- -
- 100%
- +
– Обещаю вам – попытаюсь выяснить, где ваш муж.
– А Матвей Сергеевич? Его расстреляют?
– Этого я не знаю.
– Боже мой! Такой приятный молодой человек – и тоже заговорщик! Я хотела ему помочь, сказать, что весь мятеж он отсидел дома.
– Перов сознался, что участвовал в мятеже. Нас теперь интересуют только подробности: когда он появился в доме, когда исчез…
Убедившись, что ее показания больше уже ничем не повредят Перову, женщина несколько успокоилась, разговорилась.
Рассказ поручика подтвердился, но выяснилось и кое-что новое – дня за три до того, как Перов обратился в Коллегию за пропуском, в дом Грибовых пришел какой-то мужчина.
– Матвей Сергеевич называл его Шаговым, – вспоминала хозяйка. – Я поняла, что они кончали один кадетский корпус.
– Долго он был у вас?
– Ровно сутки – вечером появился и вечером исчез.
– Зачем приходил? Переночевать?
– Этого я не могу объяснить, – замешкалась женщина. – Он, собственно, и не спал, всю ночь просидел у окна, выходящего на железную дорогу. Говорил с Матвеем Сергеевичем о каком-то поезде…
Тихон уже выходил из квартиры Грибовых, когда заметил на стене фотографию супружеской пары – слева молодая, еще не располневшая хозяйка, справа – тот самый офицер со шпорами, который руководил арестом рабочих Заволжских мастерских, а потом вместе с приставом Зеленцовым вел колонну заключенных к фабрике Укропова. Кончики усов лихо закручены вверх, на сытом лице – самодовольство.
– Ваш муж?
– В четырнадцатом году сфотографировались, перед самой войной, – шмыгнула хозяйка носом…
Тихон позвонил Лобову в Губчека, назвал фамилию Шагова.
– До меня ничего не предпринимай, сейчас приеду, – И Лобов повесил трубку.
Понял Тихон – фамилия Шагова уже известна чекисту.
Появившись в Коллегии, Лобов рассказал, что Шагов был заместителем штабс-капитана Толканова – командира особого террористического отряда, действующего в Заволжье. Сразу после подавления мятежа отряд исчез.
– Это не тот ли Толканов, которого взяли в магазине «Ваза» после ограбления Заволжских мастерских?
– Он самый. У нас есть предположение, что комитет бедноты в Воскресенском сожгла банда Толканова.
– Комитетчик опознал и Алумова, – напомнил Тихон. – Пассажиры с парохода «Григорий» называли приметы главаря банды – мордастый, над правой бровью шрам. Похоже опять Толканов.
– По всему выходит, – его банда крутится где-то рядом, готовит новый налет. Твоим сведениям цены нет. Почему так разоткровенничалась Грибова?
– Пообещал узнать судьбу мужа. А ее любимый муженек, оказывается, меня здесь арестовывал. – И Тихон рассказал о фотографии на стене.
– Обещал – выполняй… Думаю, теперь банду надо ждать на железной дороге. Неспроста Шагов поездами интересовался. Давай-ка еще раз допросим этого липового учителя…
Они не предполагали, что одно упоминание фамилии Шагова так подействует на Перова. И, не давая ему опомниться, Лобов резко произнес:
– Вы обещали говорить правду, а сами изворачиваетесь. Так я не могу ручаться за вашу жизнь.
– Я все скажу, все. Поверьте – я просто забыл об этой встрече.
– Как Шагов узнал, что вы скрываетесь в доме Грибовых?
– Даже не догадываюсь. Я его спросил – он только усмехнулся, не ответил.
– Ну а с какой целью Шагов пришел? Или тоже не знаете?
– Толканов приказал ему выяснить, часто ли ходят поезда.
– Готовится налет? Когда?
– Завтра вечером, на двенадцатом километре… Литерный поезд.
– Погибли бы десятки людей, а вы забыли сообщить, господин поручик? Странная забывчивость.
– Войдите в мое положение – арест, допросы. Голова кругом шла. Честное благородное – забыл.
– Э, бросьте! Вашему честному благородному – грош цена в базарный день. Может, и сейчас не все выложили?
– Клянусь – все. Все, что рассказал мне Шагов.
– Почему же вы не ушли следом за ним в банду? Неужели не приглашал?
– В мятеж я убедился – борьба с Советами бесперспективна. Да и бороться мне не за что – имение отец, царство ему небесное, промотал, счета в банке не было. Одно лишь звание, что дворянин.
