Зигзаги времени. Книга первая

– Кто вы? Что вам от меня надо? – спросил я в несколько приемов, сплевывая кровь из разбитого рта, куда пнул меня молодой бандит напоследок.

– На эти вопросы тебе отвечу я, золотце ты мое! – ко мне подошел пожилой, худощавый мужчина, которого я увидел у костра, до нападения на меня. – Ну, как самочувствие, Турист? Головка побаливает, да? Ну, приношу свои глубочайшие извинения за моих мальчиков. – у костра заржали бандиты, которые внимательно слушали речь главаря, – Ну на что не пойдешь ради безопасности своих парней! А вдруг ты бы нас плохо встретил, из берданы бы начал пулять, да еще бы попал в кого-нибудь! Вот и пришлось подстраховаться на всякий случай! – продолжал ерничать Хмурый.

– Ой, Хмурый, больше не могу, ой уморил! – Заливался молодой бандит заискивающим противным бабским хохотом.

– Вы «3еки»? – не обращая внимания на его хохот, спросил я.

– Видать самочувствие у тебя все же плохое еще, отбили твою извилину! Разве мы похожи на беглых зеков? Хотя не отрицаю, что все мы побывали в этой неприятной роли, но сейчас мы на свободе, и как были по жизни бродяги и воры, так и остаемся ими. Ну, а на твои первые вопросы, мой мальчик, я даю исчерпывающий ответ! – и он вытащил из своего кармана карту, которая до этого лежала у меня в рюкзаке вместе с письмом дяди.

Я прикрыл глаза, все ясно! Это не просто зеки или грабители, которые случайно наткнулись на мой лагерь, это профессионалы, и они приехали сюда специально за мной, за моей жизнью. Думай парень, думай, шевели извилинами!

– Ну и что вы собираетесь делать со мной? – стараясь как можно спокойнее говорить, спросил я, хотя внутри все вопило и орало от безысходности, так как я знал, что никто здесь меня не спасет от этих упырей. Более десяти километров в округе ни души, и значит помощи не будет!

– О, это тебя не должно волновать! – рассмеялся главарь, – специалисты у меня хорошие: если пулю или нож, так это к нашему гостю с Юга надо обращаться! Прошу, батонэ! – кавказец демонстративно метнул кинжал в сосну над моей головой.

– Или буль-буль! – словно не замечая просвистевшего ножа, продолжил старшой, – так это у нас Малюта, любит побаловаться, помучить! Да вот он! – показал на молодого бандита.

– Ну, а если хочется быстро и без болезненно, то это Сапер, сразу к богу отправит, без очереди и протекций! Он у нас специалист по маленьким и большим взрывам! – он показал на сутулого с грязными патлами мужика.

– В общем, выбор у нас широкий! – он, сплюнув в костер, поднялся. – Подумай, это будет твое последнее желание!

– Да, выбор у вас конечно не плохой! – выбрал я его политику изъясняться. – но я бы конечно выбрал тот, который вы забыли мне назвать…

– О, простите, сэр, как я мог забыть! – продолжил глумиться он надо мной. – Вы как истинный джентльмен конечно выбираете яд. Сапер! – не оборачиваясь позвал он наркомана. – Принеси мальчику ампулку с нашей «Святой водичкой»! – Сутулый бандит с длинными грязными патлами, вытащил из кармана куртки коробочку и, хихикая, подал ее главарю.

– Вам разбавить, али так примите, сэр? – продолжил издеваться он. – Молчишь, хорошо, я и так понял, значит с водичкой! – Он достал мою кружку, плеснул в нее из фляжки воды и, разломив с опаской одну ампулу, вытряс туда ее содержимое.

– Послушайте, может хватит! – стараясь отползти от этого страшного человека, проговорил я. – Вы взяли, что вам надо и все, давайте расстанемся! Вы меня отпускаете, и я молчу. Я уеду обратно в город, и вообще я вас не знаю, поэтому не опасен!

– Конечно, дорогой, конечно! Мне жаль с тобой расставаться, но все равно я тебя отпускаю… – он выдержал паузу и добавил с хохотом: – на тот свет! – поднеся кружку к моему лицу.

