Секрет опричника; Преступление в слободе
- -
- 100%
- +
– Что же было на самом деле?
– Немецкий дипломат Сигизмунд Герберштейн, побывавший в России в 1517 и 1526 годах, в своей книге «Записки о московских делах» оставил иную сцену пострижения Соломонии в монахини, которая лично мне внушает больше доверия. По его словам, княгиня срывала монашеский куколь, топтала его ногами, протестовала против творимого над нею насилия, обвиняла мужа в неверности, а людей в жестокости и несправедливости. Чтобы заставить ее замолчать, боярин Иван Юрьевич Шигоня-Поджогин ударил ее плетью. И это в церкви!
– Как ты смеешь?! – вскрикнула Соломония.
– Волею великого князя, – ответил Шигоня.
Этот удар сломил мужество Соломонии, она заплакала.
– Неужели ты будешь противиться воле государя? – спросил Шигоня с издевкой. – Неужели будешь медлить исполнить его повеление?
«Только после этого Соломония замолчала, позволила надеть на себя монашеское одеяние», – оживленно, в лицах, пересказал мне краевед версию этого события, оставленную Герберштейном, которая тоже показалась мне ближе к истине, чем сообщение русского летописца.
– Видимо, крепко боялись приспешники Василия Третьего разоблачений Соломонии, если пошли на такое святотатство – ударить бывшую великую княгиню плетью, в церкви.
– А может, ее разоблачения пугали Глинских? – хитро сощурившись, посмотрел на меня краевед.
– При чем здесь Глинские?
– Есть основания предполагать, что против Соломонии Сабуровой был организован самый настоящий заговор.
– Заговор? – переспросил я, вспомнив утверждение нашего чернобородого попутчика, что и царевич Иван погиб в результате заговора. – Кто же был его организатором?
– Если верить некоторым авторам, то Василий Третий заметил «молодую польскую красавицу» Елену Глинскую сразу же, как только она появилась в Москве, то есть в 1508 году. Соломония Сабурова была пострижена в монастырь спустя семнадцать лет. Следовательно, на столько же лет постарела и «молодая польская красавица». Сами понимаете, что эта версия шита белыми нитками.
А разве не могло так случиться, что Василий Третий по-настоящему полюбил Елену Глинскую?
– Действительно, увлечение Василия Третьего польской панной было таким сильным, что ей в угоду он даже бороду сбрил – поступок по тем временам небывалый для русских князей. Летописец заметил, что великий князь «возлюбил ее лепоты ради лица и благообразия возраста, наипаче ж целомудрия ради». Другой, уже иностранный автор, утверждал, что «Елена соединяла в себе такие чары, каких Василий не мог найти ни у одной русской».
– Вот видите!
– Этот же автор писал, что ее дядя Михаил Глинский принимал участие в заговоре против литовского князя Сигизмунда, был соратником Альберта Саксонского и императора Максимилиана, в Риме принял католичество.
Я не мог понять, к чему клонит Пташников, и попросил объяснений.
– Ловкий проходимец Михаил Глинский не мог жить без интриг. Высказывалось предположение, что именно он организовал женитьбу Василия Третьего на своей племяннице, что именно его усилиями была пострижена в монахини Соломония Сабурова. Возможно также, что это был только первый шаг в заговоре, направленном на введение на Руси католичества, что следы этого заговора тянулись в Рим. Но очень скоро Елена Глинская вышла из-под влияния своего родственника, и этим планам не суждено было сбыться.
– Факт остается фактом – за годы супружества Соломония Сабурова так и не родила Василию Третьему наследника, а Елена Глинская стала матерью Ивана Грозного, продолжившего великокняжеский род, – напомнил я краеведу.
– Не спешите с выводами, – урезонил он меня. – После женитьбы великого князя на Елене Глинской прошел год, второй, третий, а долгожданного наследника все нет. Глинские понимают, что в случае, если Елена останется бездетной, ее также может постигнуть судьба Соломонии Сабуровой, а им грозит падение, ссылка. И только на пятый год, 25 августа 1530 года, у Василия Третьего наконец-то появляется долгожданный наследник – будущий царь Иван Васильевич Грозный. Своеобразно на это событие откликнулся летописец, – опять потянулся Пташников к книге на столе, мрачным голосом прочитал: «Внезапну бысть гром страшен зело и блистанию молнину бывшу по всей области державы их, яко основанию земли поколебатися; и мнози по окрестным градам начати дивитися таковому страшному грому».