– Сколько человек у Толканова?
– Полтора десятка, не больше.
– Как вооружены?
– Винтовки, револьверы, обрезы. Один пулемет «Шоша», но патронов мало.
– С какой стороны подойдут?
– Там у самой дороги лес… В нем и залягут.
– Алумов в отряде? – спросил Тихон.
– Алумов? – удивился поручик. – Шагов мне о нем не говорил.
– А так ли? – допытывался Тихон.
– Я бы не стал скрывать, не в моих интересах.
– Еще вопрос. – Лобов в упор посмотрел в глаза Перова. – Повторите, когда вы последний раз видели Перхурова?
– Я же говорил – десятого.
– А о встрече семнадцатого июля вы не желаете вспоминать?
Перов пытался возразить – и не смог.
Когда его увели из кабинета, Лобов сказал Тихону:
– Перова я забираю в Губчека, скрывает он что-то. И, может, самое главное, самое опасное для нас. Бороться ему и правда не за что, а вот понятие об офицерской чести въелось в душу, поэтому не сразу и о Шагове рассказал… Теперь давай думать, как будем ликвидировать банду Толканова…
Банда
На другой день утром Тихон по шпалам направился в сторону Вилина. Перед этим у знакомого железнодорожника взял форменную фуражку и промасленную куртку. Делал вид, будто осматривает путь, а сам внимательно поглядывал по сторонам – может, и бандиты решили провести разведку в этот самый час?
Но до двенадцатого километра Тихон дошел, так никого и не встретив. Замедлил шаг, стараясь получше запомнить место. Понял: Толканов выбрал этот участок дороги не случайно – вплотную к железнодорожному откосу подступал густой лес, в котором легко было скрыться. По другую сторону тянулись луга с пожухлой отавой.
Здесь дорога делала крутой поворот, и со стороны, откуда подходил поезд, этот участок не просматривался.
Видимо, Толканов учел и то, что откос не высок. Сойдя с рельс, вагоны не повалятся один на другой, и можно будет спокойно обшарить пассажиров.
Дойдя до Вилина, Тихон покрутился на станции. Пьяный, заросший щетиной солдат с гармошкой пытался сыграть «На сопках Маньчжурии», но поминутно сбивался и матерился.
Тихон повернул назад. Небо быстро помутнело, заморосил холодный дождик. Мокрые шпалы под ногами почернели, рельсы впереди растворились в пасмурной дымке.
Засунув руки поглубже в карманы, Тихон шел, не поднимая головы, обдумывал, как уничтожить банду.
В Коллегии его ждал Лобов.
Нарисовав участок дороги, где предполагалась засада, Тихон выложил свой план:
– Незаметно к этому месту не подойти. Предлагаю на дрезине всем отрядом махнуть в Вилино, вечером встретить там литерный. Пересесть на него, а на двенадцатом километре поезд остановить – и к лесу.
– Из леса они нас как белок перестреляют, – возразил Лобов. – А насчет дрезины – верная мысль. Только еще один отряд надо направить отсюда, навстречу, чтобы с двух сторон ударить…
Так и решили: отряд во главе с Лобовым уехал в Вилино; другой, которым командовал Тихон, ждал возвращения дрезины в Заволжье.
Волновался Тихон – людей оставалось мало, дрезина запаздывала. И тут на станцию пришли Иван Алексеевич и Коркин.
– Должностей нам не надо, бери рядовыми, – пошутил Резов.
– Винтовок больше нет.
– Обойдемся наганами…
Рядом с ними Тихон успокоился. Позвонил в Вилино – Лобов был уже там, дрезина направилась обратно.
– Литерный ждут в половине девятого. Ровно в это время выезжайте из Заволжья, – приказал чекист.
К двенадцатому километру, как и рассчитывал Лобов, отряд Тихона подъехал, когда здесь уже завязался бой. Соскочили с дрезины, без выстрелов бросились к леску, чтобы пересечь банде путь к отступлению. Пробежали поле, залегли в кустах. В пылу перестрелки с отрядом Лобова бандиты не заметили их. Рабочие углубились в лес, опять залегли.
– Чего резину тянем? – ругался Степан Коркин. – Вдарить из всех стволов сразу.
– Молчи уж, полководец, – одернул его Иван Резов. – Правильно Тихон действует, пусть бандюги отстреляются…
Наконец заглох, выдохся единственный пулемет, отряд Толканова начал отступать.
– Подпустим ближе, – передал Тихон по цепочке.
