняли реальную обстановку и искали пути решения задач.

На другой день мы отправились на базу. Шли на тральщике довольно долго. При выходе из Кольского залива крепко заштормило, и мне после перерыва в плавании качка показалась жестокой.

На базе мы застали картину почти девственного Заполярья. Кругом голые скалистые горы. Между горами заросшие мхом хляби, из которых торчат серые валуны. В бухте стоит один плавпричал, к нему подведен водопровод из горного озера, из трубы которого безостановочно (чтобы не замерзала) течет мягкая родниковая вода. У причала с креном градусов в 20 стоит какая-то списанная посудина. На берегу там и сям разбросаны восемь

деревянных домиков. Это преимущественно склады. На другом берегу губы стоит корень причала. Наверху находятся четыре цистерны для приема радиоактивных вод, железобетонная площадка для хранения радиоактивных отходов и развернуты земляные работы по строительству береговой технической базы. Так воплощался в жизнь план мероприятий, подготовленный мною в июле. В нескольких километрах от берега началось строительство военного жилого городка. Один пятиэтажный дом был подведен под крышу, два других едва возвышались над фундаментами. Дороги были разбиты строительным транспортом. Грязь стояла по колено. Когда мы были в городе налетел снежный заряд, стало совсем темно, и это усилило и без того мрачные впечатления.

Обобщая увиденное, следовало признать, что практически ничего построено не было, и за оставшиеся три месяца нужно было все начать и кончить.

Владимир Матвеевич ходил от домика к домику и, шевеля губами, что-то считал про себя. На вопрос, что он подсчитывает, ответил, что соображает, где и сколько можно установить двухъярусных коек для личного состава лодок. У него получается, что невозможно разместить даже один экипаж. Молодец. Он один подумал о людях, а нам техника все заслонила.

Но надо сказать, что техника ставила довольно сложные проблемы. Нужны были вода–бидистиллят в больших количествах, станция по приготовлению сорбентов, станция для зарядки аккумуляторных батарей, аккумуляторный сарай, компрессорная, мастерские, плавдок, емкости для грязных вод, танкеры для их вывоза, торпедная мастерская, санпропускники, радиационная лаборатория, лаборатория водоподготовки и многое другое. Все это мы распределили по степени срочности, определили, что можно сделать на берегу, а что на плавсредствах. Получилось, что строители могут быстро построить только те сооружения, на которые у них есть готовая документация, а на строительство новых объектов потребуются годы, так как утверждение проектов и смет у них так формализовано, что об ускорении не может быть и речи. Пришлось планировать переоборудование плавмастерской, плавдока, одного эсминца, двух танкеров, уже упоминавшегося лихтера-4. На долю строителей выпало соорудить плавпричал для всех этих судов, установить массивы для раскрепления плавдока, построить жилье и радиационную лабораторию, в которой предусматривались весы такой точности, что они могли работать только будучи установленными на заглубленный в землю фундамент.

Со своими соображениями опять пошли к Рассохо. Он сразу понял сложность задачи и то, решить ее надо до конца года во что бы то ни стало. Немедленно были выделены корабли, выданы заказы заводам. А лично мне пришлось ехать в Мурманск и Росляково (тогда оно называлось Чалм-Пушка) и растолковывать конструкторам и строителям, что им надо делать. Особенно срочно переоборудовалась плавбаза «Двина», на которой установили станцию для приготовления бидистиллята, емкости для его хранения, переделывали торпедный трюм и еще что-то, теперь уже забытое. С вводом старой плавбазы с повестки дня снимались самые неотложные вопросы. Командир плавбазы Давид Мкртчан был поразительно невозмутим, малоподвижен, но поспевал сделать все, да еще и сверх того. Кто-то в подражание Маяковскому сложил про него стишок:

«И, не повернув головы кочан

И чувств никаких не изведав,

Выходит на мостик Мкртчан,

Изрядно отобедав.»

Позже я встречал его в Гаджиево, где он был заместителем командира дивизии лодок по тылу, а в 1984 году встретил на улице в Дубулты, где он поселился после демобилизации.

Интересна история переоборудования плавдока. В 1945 году в Штеттине был захвачен в качестве трофея предназначенный для линкоров док грузоподъемностью 50 тыс. тонн. Док был переведен в Мурманск в виде двух секций (18 и 32тыс. тонн) и там был состыкован путем сварки. При пробном погружении дока в него завели всякую мелочь типа морских охотников и тральщиков, так как не хотели рисковать большими кораблями, которых после войны на флоте было мало. При всплытии док развалился по сварному шву на две первоначальные секции, а доковавшиеся корабли не пострадали. Жертв не было. Тем не менее это событие стало известно И.В.Сталину, и он выразил неодобрение. Этого оказалось достаточно для проведения расследования и оргвыводов. Расследование показало, что автоматика заполнения и осушения дока налажена неверно, а сварка велась непрокаленными электродами. Оргвыводы были такими: снят с должности начальник технического управления Северного флота М.А.Адамкович и переведен на завод главным инженером. В свою очередь, главный инженер был переведен в конструкторское бюро. За компанию сняли с должности заместителя Министров ВМФ Ивана Григорьевича Миляшкина и назначили его начальником училища им. Дзержинского. Док решили больше не стыковать, и стало после этого два дока: большой ПД-1 и меньший ПД-63.