– В любом случае, как бы природа не прореагировала на появление у Елены Глинской ребенка, Василий Третий наверняка радовался рождению наследника, – заметил я.
Пташников сказал так удрученно, словно речь шла о современнике:
– Долго радоваться ему не довелось – через три года, в ночь на 4 декабря 1533 года, Василий Третий скончался от язвы на бедре. Вот как его заболевание описал летописец: «Явися у него мала болячка на левой стороне на стегне на сгибе, близ нужного места з булавочную голову, верху же у нея несть, ни гною в ней несть же, а сама багрова».
– Похоже, вы считаете, Василий Третий умер не своей смертью? – прямо спросил я Пташникова.
– Тут есть о чем подумать, – не сразу ответил краевед. Когда болячка на бедре великого князя прорвалась, из нее, по сообщению того же летописца, вышло гноя больше таза. Я узнавал у врачей – это вполне возможно при искусственном заражении каким-нибудь сильным ядом. В связи с этим возникает еще один вопрос – был ли Василий Третий отцом Ивана Грозного?
Должен признаться, я был озадачен таким поворотом. Спросил краеведа, есть ли, кроме скоропостижной смерти Василия Третьего, другие серьезные основания выдвигать подобное предположение.
– Еще в те далекие времена распространились слухи, что Иван Грозный – сын одного из фаворитов Елены Глинской Ивана Оболенского. Исключать такую вероятность нельзя – эта женщина происходила из рода потомственных авантюристов, а рождение наследника было ее последней картой. Тем более что народ продолжал говорить о Соломонии Сабуровой, сочувствовать ссыльной княгине. О ее жизни в Рождественском монастыре летописец так писал: «Мнози от вельмож и от сродник си и княгини и болярыни нача приходити к ней посещения роди и мнози слезы проливаху зрящу на ню». Это и заставило Василия Третьего из Рождественского монастыря Москвы перевести бывшую супругу в Покровский монастырь Суздаля, подальше от глаз людских и их сострадания к бывшей великой княгине. Ясно, как все это переживала Елена Глинская. Ради того, чтобы заполучить ребенка, она готова была пойти на что угодно, на любое преступление. Интересно, что после рождения сына и смерти Василия Третьего она бросила своего родственника Михаила Глинского в тюрьму, где он и умер. Возможно, Елена Глинская потому его и погубила, что он слишком много знал, в том числе – об отце Грозного, о Соломонии Сабуровой, а возможно, и о судьбе ее сына. Кстати, вы бывали когда-нибудь в Суздале? – спросил меня краевед.
– Как-то не приходилось.
Услышав мой ответ, Пташников даже рассердился:
– Нельзя считать себя культурным человеком, не побывав в Суздале хоть раз в жизни! На следующей неделе туда едут сотрудники нашего музея. Я могу похлопотать, чтобы они взяли вас с собой. Попробуйте сами разобраться, был ли сын у Соломонии или нет. Потом мне будет интересно узнать ваше мнение.
Предложение краеведа показалось мне заманчивым, а когда появляется желание сделать какой-то шаг, то сразу находится масса доводов в его пользу. А главный из них состоял в том, что после разговора с Пташниковым я понял: тайна Соломонии Сабуровой не оставит меня в покое до тех пор, пока я сам не попытаюсь ее разгадать.
Был и еще один веский довод в пользу этой поездки – я вспомнил сообщение Ниткина, что Окладин интересовался в Александровском кремле соборами, построенными, по убеждению историка, неизвестным зодчим, который позднее оказался в Суздале, куда была сослана Соломония Сабурова. Вроде бы не к месту историк вспомнил Соломонию и в электричке. Случайно ли это? Не связан ли его интерес каким-то непонятным образом с делом чернобородого?
Короче говоря, я согласился с предложением краеведа и через неделю отправился в Суздаль.
Глава вторая. Суздальский розыск
Впервые увидев этот древний город, превратившийся в тихий районный центр Владимирской области, я убедился в правоте Пташникова, что здесь хотя бы однажды, но побывать надо обязательно.