Уже слышно, как перекрикиваются бандиты, между деревьев видны их темные силуэты. А Тихон все медлит.
– Огонь! – громко скомандовал он, когда до первого бандита оставались считанные шаги.
Винтовочные и револьверные выстрелы слились в один залп, оглушили, разметали отряд Толканова. Послышались стоны, ругань, треск сучьев под падающими телами. Рабочие перебежками бросились вперед.
– Не стреляй! Сдаюсь! – истошно закричал один из бандитов, с поднятыми руками выбежал навстречу рабочим. За ним второй, третий. А из темноты все еще кто-то отстреливался, сначала из винтовки, потом из нагана.
Пленных обыскали, связали руки.
– Кто там из ваших не угомонился?
– Сам Толканов, – за всех ответил Тихону мужик в шинели. Это он первым поднял руки.
Тихон пригляделся к нему и узнал солдата, который наигрывал на гармошке на станции Вилино. Значит, бандиты тоже делали разведку.
– А ты кто такой будешь?
– Шагов.
– Поговори с Толкановым. Пусть выходит, спета его песенка.
– Ему терять нечего.
– А ты попробуй…
Шагов неохотно подошел к старой сосне, встал за нее и крикнул в темноту:
– Георгий Викторыч!! Ты окружен! Выходи без оружия!
– Шагов! Сволочь! – ругнулся главарь, пуля из нагана угодила в ствол сосны, за которой прятался Шагов.
Подпоручик упал на траву, отполз туда, где залегли рабочие.
– Я же говорил – бесполезно. Бешеный он, – дрожащим голосом сказал Шагов Тихону.
– Толканов! Не валяй дурака! Сдавайся! – еще раз предложил бандиту Тихон, чтобы не подвергать людей риску, обойтись без перестрелки.
– Кто это говорит? – спросил Толканов.
И тут ему неожиданно ответил Иван Резов, оказавшийся рядом с Тихоном:
– Председатель Заволжского Военно-революционного комитета.
Раздумывая, Толканов помолчал.
– Потолковать надо. Выходи, председатель, один…
Тихона словно подтолкнули. Чтобы опередить Резова, он рывком поднялся на ноги, встал во весь рост. В одно мгновение из оврага хлопнул выстрел, и Резов с силой уронил Тихона на землю.
Над головой у Тихона просвистела вторая пуля.
– Куда лезешь?
– А ты чего, дядя Иван? Вызвался рядовым, а сам командира подменяешь? Лежи молчком, иначе Лобову пожалуюсь…
Старый рабочий от такого напора даже опешил. Хотел что-то сказать – и не успел. Оттуда, где прятался Толканов, донесся еще один выстрел – странно приглушенный.
В вязком холодном воздухе натянулась тишина, только слышалось, как на насыпи попыхивает паровоз.
Когда рабочие подползли к оврагу, они увидели на его глинистом дне скорченное тело Толканова – последнюю пулю бандит выпустил в себя.
Железнодорожники из отряда Лобова восстановили разобранный путь, и отряд без потерь, с пленными, вернулся в Заволжье.
В ту же ночь чекист в Коллегии допросил Шагова. Тот отвечал с готовностью, словно давно дожидался этих вопросов…
Когда красноармейские части уже входили в Заволжье, отряд Толканова пробрался в Волжский монастырь. Здесь какой-то монах проводил штабс-капитана в покои наместника. Потом Толканов хвастал Шагову, что от самого иеромонаха Варлаама получил благословение на убийство большевиков и поджоги. «Попы все наши грехи отмолят», – сказал Толканов. Этой же ночью бандиты покинули монастырь и остановились у богатого крестьянина в Воскресенском. На другой день пришел Алумов и передал от отца Варлаама приказ сжечь в селе комитет бедноты. Потом напали на пароход «Григорий» и ушли в лес.
– Алумов скрылся с вами? – задал вопрос Тихон.
– Нет, ему надо было пробраться в Заволжье, встретиться там с одним человеком.
– С кем? – насторожился Тихон.
– Мне кажется – он из Заволжских мастерских, Алумов хотел устроить там диверсию. Однако потом отдумал.
– Почему? – удивился Лобов.
– Решил не подвергать этого человека риску. Очень Алумов дорожит им. Толканов, наверное, знал, кто это…
– Что было потом?
– Начали готовить диверсию на железной дороге. Удивляюсь, как вам удалось загнать нас в ловушку.
– Ничего удивительного – поручик Перов подробно рассказал нам о готовящемся нападении.