Не знаю только откуда у меня взялась сила, или это проснулся инстинкт самосохранения, но я резко подбросил связанные ноги верх, ударяя ими склонившегося надо мной главаря в пах. Охнув от боли, он выронил кружку, которая закатилась в костер и, согнувшись, как дешевый складной ножик, рухнул рядом со мной. Молодой, сидевший до этого рядом, и наблюдавший с интересом за происходящим, вскочил и со всего размаха врезал мне ногой в лицо. Раз, другой… Подскочили и другие, и тоже включились в профилактическую обработку неблагодарного клиента, который вдруг начал брыкаться и не подчиняться.

Я не мог прикрыть лицо руками, так как они были связаны за спиной, поэтому, перевернувшись, я упал лицом в хвойную подстилку, подтянул ноги, стараясь защитить живот. Чувствуя, как сознание начинает покидать тебя, перестаешь ощущать боль, она уходит, и ты ощущаешь, как встряхивается тело от ударов и кашляешь, захлебываясь кровью, разбитые губы словно онемели и еле шевелятся, произнося проклятия твоим палачам. Сил нет даже пошевелиться, так как организм бросил все на выживание. Выжить, любой ценой, чтобы найти и отомстить! Гады! Тело мое дергалось от пинков, кровь заливала лицо, и последнее, что я услышал сквозь доносившийся мат, как главарь крикнул Саперу и Кавказцу собирать вещи. Я не помню, сколько еще продолжалось избиение, но приоткрыв заплывшие от ударов глаза, увидел сидящего с сигаретой на рюкзаке молодого бандита, а остальных собирающих свои и мои вещи.

Молодой увидев, что я очухался, бросил окурок в костер и хищно оскалившись, подошел ко мне.

– Ну, что падла, я же обещал, что буду тебя резать по кусочкам. – доставая нож, прошипел он. – Вначале я тебе выпущу сейчас весь твой ливер, затем начну снимать твою кожу, посыпая для удовольствия солью, чтобы ты прочувствовал все это, ну а за тем я отрежу тебе яйца и заставлю их тебя сожрать, ну а если ты и после этого не сдохнешь я тебе выколю глаза и отрежу твой поганый язык. Одним словом, я с тобой повеселюсь! – он даже пустил слюну, от предстоящей экзекуции.

– Хватит балдеть, кончай его и уходим! – крикнул главарь молодому. – Прикрой ветками и догоняй нас!

– Иду! – крикнул он, вдогонку, добавляя матом в глубине души, о том, как они его задолбали.

Достав из-за пояса пистолет, он торопливо выстрелил мне в голову. Будто молния ударила мне по мозгам, и я погрузился в багровую тьму. Оттащив мое тело в ложбинку, молодой забросал его ветвями и, залив костер водой, он поспешил за остальными.

XXX

Сознание с трудом возвращалось ко мне, боль пронзала все тело. Наконец, не открывая глаз, я стряхнул как дрему бредовые видения и прислушался. Стояла лесная тишина, спокойно перекликались птицы. Приоткрыв глаза, сквозь слой прошлогодней хвои и листьев, я увидел над собой голубое весеннее небо и вершины вековых кедров. Тогда я осторожно приподнялся и, стряхнув с себя хвою, оперся спиной о ствол дерева.

Болело все тело, ломило макушку головы, лицо было распухшее и покрыто засохшей кровью. В руки и ноги туго врезалась веревка. Сквозь щелочки распухших век я осмотрел поляну, которую еще вчера облюбовал для своего лагеря: ничто не напоминало о нем, все было унесено: палатка, инструмент, спальник, припасы, даже котелка у кострища, который я оставил грязным с вечера, не было. "Гады!" – устало подумал я и прикрыл глаза, в которые било не по-весеннему жаркое утреннее солнце.

Я пытался восстановить в памяти все произошедшее ночью, но нестерпимая жажда перебивала путаные воспоминания и одна лишь мысль била сейчас в моем сознании: "Пить!". Воды требовало все мое тело, оно кричало, молило, просило лишь одного – воды, которая была нужна для восстановления сил организма. Я облизнул спекшиеся разбитые губы и решил, перекатываясь, добраться до реки, которая протекала в тридцати метрах у края поляны. Я уже пил в воображении холодную, текущую с гор воду, как тут у меня мелькнула мысль, как же мне, связанному, спуститься с обрыва к воде, даже если мне и удастся спуститься, то обратно мне уже не выбраться.