Суздаль меня буквально очаровал, чудесным образом представил мне наше далекое прошлое. Каждый монастырь, каждая церквушка подолгу не отпускали от себя, заставляя молитвенно любоваться своей красотой.
Но не только мастерство русских зодчих, имена которых в большинстве своем не сохранились, изумляло меня здесь. Я никак не мог понять, как вся эта красота уцелела до наших дней, когда у нее было столько врагов?! Не в заштатном районном городке, а в самой столице бездумно уничтожали такие памятники, что до сих пор диву даемся, как это могло произойти с нами.
Мне повезло – на ночь нашу группу после экскурсии по городу направили в гостиницу, находившуюся на территории того самого Покровского монастыря, где была заточена Соломония Сабурова.
Белую лилию на зеленом листе напомнил мне сияющий белизной монастырь посреди изумрудной луговины – таким я увидел его, когда из автобуса мы вышли на высокий берег реки Каменки.
Ощущение необычности этого места, превращенного в тюрьму для высокородных пленниц, не покинуло меня и на территории монастыря, куда мы вошли через древние Святые ворота.
Поужинав в ресторане, под который была приспособлена монастырская трапезная, мы, устав от долгой дороги, разошлись по номерам гостиницы, перестроенной из бывшей богадельни.
Мой сосед по номеру быстро заснул, а я опять и опять вспоминал рассказ Пташникова о Соломонии Сабуровой, сопоставляя и взвешивая названные им факты, предположения.
Убедившись, что сна нет ни в одном глазу, я решил выйти из гостиницы и прогуляться на свежем воздухе.
Ночь выдалась прохладная и туманная, фонарь на столбе освещал Покровский собор, в подклете которого была захоронена Соломония Сабурова. На темной двери, закрывающей вход в подклет, висел черный замок.
Несмотря на былое назначение – быть усыпальницей знатных ссыльных монахинь – Покровский собор даже сейчас, ночью, не производил впечатления тягостного, печального. Он словно бы возносился над землей, вызывая чувство поэтической приподнятости.
Я медленно шел по дорожке возле собора и неожиданно увидел, как в окнах крытого перехода, соединяющего собор с шатровой колокольней, движется огонек свечи.
Я остановился – и огонек замер, словно человек со свечой испугался, что его заметят.
Я повернул назад – и огонек, не останавливаясь, тоже поплыл в обратную сторону.
Только теперь я понял, в чем дело – в стеклянных окнах перехода отражается фонарь на столбе. В первое мгновение мне показалось, что в соборе, со свечой в руке, скрылась Соломония Сабурова.
По широкой каменной лестнице, прислушиваясь к собственным шагам, я поднялся на галерею вокруг собора, постоял в тишине, вглядываясь в темный угол монастыря. И тут ко мне пришло твердое убеждение, что у Соломонии Сабуровой действительно родился в монастыре сын, что такой же туманной ночью она тайно передала его верным людям.
Сейчас я словно разглядел в темноте, как это было. Одетая в черное, Соломония Сабурова у потайной двери в монастырской стене держит запеленутого в белое ребенка. Перед ней, низко склонившись, пожилая женщина и мужчина с шапкой в руке. Соломония последний раз целует сына и протягивает его женщине. Та осторожно берет ребенка и уходит в ночь. Следом за ней, нахлобучив шапку и что-то сказав княгине, исчезает мужик. Соломония долго смотрит им вслед, стонет от горя и в слезах возвращается в монастырь.
А на следующий день в монастыре были устроены фиктивные похороны. Бледная, измученная Соломония рыдала над маленьким гробом, билась о него головой, и никто не усомнился в ее горе, потому что оно было непритворным, искренним – княгиня действительно лишилась сына навсегда, до конца дней своих.
И только однажды испытала Соломония мстительную радость, когда, похоронив вместо сына тряпичную куклу, она так ловко сумела обмануть следственную комиссию, присланную в суздальский монастырь ее бывшим супругом. Словно воочию увидел я торжествующую улыбку на губах княгини, с которой она смотрела на уходящих через Святые ворота бояр, священников и дьяков из следственной комиссии, как потом, стоя на коленях перед иконостасом Покровского собора, она благодарила Бога за то, что ей удалось спасти сына, и просила прощения за обман.