– Перов?! – воскликнул Шагов и сразу поверил словам чекиста: – Да, кроме него, некому…
– Что же вы были так неосторожны?
– Привык доверять друзьям детства. Вот и поплатился… – невнятно промолвил Шагов. – Перова за это помилуют?
– Не советуете? – усмехнулся Лобов.
– Вам решать… Только, я думаю, он нас выдал, чтобы более важное скрыть.
– Вы знаете, что скрывает Перов? – заинтересовался Лобов.
– Если бы знал – отплатил бы ему той же монетой! Разыграл передо мной простачка, которому все осточертело: белые, красные, большевики, меньшевики. А я уши развесил. Единственное, что мне известно, – когда Перхуров бежал из города и остановился возле монастыря, они полчаса о чем-то разговаривали с Перовым наедине.
– Кто вам сказал, что Перов скрывается в Вилине?
– Сам Грибов, хозяин дома.
– Где вы с ним виделись?
– Он был в нашем отряде.
– Был?
– Грибов хотел уйти из отряда, явиться к вам с повинной. Толканов его и пристрелил. Конечно, Тамаре Александровне я об этом не сказал.
Оставшись вдвоем, Лобов и Тихон долго молчали. Многое прояснилось после этого допроса.
– Ладно, с Перовым разберемся потом, – первым заговорил чекист. – А с монастырем надо решать сейчас. Все ниточки ведут туда, какую ни потянешь: Перов там с Перхуровым встречался, Толканов – инструкции получал.
– Послать отряд, взять святую обитель штурмом.
– Вспомни показания Перова – в мятеж в монастыре был тыловой штаб. Незваных гостей могут встретить хорошей порцией свинца. А если там никого нет – попы шум поднимут: большевики святые храмы оскверняют.
– Как же быть?
– Разведчиков надо туда. Узнать сначала, что к чему.
– Пошлите меня, – сразу вызвался Тихон. – Прикинусь хворым сынком крепкого хозяина – и с богом. Сейчас момент-то уж больно удобный – праздник Волжской Богоматери. С толпой верующих и проникну в монастырь. Вот только деньги потребуются на всякие свечки, подношения…
– Это не проблема: деньгами снабдим. Лишь бы толк был. А задумано хорошо.
– Значит, договорились? – обрадовался Тихон. – Завтра и выйду.
– Больно ты скор, подготовиться надо. И тревожит меня алумовский осведомитель, как бы он не предупредил монастырскую братию… Ладно, рискнем, – согласился Лобов. – О том, что ты в монастыре, будут знать только я и Резов. Остальным скажем – вызвали тебя в Губчека. Разузнай, каких чертей пригрела святая обитель…
Монастырь
Два дня готовил чекист Тихона, прежде чем отпустить в монастырь. В местной церкви заставил службу выстоять, приглядеться, как молятся, какие порядки.
В школе на уроках Закона Божьего учил когда-то Тихон и молитвы, и заповеди, а теперь их из головы словно метлой вымело. Пришлось отыскать потрепанный Катехизис, которым бил Тихона по голове за баловство отец Василий – преподаватель Закона Божьего, заново выучить «Отче наш».
Лобов откуда-то принес котомку с веревочными лямками, в ней ситцевая рубаха, кусок ветчины домашнего копчения и целый каравай подового ржаного хлеба, какого Тихон уже давно и во рту не держал.
– Обувку и штаны свои наденешь, – придирчиво оглядел их Лобов. Потом достал из кармана слежавшийся листок – метрическую выписку из церковной приходской книги. – Это – твой документ. Вызубри и забудь, что ты Тихон Вагин. Разбудят тебя ночь-полночь, ты Алексей Кузьмин из села Петровское Ростовского уезда. Отец твой – Никита Аверьяныч – держал скобяную лавку, приторговывал хлебом и скотом. Мать – Евдокия Васильевна – из мещан… Молись усердно, но держись с достоинством, ты как-никак – наследник отцовского дела!.. А вот тебе мамкино и тятькино благословение – крестик кипарисовый из святого Афонского монастыря!..
Несколько раз гонял Лобов Тихона по новой, придуманной для него биографии.
И о монастыре Тихон многое узнал. Кому угодно, хоть самому настоятелю, мог рассказать его историю. А рассказать было что – монастырю шестьсот лет исполнилось. И все эти годы князья да цари наделяли его земельными угодиями, драгоценными подарками.
И недаром раскошеливались – расплачивались монахи усердной службой, вбивали в мозги простому народу, что царь – Помазанник Божий, потому верить и подчиняться ему надо безропотно.