Значит, прежде всего нужно освободиться от веревок, которые туго стягивали меня. Снова открыв глаза, я посмотрел на пепелище своего костра: «Если бы найти там хоть один уголек, чтобы пережечь веревки!». Где перекатываясь, где извиваясь как червяк, я подполз к костру и связанными ногами разгреб холодную золу. Увы, углей не было, бандиты старательно залили костер, по-видимому, лесной пожар не входил в их планы. Я подполз к растущей рядом сосне и оперся спиной о ее ствол. Глаза обшаривали всю поляну, мозг лихорадочно работал: "Освободиться любой ценой!"....

И вдруг, когда я уже потерял надежду, в дальнем углу поляны что-то сверкнуло на солнце. "Неужели стекло? Откуда оно здесь?" Я начал продвигаться, перекатываясь с боку на бок, все ближе и ближе к тому месту, где увидел сверкание. В голове замутилось, несколько раз я останавливался и, лежа на спине, отдыхал, а потом снова и снова продвигался к сверкающему предмету. Дыханье мое сбилось, сердце учащенно стучало, но, наконец, цель была передо мной – приземистая жестяная банка "Каша рисовая с говядиной" – мой ужин, которая и посылала отогнутой крышкой веселые зайчики.

В голове стоял шум, все перед глазами кружилось, но я не стал отдыхать. Зажав банку в пальцах за спиной, начал осторожно водить зазубренным краем по веревке. Несколько раз банка выскальзывала из пальцев. Но вот, наконец, веревка ослабла, и я осторожно освободил затекшие руки. Минут десять я разминал их и только потом освободил ноги. С трудом поднявшись и прихватив с собой банку, я спустился к реке, где долго и с наслаждением пил холодную, как из родника, воду. После чего, опустив горевшее от побоев лицо в реку, я стал осторожно смывать засохшую на нем кровь. Все еще не веря, что остался жив, я осторожно ощупал голову и обнаружил проборозденную пулей рану шириной с палец. Кровь еще сочилась из нее, но не так сильно.

Нарвав молодых листьев вербейника, растущего тут же на берегу, я растер их в кашицу и приложил к ране на голове, зная от деда, что сок этой травы хорошо останавливает кровь. Оторвав от майки полосу, я, как мог, перебинтовал голову, чтобы листья держались на ране, и снова прилег на сухом берегу, поскольку страшная слабость охватила меня. Не помню, сколько я так пролежал, но, как говорится, под лежачий камень вода не течет…

Постирал рубашку, используя вместо мыла жирный ил. Развесив ее на кусте тальника, оторвал от банки крышку и речными камнями заточил ее с одного края.

Вот уж голь на выдумки хитра. Теперь у меня был примитивный нож. Ну, а банка будет служить и кружкой, и котелком. Пока я всем этим занимался, рубашка слегка подсохла, время шло, пришлось одеть такую, какая есть, ничего, зато крови на ней уже не было.

Я поднялся на поляну, где подобрал веревки, которые еще недавно связывали меня. Две из них были больше метра, и одна сантиметров тридцать (та, что я отрезал). Это были мои растяжки от палатки, прочные капроновые шнуры, состоящие из множества крепчайших нитей. Умудрился же я перепилить их простой консервной банкой. В общем, все это в тайге могло мне пригодиться, и поэтому я сунул в карман брюк самодельный нож и веревки. Теперь мне был необходим еще и огонь, так как в холодные ночи без него не выжить, да и еда, приготовленная без огня, не полезет в рот. Поэтому, взяв свою новую "кружку", я двинулся вверх по реке, туда, где должен выходить скальный разрез. Его я помнил еще мальчишкой, оттуда мы проносили в деревню кремни, когда ходили на охоту. Идти было трудновато, болело в груди, кружилась голова, да и таежная дорога – это не городской проспект, но я, стиснув зубы и опираясь на подобранную палку, взбирался на косогоры, перелазил через бурелом, спускался в распадки.

Постепенно боль стихла. Во всяком случае было уже терпимо, и я уже с интересом осматривал давно знакомые места, где мы с дедом – заядлым охотником и большим любителем природы, исходили округу вдоль и поперек. Так понемногу я продвигался к цели, до которой было уже близко.