Вот этот-то док ПД-63 мы и готовили для атомных лодок: сделали биологическую защиту (парапет) в районе реакторного отсека, оборудовали в одной из башен санпропускник для рабочих и экипажа лодки, для слива грязных вод установили поддон и цистерну из нержавеющей стали, оборудовали участок для приготовления противогидролокационных покрытий.

В таком виде док ушел в базу и был поставлен в проливе между двумя островами. Через два года его отдали заводу в Полярном, где док постоянно совершенствовался: сначала для его удлинения сделали на концах кринолины, потом нарастили последовательно двумя секциями, затем установили систему, позволяющую доковать лодки с нерасхоложенной атомной установкой; поставили еще и систему, обеспечивающую докование лодок с баллистическими ракетами на борту, и многое другое. Во время переоборудования начальником дока был капитан 3-го ранга Нисинбаум с запоминающимся именем и отчеством: Сема Липович. Позже я с ним встречался во Владивостоке. В этом доке и сейчас исправно выполняется докование сразу двух атомных лодок, и хотя рядом стоят новые крытые исполинские отечественные доки, я всегда смотрел на этого труженика, как на друга. Ведь он вынес на своих плечах, то есть стапель-палубе, основную нагрузку первых лет освоения атомного флота.

В эти дни я крутился круглые сутки, спал и харчился каждый раз на новом корабле из числа переоборудуемых. В результате всех моих усилий мне удалось оживить обстановку вокруг них и убедить руководство заводов в важности этой работы и ее приоритетном значении – ведь в ремонте стояли десятки других кораблей.

Наконец, приехал адмирал Головко, да не один, а с высокопоставленными лицами из ЦК КПСС, Военно-промышленной комиссии Совета Министров СССР и Госкомитета по судостроению. Вместе с командованием флота они на эсминце прибыли на базу, которая предстала перед ними во всей своей «красоте». Походили туда-сюда, лица у всех посуровели, и мы поняли, что быть грозе. Сели на эсминец и двинулись назад в штаб флота. По дороге гражданские вельможи сгруппировались, и с той стороны было слышно возмущенное шипение. В кабинете командующего флотом шлюзы прорвало, и гражданское начальство на повышенных тонах стало выражать свое «фэ». Особенно старались Титов, заместитель председателя военно-промышленной комиссии, и Деревянко из Госкомитета по судостроению.

Головко тоже был встревожен. Наконец, он взял ход совещания в свои руки и предложил заслушать рабочую группу. Встал Владимир Матвеевич Прокофьев и стал докладывать медленно, чеканными фразами, командирским голосом. Титов и Деревянко все время его перебивали резкими репликами и вопросами. В этих случаях Владимир Матвеевич прекращал доклад, молча смотрел на них, и когда они замолкали, продолжал в той же невозмутимой манере, причем оказывалось, что это были ответы на заданные вопросы. В конце концов, оппоненты почувствовали, что доклад толковый и нужно вести себя сдержаннее. По ходу доклада Головко и командующий флотом Чабаненко веселели на глазах. Окончательно разрядил обстановку сам «возмутитель спокойствия», Евгений Павлович Егоров. Он заявил, что рабочая группа – молодцы, что он полностью поддерживает все намеченные мероприятия и берется помочь в оборудовании станции по приготовлению сорбентов, в переоборудовании плавмастерской, а также материалами и лабораторной посудой. Наступило оживление. Головко одобрил доклад, приказал командующему флотом предоставить Егорову самолет и для решения вопросов в Северодвинске отправить меня и химика Захарова этим же самолетом.

В Северодвинск мы летели с шиком. Самолет сел в Лахте, там летчики пригласили нас пообедать, очень вкусно накормили, посадили в вертолет и отправили в Северодвинск. Егоров был тронут этим вниманием, и его благодарность излилась на нас с Захаровым. Прямо с вертолета он отвез нас в ресторан. Называвшийся по фамилии директора «Эйдельман». Там он угостил нас «старшим лейтенантом», то есть коньяком «три звездочки», и искусно приготовленным блюдом из трески. Затем он распорядился, чтобы нам выдали специальные пропуска на завод – «директорские вездеходы». Это был весьма ценный подарок, так как оформление пропуска было длительной процедурой. В разные цеха выписывались отдельные пропуска, а были и такие участки, куда пропуска вообще не выдавались. «Вездеход» экономил мне массу времени в течение восьми лет.