О многом бы поведал Тихон богомольцам, вместе в которыми пыльной, истоптанной тысячами ног дорогой брел к монастырю, повесив на посошок свои австрийские ботинки. О том, как весной восемнадцатого года монахи подняли кулаков и зажиточных крестьян окрестных сел на восстание; как во время мятежа попы пулеметами косили рабочих и красноармейцев с колоколен Владимирской и Богоявленской церквей города; как родилась тогда пословица: «Что ни попик – пулеметик».
Но молчит Тихон, а вернее – Алексей Кузьмин. Поглядывает на небо – не застанет ли на дороге дождичек, прислушивается к разговорам попутчиков-богомольцев.
Брело их в монастырь много, а разговоры всё одни и те же – о чудесах, которые творила икона Волжской Божьей Матери. То слепой, приложившись к ней, исцелился-прозрел; то калека вдруг бросил костыли и пошел быстрей здорового; то горбатый выпрямился. А одного маловера, кривого мужика, чуть не избили.
Благостно вздыхал Алексей Кузьмин, поджимал губы, крестился.
Монастырь – как крепость. Толстенные каменные стены длиной чуть не в два километра, на девяти углах – башни с бойницами. У стен крестьянские подводы, у ворот нищие и калеки милостыню собирают, тут же два монаха-привратника за порядком следят. Вплотную к монастырской стене кедровая роща подступает, в ней – затянутые изумрудной ряской пруды.
Вспомнил Тихон: на одном из могучих кедров и нашли икону Волжской Богоматери, поклоняться которой толпами шли верующие. Представил, как, путаясь в долгополых рясах, монахи втаскивают на кедр тяжеленную икону, – и чуть не прыснул от смеха, едва удержался.
Монастырское подворье широкое, кроме центрального храма еще три церкви, две часовни стоят. У храма, где икона Пресвятой Волжской Богоматери, на паперти нищих больше, чем у ворот. Тянут руки почти к самому лицу, друг друга отталкивают, ругаются.
Тихон скупо подал милостыню, пока вошел в храм – и пинков, и толчков от богомольцев натерпелся. И в самом храме теснота – локтя не просунуть. Душно, приторно пахнет расплавленным воском и потом. Люди бормочут молитвы, кряхтят от давки.
– «Алчущим читательница, странным утешение, обидимых от обид и бед избавляющая…» – тянет молитву чернобородый поп.
А Богоматерь в красном покрывале прижала к себе худосочного ребенка и смотрит на толпу скорбно, вот-вот расплачется. Какая, мол, я вам, люди, заступница – самой страшно…
Помолился ей Тихон, пошел в монастырскую гостиницу с жильем устраиваться. А мест свободных нет, то же самое – в «странноприемщице» рядом.
Тут народ опять повалил в центральный храм – начали обедню служить. И Тихон туда. Слышит, как ветхая старушка бойко шепчет другой:
– Глянь-ка, Агафья, на старосту, на Сафонова. Так глазами и шныряет, кто сколько ему на поднос положил.
– Ох и жадный, – согласилась с ней вторая богомолка.
– Не иначе – и в его карман наши денежки проскальзывают.
– Прости нас господи. – И обе старухи закрестились так быстро, словно от пчел заотмахивались.
Заинтересовал Тихона этот разговор. Незаметно пригляделся к церковному старосте – низенький, пузатый, пуговицы на поддевке еле застегнулись, ребром торчат. Рыжие волосы на голове, помазанные, видимо, лампадным маслом, слиплись, блестят. Шея красная, словно обварена.
Стоит Сафонов с подносом важно, не шелохнется лишний раз, а маленькие глазки – верно старушка подметила – так за каждую монетку и цепляются.
Смекнул Тихон – хорошо бы со старостой знакомство свести. Положил на поднос тяжелую серебряную монету и увидел: Сафонов клюнул на нее, как щука на живца, сразу на богомольца с уважительным любопытством посмотрел.
Этого Тихону и надо было. Когда обедня кончилась и староста вышел из храма, робко приблизился к нему, смиренно спросил:
– Не посоветуешь ли, отец, где бы мне на постой устроиться? Гостиница забита, да и не привык я тесниться.
Запомнил староста щедрый дар, и робость парня понравилась. Елейно прогнусавил:
– Только Богу и плакаться… А ты чей будешь, сынок? Откуда к нам пожаловал?
– Батюшка мой до революции по торговой части был.
– А теперь?
– Живем тем, что батюшка трудом праведным раньше скопил.