Разрез появился неожиданно, когда я поднялся на очередной косогор. Река как бы пробила в скале коридор, разделив ее на две неравные части. Бурный поток шумел и бился в узком коридоре, заглушая все в округе. Спустившись с косогора, я подошел к реке, где она, вырвавшись из объятий разреза, постепенно успокаивалась, оставляя на отмели в гневе выброшенные камни, которые она выламывала из скалы.

Здесь на отмели среди прочих камней, мы и находили кремни. Выбрав несколько понравившихся кремней, я поднялся на косогор, где было много сушняка и не так сыро, как у реки. Вблизи стройных, с молодой листвой березок, что украсили опушку, я решил отдохнуть и попробовать добыть огонь.

Найдя сухую трухлявую березовую палку, я нарвал с нее тонкие лепестки бересты, приготовил сосновых веточек и приступил к ответственному моменту. Зажав обломок трухлявой палки между колен, я разрыхлил находящиеся в трубке бересты трухлявые волокна и ударил по кремню небольшой галькой так, чтобы искры попадали на мой примитивный трут. Попав несколько раз по пальцам, я все же приспособился и вскоре поймал одну хорошую искру, которая затлела яркой звездочкой на темном фоне трута. Осторожно, боясь загасить ее, я тихонько начал раздувать огонек, разжигая все больше и больше. Не веря даже, что так быстро добыл огонь, я поднес к тлеющему месту лепесток бересты и, тихонько дуя, зажег его. Вскоре костер весело потрескивал, заставляя меня теперь подумать о еде.

Я спустился к берегу и, раздевшись, вошел в весеннюю воду. Ноги сразу обожгло холодом. Постояв немного и привыкнув к воде, я начал шарить под большими камнями рукой. Двигался потихоньку вниз и старался не заходить глубоко, чтобы не стянуло судорогой, и чтобы не попасть в сильную струю течения. Вскоре два неплохих налима лениво шевелили хвостами на моем кукане и я, окончательно закоченев, прекратил рыбалку, помня совет деда, что жадность до добра не доводит.

Быстро одевшись, я побежал, как мог, к костру, где долго сидел, согреваясь, после чего только занялся рыбой. Распотрошив налимов, я насадил их на прутья, которые воткнул наклонно над углями. Оставив рыбу жариться, я прошелся по косогору в поисках трав, но весной трудно определить по молодым листьям какая это трава, поэтому, обнаружив куст черной смородины, наломал веточек с него. Поставив банку с водой на огонь и заварив веточки смородины, я с аппетитом съел рыбу, не обращая внимания на отсутствие соли, после чего выпил настой трав.

Теперь, когда я был на свободе, с огнем и сыт, можно было обдумать, что же делать дальше.

ХХХ

Спустившись к реке, я облюбовал куст черемухи, из которого выбрал крепкий побег для будущего лука. Очистив его от коры своим «ножом», я взялся разъединять капроновую веревку, которой был связан. Она состояла из трех более тонких шнуров, каждый из которых еще из более тонких нитей. Такой тонкий шнур я и использовал для тетивы. В детстве таких луков мы переделали множество и даже стреляли иногда тайком уток, чувствуя себя каждый, если уж не Чингачгуком, то уж наверняка рядовым индейцем -охотником.

Закончив с луком, который получился на славу, крепкий и тугой, я принялся за стрелы. Для начала я выбрал пять ровных и одинаковых побегов шиповника, растущего здесь же на берегу реки, из которого получаются упругие прочные стрелы. Срезав их, я так же не спеша очистил будущие стрелы от шипов и коры, после чего принялся за наконечники. Выбрав плоский и более-менее ровный гранитный камень, я разбил на нем один из кремней, из осколков выбрал подходящие, и начал осторожно откалывать от них кусочки, придавая им форму наконечника. Я сломал несколько почти готовых работ, но чего у меня хватало, так это терпения и злости, поскольку я знал, что без оружия мне будет трудно бороться с бандитами.