Все эти сцены я разглядел так отчетливо и ясно, словно их выхватил из темноты прошлого огонек, принятый мною за пламя свечи в руке ссыльной княгини. И раскрылась мне тайна Соломонии Сабуровой…
На другой день тут же, в Покровском монастыре, у меня произошла любопытная встреча, некоторым образом дополнившая мое представление о деле Соломонии Сабуровой.
В местном музее ссыльной княгине был посвящен целый раздел экспозиции. Здесь я увидел и надгробную плиту с ложной могилы, и детскую рубашку, в которую была обряжена кукла, и портрет Соломонии, впрочем, выполненный уже после ее смерти.
Мне подумалось, что художник верно понял и отразил личность ссыльной княгини: умный, скорбный взгляд, в котором, несмотря на монашеское одеяние, не погасла гордость, непокорность коварной судьбе.
В монастыре Соломония Сабурова занималась вышиванием – сохранилась пелена, искусно выполненная княгиней.
Я смотрел на вещи, которых касались руки Соломонии, на ее портрет, на каменное надгробие со скромным, но многозначительным рисунком – две линии сходятся в кольце и из него выходит уже одна – и пытался разгадать характер Соломонии Сабуровой.
В детстве я как-то рассыпал материнские бусы из разноцветных стеклышек. Долго ползал по полу, нашел все бусинки, но так и не смог собрать бусы воедино, потому что забыл их первоначальный узор.
Такое же впечатление, что, несмотря на сцены, представившиеся мне ночью, я не знаю о Соломонии чего-то важного, возникло у меня и сейчас, в музее.
Нашим экскурсоводом оказалась симпатичная молодая женщина с круглым, несколько полноватым лицом и темными печальными глазами. Обычно я трудно схожусь с людьми, но тут мы с ней как-то легко разговорились, и я узнал, что она коренная москвичка, закончила исторический факультет Московского университета.
Я поинтересовался, как она очутилась в Суздале и стала экскурсоводом.
– О, это длинная история, – вздохнула женщина.
– История длинная и, видимо, не очень веселая? – догадался я.
Она не стала отнекиваться и только кивнула в ответ.
Велико же было мое изумление, когда я увидел, что эта современная женщина как две капли воды похожа на изображенную на портрете ссыльную княгиню Соломонию Сабурову!
То же красивое круглое лицо, те же темные, скорбные глаза, так же непокорно сжаты полные губы. Только черного монашеского одеяния не хватало, а то бы полное сходство.
Когда я сказал ей об этом, она скупо улыбнулась:
– Вроде бы я ее очень хорошо понимаю… По крайней мере мне так показалось, когда я впервые узнала о ее судьбе.
– Интересно. Как же вы представляете себе – был у Соломонии Сабуровой ребенок или нет?
– Конечно, был.
– Откуда у вас такая уверенность?
– Эта женщина не стала бы хоронить куклу, чтобы только досадить бывшему мужу. Я бы тоже никогда не пошла на такой подлог. Видеть могилу неродившегося ребенка так же, наверное, мучительно, как и умершего. Другое дело, если ребенок жив и в безопасности…
Я так и не узнал, что случилось в судьбе этой умной, симпатичной женщины, которая смогла так глубоко прочувствовать характер ссыльной княгини, но ее слова еще раз убедили меня, что ребенок у Соломонии Сабуровой был.
– А вам самой не кажется, что вы очень похожи на Соломонию Сабурову, изображенную на этом портрете?
Женщина смутилась и, покраснев, словно помолодела на глазах.
– Не знаю. Может, со стороны виднее… Между прочим, сегодня вы второй человек, который говорит мне об этом.
– А кто был первым?
– Утром я вела группу экскурсантов из Москвы. Среди них был мужчина средних лет, хорошо знающий русскую историю и церковную живопись. Особенно его интересовали иконостасы и Царские врата, в каждой церкви из-за него задерживались.
Я насторожился, попросил вспомнить, как выглядел этот любознательный экскурсант.
– Модно и со вкусом одет, черты лица правильные, черная борода с проседью. Но больше мне запомнились глаза – темные, словно без зрачков, и очень внимательные.
– Он не говорил, кто он по профессии?
– Нет, но я думаю, историк или искусствовед. Об иконописи он судил профессионально.