– Кто Бога не забывает, тому Он помогает, – вздохнул староста.
Вроде сочувствуя, дотошливо стал расспрашивать о деревенском житье-бытье, чем торговал отец и какая выручка была, велико ли сейчас хозяйство.
Словно бы невзначай Тихон проговорился, как с отцом отгонял на хутора лошадей, чтобы их красные комиссары не забрали. Мысленно поблагодарил Лобова – не выдержать бы ему этого экзамена, если бы чекист не заставил выучить придуманную биографию наизусть.
Поверил ему староста, решился:
– Ладно, помогу я тебе, сынок. В свой дом на постой пущу.
– Премного благодарен вам, – обрадовался Тихон.
– Порядочного человека сразу видно. А о цене столкуемся.
– Об оплате не беспокойтесь. Мы, чай, не голь какая, батюшка меня на дорогу щедро снабдил, – заверил Тихон. – Что-то я прибаливать стал, худеть. Вот меня матушка и послала Святой Богородице поклониться.
– Я и то гляжу – бледный ты, ледащий. Но ничего, усердное моление многим подсобляет. – И староста повел Тихона к себе.
Дом Сафонова – высокий пятистенок из потемневшего соснового бруса, на каменном подклете. Крыша железная, на окнах прочные ставни. К дому привалился сарай, такой же неуклюжий, большой.
Огород за сараем и сам дом обнесены глухим забором – не любил, видимо, староста чужих глаз, не больно-то доверял монахам и богомольцам. У калитки – собачья будка. Проходя мимо, Сафонов в сердцах пнул ее ногой:
– Кобель был, Полканом звали… Бывало, чужого человека в дом не пустит. Околел… Грешу на монахов – отравили по злобе…
Вошли в просторную, но сумрачную переднюю с широкими половицами, побеленной русской печью, начисто выскобленным, без скатерти, столом посередине и лавкой вдоль окон. В углу, на божнице, темные иконы в поблескивающих окладах, перед ними – тусклая лампадка.
– Ты надолго в монастырь? – Староста устало плюхнулся на лавку под иконами.
– Матушка наказывала – сколь захочется, столь и побудь. А ведь хозяйство!.. Было бы все, как раньше, а то… Ну, дня три-четыре…
– Вот и хорошо, на Пашуткиной кровати поспишь, – кивнул Сафонов на сонного толстогубого подростка лет пятнадцати. – Сынок мой!..
Пашутка сидел, облокотясь на стол, лениво жевал ломоть хлеба с солью.
– Обедать пора, папаня. Исть хочется – аж брюхо подтянуло!
– Он эти дни у наместника прислуживать будет, – похвастал Сафонов.
– У самого наместника?! – Тихон с завистью посмотрел на ухмыльнувшегося Пашутку.
– И мы Богу свою лепту несем, – важно сказал Сафонов, крикнул в горницу, чтобы собирали на стол.
Оттуда вышла дочка старосты – высокая, круглолицая, в стареньком ситцевом платье. Карие глаза строгие и будто заплаканные. Неприязненно покосилась на Тихона и ухватом ловко стала вынимать из печи горшки.
– Благодать-то у вас… Будто из дома не уезжал, – огляделся Тихон. Для вида помявшись, просительно обратился к Сафонову: – Нельзя ли у вас, Тимофей Силантьевич, и столоваться?..
Староста засомневался:
– Не знаю, надо бы с женой поговорить…
– Деньги я вперед заплачу, – вынул Тихон из кармана увесистый платок с серебряными рублями.
Увидев их, Сафонов не стал и с женой советоваться:
– Доброму и Бог помогает, согласен я. Понравился ты мне, парень.
Дочка старосты со стуком кинула ухват на печь. Сафонов сердито зыркнул на нее, но при постояльце ругаться не стал.
К столу вышла жена старосты – с желтым, высохшим лицом, большими скорбными глазами, словно у Волжской Богородицы на иконе. Как чужая, тихо притулилась на углу стола, возле дочки.
Только что кончился двухнедельный Успенский пост, и теперь на стол подали скоромное – жирную лапшу с курятиной, потом – упревшую пшенную кашу с топленым маслом.
Тихон старался есть степенно, не жадничая, словно такая пища ему привычна.
Хозяйка к еде почти не прикоснулась – подержала ложку в руке и положила ее на стол, только квас попробовала. Девушка тоже ела плохо. Несколько раз поймал Тихон на себе ее изучающий взгляд и как-то безотчетно проникся к дочери церковного старосты доверием, даже симпатией.