Наконец все пять наконечников были готовы. Вставив их в слегка расщепленный край стрелы и, распустив короткий обрезок шнура на нити, я крепко привязал наконечники, опалив концы узлов на раскаленном угле. Стрелы получились неплохие, если учесть их первобытное приготовление и то, что у меня не было ни перьев, чтобы оперить их, ни большой практики по массовому выпуску кремниевых наконечников. Но я был не в претензии на свои стрелы, так как надеялся, что с небольшого расстояния попаду точно куда надо. Решив пристрелять свой лук и стрелы, я выбрал трухлявый пень, так как боялся за свои наконечники, поскольку уже от этих пяти пальцы были сбиты и кровоточили. Отойдя шагов на двадцать, я прицелился и пустил все пять стрел друг за дружкой. Три угодили точно в центр пня, одна задела с проскользом, а другая воткнулась ниже мишени. Постреляв еще немного и привыкнув к своему оружию, я направился к Черному болоту, надеясь подготовиться к предстоящей встрече с бандитами. Часа через полтора, судя по солнцу, я подошел к небольшому озерку, поросшему по краям прошлогодним камышом, за которым негромко покрякивали, переговариваясь, утки. Раздевшись догола и взяв лук со стрелами, я осторожно вступил в воду. Вода была по сравнению с речной чуть теплее, но это «чуть» не делало ее от этого приятней, она также обожгла меня, однако я стиснув зубы, которые уже готовы были застучать сигнал к отступлению, и стараясь не булькать, двинулся вперед, осторожно раздвигая камыши. Вода дошла мне до пояса, когда я сквозь камыши увидал чистую воду и около двадцати крякв.

Выбрав селезня покрупнее, до которого было около 10 метров, я осторожно поднял лук, стараясь не делать резких движений, хотя от холода меня уже бил колотун, и, прицелившись, пустил стрелу. Селезень взмахнул крыльями, но, пронзенный насквозь стрелой, тут же затих. Несколько ближайших уток взлетели, но дальние, ничего не поняв, так же плавали. Дождавшись, когда они подплывут ближе, я застрелил еще одного, потеряв при этом одну стрелу, которая улетела куда-то в камыши. Сплавав за утками, я вылез на берег совсем окоченевший, моя "мужская гордость" от холода сжалась до боли. Зубы отстукивали уже не отступление, а похоронный марш, поэтому, быстро одевшись, я первым делом развел костер, и только отогревшись, выпотрошил и ощипал уток. Завернув тушки в листья мать-и-мачехи, я обмазал их сверху густым слоем глины и закопал это блюдо в горячие угли костра.

Пока утки тушились в собственном жире, я снял осторожно намокшую повязку с головы. Невдалеке рос смолистый кедр, с которого я соскоблил немного пахучей янтарной смолы и осторожно, убрав присохшие листья вербейника, смазал ею рану. Еще от деда я знал, что она обладает поистине чудотворным свойством заживлять раны. Прикрыв рану свежими листьями вербейника, я снова завязал голову подсушенными над костром "бинтами", после чего занялся своим ужином. Достав из золы уток, запеченных в глине, я с аппетитом съел одну, запивая лесным чаем из молодых листьев черной смородины, которые собрал до этого, у реки. Этак с таким аппетитом я через неделю не влезу в штаны. Вторая утка, пригревшаяся у меня за пазухой, должна быть съедена лишь завтра.

Сытый и отдохнувший, я, закинув лук за спину, взял четыре оставшиеся стрелы в руку и направился в сторону гати, до которой было уже подать рукой. Поднявшись на увал, я увидел Черное болото, которое предстало во всей своей зловещей красоте. Вечернее солнце освещало скудную растительность, которая сумела прижиться на предательских кочках. Пройдя примерно с километр по краю болота, я вышел к трем елям, растущим на небольшом холме. Возле них я наткнулся на поставленную кем-то слегу, возможно даже моим дедом, так как мало кто знал еще про гать. Я согнул ее, и она тут же рассыпалась на трухлявые куски. Пришлось искать ровную сосенку, чтобы сделать слегу, на что ушло с обработкой драгоценное время. Подойдя к гати, я взглянул на тот берег.