Я помедлил, прежде чем задать следующий вопрос:
– А этот человек не спрашивал у вас о Царских вратах, вывезенных Иваном Грозным из Новгорода?
– Как вы догадались?!
У меня рассеялись последние сомнения – утром здесь был чернобородый, наш загадочный попутчик!
– Значит, спрашивал? Что же вы ему сообщили?
– Что ни в церквах Суздаля, ни в музейных запасниках Царских врат из Новгорода, насколько я знаю, нет.
– Он расстроился, когда услышал об этом?
– Мне показалось, он ожидал именно такого ответа, а задал свой вопрос на всякий случай.
«Зачем же тогда чернобородый приезжал в Суздаль?» – спросил я себя.
– Пожалуйста, вспомните, о чем еще вы говорили с ним? Это очень важно для меня.
– Он интересовался старейшими работниками нашего музея. Я ему назвала несколько фамилий.
– Может, о ком-нибудь из них он расспрашивал подробней, чем об остальных?
– Да, пожалуй, больше всего этого человека заинтересовал Эрнст Карлович.
– Кто такой?
– По происхождению немец, во время войны попал в плен, содержался в Суздале, а когда его освободили из плена, навсегда остался здесь.
– Странная биография.
Женщина недовольно сдвинула густые брови и сказала с укором:
– Эрнст Карлович – очень милый, образованный человек. К нашей отечественной культуре относится с такой любовью, которую не в каждом русском найдешь.
Я успокоил «Соломонию», что ни в чем не подозреваю этого человека, к которому она испытывает такое уважение, но про себя подумал, что тут концы с концами явно не сходятся: если немец – честный человек, зачем тогда он потребовался чернобородому авантюристу? Не связано ли это каким-то образом с тем, что произошло в Александрове?
Рассудив так, я спросил, как мне найти Эрнста Карловича, которым интересовался любознательный турист.
– Он работает экскурсоводом в Спасо-Евфимиевом монастыре, водит там иностранные группы. Тот мужчина, который спрашивал о нем, туда и направился…
Мое поведение могло показаться «Соломонии» странным и подозрительным – быстро свернув разговор, я со всех ног бросился в соседний монастырь. При этом у меня не было ни малейшего представления о том, что буду делать, если встречу там нашего странного попутчика.
По узкому деревянному мостику перейдя речку Каменку, я вышел к Спасо-Евфимиеву монастырю. Как ни спешил, я не мог не поразиться его красоте – массивные стены монастыря больше походили на крепостные, и только обилие церквей указывало на то, что здесь скрывались не столько от врагов, сколько от жизненной суеты, искали не защиты от огня и меча, а небесного покровительства.
Когда в центральном соборе монастыря я спросил старушку-смотрительницу об Эрнсте Карловиче, она словоохотливо ответила:
– Домой он ушел, милок. К нему из Москвы кто-то приехал. Представительный мужчина, с бородой, вылитый священник.
– Кто бы это мог быть? – сказал я, будто подумал вслух.
– Может, родственник супруги Эрнста Карловича? Она недавно умерла, сердешная. Очень Эрнст Карлович убивается по ней…
Почувствовав ко мне доверие, старушка понизила голос:
– Детишек у них не осталось, так у нас поговаривают, будто Эрнст Карлович собрался на родину свою вернуться, в Германию. Только я не верю этому. Там у него, сказывали, родственников нет, а здесь полгорода знакомых и могилка супруги на кладбище. Поздно на старости лет корни обрубать.
– Слышал – хороший он человек, Эрнст Карлович, – сказал я и словно подлил масла в огонь.
– Правильно говорят, – тут же с удовольствием поддакнула мне старушка. – Всегда первый поздоровается и про жизнь поинтересуется, даром что немец. Таких уважительных людей еще поискать…
Старушка продолжала горячо расхваливать Эрнста Карловича, а я все гадал, что могло связывать порядочного человека с авантюристом? Или чернобородому надо просто что-то узнать у него? Например, нет ли здесь, в Суздале, Царских врат из Новгорода, о которых только этот немец и знает? Или приехавший к Эрнсту Карловичу гость вовсе не тот человек, с которым я столкнулся в Александрове?
Не выяснив этого, я не мог уехать из Суздаля. Перебив старушку, спросил ее, как найти дом Эрнста Карловича.