Завершив в Северодвинске свои дела, я вернулся в Москву.

Через месяц мы снова поехали на Север, проверять ход выполнения намеченных мероприятий, только вместо Прокофьева был его заместитель Евгений Матвеевич Сморчков. Он в 1946 году был командиром подводной лодки «ТС-1», на которой я три месяца плавал на курсантской практике.

Опять я жил на переоборудуемых кораблях. На этот раз я больше бывал на эсминце «Отчетливый», который должен был давать лодкам пар высокой чистоты, бидистиллят в больших количествах и сорбенты. Переоборудование было большое и планировалось его закончить к весне. Жалко было смотреть, как прекрасный боевой корабль превращался во вспомогательное судно. Это было звеном в цепи событий, направленных на свертывание

надводного флота в соответствии с недальновидными взглядами Н.С.Хрущева, считавшего, что с развитием ракет и авиации флот свое отживает. Крайняя нужда в артиллерийских кораблях успела появиться еще во времена его правления, и он при посещении Северного флота в 1962 году с невинным видом заявил: «А кто сказал, что надводные корабли не нужны?»

Командир эсминца «Отчетливый», капитан 3-го ранга Евгений Михайлович Дьягольченко считался на эскадре не просто перспективным командиром, а выдающимся мастером своего дела. Ему прочили большое будущее, а он превращался в командира вспомогательного судна. Впоследствии он командовал дивизионом этих судов, очень тосковал и, не дожив до 40 лет, умер от гриппа.

За месяц было сделано немало, но складывалось впечатление, что к сроку исполнители работ не поспевают. Сморчков имел резкий разговор с Рассохо, после чего дал Головко шифровку в тревожных тонах. Дежурный по шифропосту предусмотрел экземпляр телеграммы для Главкома, и тот наложил гневную резолюцию. Головко ворчал, плевался, называл Сморчкова «какой-то Сопляков», но вынужден был еще раз слетать на Север и всем «накрутить хвосты». После этого дела пошли форсированно, и мы, удовлетворенные, вернулись домой.

В конце декабря Прокофьев опять собрал нашу комиссию и сказал, что Главком приказал нам встречать в базе подводные лодки и, если чего-нибудь не будет хватать, спрос будет с нас. Экзамен предстоял суровый, ведь на исправление недостатков не осталось и дня.

Прибыли в базу и застали там помощника флагманского механика бригады Владимира Андреевича Рудакова и Льва Максимовича Беляева.

С моря пришла радиограмма : «Приготовьте 20 тонн бидистиллата». Мы пошли на «Двину», запустили испаритель, взяли пробы, а вода после испарителя еще солонее, чем до него. Старый паросиловик Лева Беляев попробовал воду на вкус и сказал, что испаритель гонит морскую воду, значит, лопнула трубка с охлаждающей морской водой. Остановили испаритель, вскрыли его, испытали по очереди все трубки, заглушили дефектную, собрали испаритель и запустили его снова. К приходу лодки вода была готова.

На первой пришедшей лодке под командованием В.С.Салова находился комбриг А.И.Сорокин. Встречал лодку командующий флотом Чабаненко с оркестром. Все было очень торжественно, даже появилось северное сияние и слегка осветило мрачные скалы, теряющиеся во тьме полярной ночи. Затем пришли еще две лодки под командованием В.П.Шумакова и Б.К.Марина.

Экзамен мы выдержали и 31 декабря вылетели домой встречать Новый год.

На этом закончился этап моей службы, связанный с подготовкой к обеспечению атомных подводных лодок ремонтом и перезарядками. Лодки вступили в строй, и началось их непосредственное обеспечение.

НОВЫЕ ЗАДАЧИ ГЛАВНОГО ТЕХНИЧЕСКОГО УПРАВЛЕНИЯ

Сферу моей деятельности условно можно было разделить на три направления: ремонт атомных подводных лодок, перезарядка их реакторов и модернизация подводных лодок.

В 1960 году я продолжал ездить по флотам. Много времени проводил на базе лодок, где их набралась уже целая бригада. Эти поездки большей частью вызывались неполадками на лодках, с ними нужно было детально разбираться. Другая часть поездок была связана с решением вопросов, возникавших при строительстве заводов, береговых и плавучих технических баз, мастерских и вспомогательных судов. Я стал отмечать на календаре, сколько же времени я провел в командировках и сколько за своим рабочим столом. В 1960 году счет был 200 : 130 в пользу командировок (месяц я провел в отпуске в Ялте).

В Москве у меня накапливались дела, и я с ними справлялся с трудом, хотя у меня к этому времени уже появился помощник, о котором я расскажу ниже. Такое ненормальное положение с поездками заставило меня задуматься о стиле своей работы и собственной роли во всем процессе.