– Решил сходить, милок? Ну и правильно. Его домик совсем рядом, на улице Пожарского. – И старушка подробно объяснила мне дорогу.
Через четверть часа я был возле деревянного дома под железной крышей. Прошел мимо, украдкой вглядываясь в заставленные цветами окна, но ничего не увидел. Дойдя до первого перекрестка, повернул назад и только теперь заметил на двери небольшой навесной замок.
Тут в калитке соседнего дома появился толстяк в спортивном трико и майке. Он подозрительно уставился на меня, сдвинув на глаза поношенную выгоревшую кепку неопределенного цвета.
– Вы не подскажете, где Эрнст Карлович? – обратился я к нему.
– Зачем он вам? – неожиданно грубо, с вызовом спросил толстяк.
На какое-то мгновение я растерялся от этой грубости, сказал первое, что пришло в голову:
– Из музея меня прислали, там иностранная группа приехала.
Толстяк ощупал меня оценивающим, недоверчивым взглядом – видимо, я не очень-то был похож на мальчика на побегушках.
– Эрнст Карлович в Москву отправился, – наконец процедил он сквозь зубы.
– У него что-нибудь случилось?
– А я откуда знаю? Он мне не брат и не сват.
– Один уехал?
– А с кем же еще, коли жена у него померла недавно? – все так же грубо, неприязненно ответил толстяк и демонстративно поскреб волосатую грудь.
Я набрался терпения:
– В музее мне сказали, к Эрнсту Карловичу сегодня гость пожаловал.
– Ну, был какой-то бородатый, так он раньше ушел.
Мне оставалось только поблагодарить толстяка за «любезность».
– Не за что, – буркнул он и ехидно добавил, повернувшись ко мне спиной: – В музее, чай, лучше меня знают, зачем сосед в Москву укатил. Ходят тут всякие, выспрашивают, отвечать надоело…
Сердитый толстяк в кепке, сам того не желая, подсказал мне, что делать дальше. Но меня насторожили его последние слова – выходит, совсем недавно еще кто-то интересовался Эрнстом Карловичем?
Миновав Красную и Торговую площади, я дошел до Ризоположенской церкви, возле которой размещалось экскурсионное бюро музея. Когда я спросил здесь, как мне найти Эрнста Карловича, полная женщина с высокой прической и ярко накрашенными губами со смешком сказала девушке за соседним столом:
– Ну и ну! Уже второй человек за сегодняшний день интересуется Эрнстом Карловичем. К чему бы это?
– А первым был симпатичный бородач средних лет? – наугад спросил я – и ошибся.
– Симпатичный, но без бороды. Обаятельный мужчина, да еще с собственной машиной. Наша Таня, – кивнула женщина на соседку, – до сих пор под впечатлением находится.
– Да ну вас, не выдумывайте, – отмахнулась девушка.
Наконец женщина сказала серьезно:
– Эрнст Карлович на три дня отпросился в Москву по важному делу, а по какому именно – нам не докладывал…
Когда я вышел на улицу, мимо меня в сторону Владимира проехал красный легковой автомобиль. Я не обратил бы на него внимания, если бы водитель не притормозил рядом со мной, словно хотел остановиться, но тут же резко прибавил скорость и оглянулся. Оглянулся и пассажир, сидящий рядом с водителем.
Что-то знакомое показалось мне в человеке за рулем. Или я ошибся? Тогда почему люди в машине так пристально посмотрели на меня, словно хотели запомнить или убедиться, что не обознались? Не они ли интересовались старым экскурсоводом? Что это за люди?
Всю обратную дорогу сотрудники музея обменивались впечатлениями об увиденном в древнем Суздале, а меня изводили вопросы и сомнения, от которых разламывалась голова.
Автобус возвратился в Ярославль поздно вечером, когда в темном небе над городом уже повисло холодное электрическое зарево, мрачно обагренное факелами нефтеперегонного завода.
Войдя в квартиру, я сразу же, не раздеваясь, бросился к телефону, набрал домашний номер Марка. Волновался, слушая длинные гудки, – дома ли он, не уехал ли в командировку?
Но тут в трубке раздался сиплый, недовольный голос Марка. Узнав меня, он сердито спросил:
– Не мог утром позвонить? Что у тебя – пожар случился?