Покрытая лесом, гора Горбатая хорошо виднелась, освещенная вечерним солнцем. До нее было около трех километров болотом, из них самая опасная первая половина пути. Вздохнув поглубже и пожелав себе "ни пуха, ни пера" и послав себя же к черту, я шагнул на гать. Скользкие бревна слегка покачивались под слоем жидкой грязи. Где опираясь на слегу, где прощупывая ею путь, я продвигался по обозначенной вешками дороге очень осторожно, ступая по бревнам, зная, что если оступлюсь, то отсюда не выбраться, не спастись. Сердце стучало и готово было выпрыгнуть из груди от страха. Стояла пронзительная тишина, прерываемая иногда лишь вздохами болота. Изредка, то справа, то слева с резким бульканьем выходил болотный газ, потревоженный раскачивающейся гатью. Медленно, раздвигая коленями тину и грязь, брел я к виднеющемуся лесу, ожидая как приговоренный к смерти, что вот сейчас, вот через минуту оборвется паутинка бревен, и я буду поглощен ненасытной пучиной. Но ненависть и злость толкали меня вперед, не давая росткам страха овладеть моей душой. Так, борясь со своим страхом, я прошел половину пути, которая была самой опасной. Дальше, я знал, будет мельче, а значит и легче продвигаться. Вскоре и в самом деле гать лежала почти на поверхности, прикрытая лишь тонким слоем тины и грязи. Дело пошло быстрее и почти в сумерках я дошел до берега. Выйдя на сухую землю, я упал в теплый пушистый мох. Болото вытянуло почти все силы. Чтобы я еще полез в него, да ни за что!

Лежать было хорошо, даже глаза стали слипаться от всего пережитого, но, решительно отряхнув сонливость, я поднялся и, с трудом переставляя отяжелевшие ноги, которые решительно отказывались дальше идти и требовали законного отдыха, направился к роднику, который был тут же недалеко, и который мы с дедом регулярно чистили. Сняв брюки и ботинки, я тщательно отмыл их от болотной грязи, пока она не засохла. Вымыв ноги, я надел все на себя, и дрожа от холодной мокрой одежды, почти бегом направился к охотничьей сторожке, которая притулилась в гуще вековых кедров. До сторожки дошел почти в кромешной темноте, не знай я, что здесь она находится, ни за что бы не нашел, так она незаметно вписалась между деревьями. Войдя, я нашарил на печке спички в банке из-под монпасье, и зажег старую керосиновую лампу.

Все здесь было так же, как мы и оставляли с дедом. Подвешенные в мешочках сухари и крупа не пострадали от грызунов, соль и сахар были в банках из-под кофе, но больше всего меня порадовала старая выцветшая, прожженная местами фуфайка, на которой мы спали. Сняв ее с гвоздя, я тут же одел, так как в мокрых брюках и ботинках чувствовал себя скверно. Наверное, сказывалось все пережитое за день: рыбалка, охота, и конечно, болото. Наложив в буржуйку приготовленных дедом дров, я раскочегарил ее, после чего приподнял половицу, под которой он прятал свою заначку – солдатскую фляжку с НЗ.

Побулькав ею, я прикинул, что грамм сто спирта в ней еще осталось. Взяв ведро, я принес воды из ключа, освещая дорогу зажженной смолистой веткой, и заварил настоящего грузинского чая. Съев половину утки, посыпая ее солью, и выпив из фляжки спирт, я, разогревшийся, уснул, укрывшись фуфайкой на лежанке у печки.

Проснулся я с рассветом, над болотом стоял густой туман. В сторожке тоже было сыро и прохладно. Печь остыла, и вместе с этим улетучилось все тепло. Чувствовал я себя хорошо, голова не болела. Когда я касался самой раны, было еще больно, да побаливали ребра при резком вдохе, а так я чувствовал себя отдохнувшим и бодрым. Взглянув на себя в осколок зеркала у окна, я заметил, что опухоль на лице спала, но синяки под глазами и разбитые губы свидетельствовали, что косметологи мне попались плохие, надо их увольнять. Растопив буржуйку, я сходил к ключу и умылся, используя старый обмылок деда для бритья. Сварив каши и поев, я решил подкинуть еще дров и тут под ними обнаружил старый немецкий штык-нож, которым дед щепал лучину, да иногда разделывал тушки зверей. Находке я несказанно обрадовался, так как теперь у меня было уже более серьезное оружие, ближнего боя. Сторожка будет моим укрытием и штабом, так как на картах она не обозначена, потому что срублена была дедом после войны. Дед, хоть и не был скрытным, но не любил, когда кто-то еще охотится на его любимых местах. Поэтому только его близкие да пара друзей и знали, где у него охотничьи угодья, а значит и избушки, которые он регулярно ремонтировал, так как бывало, жил в них по две-три недели.

Я стал внимательно осматривать сторожку, складывая в кучку и карманы все, что может пригодиться в моей маленькой войне с бандитами. Я еще не знал, как я помешаю им, но то, что буду стараться не давать им ни минуты покоя, это я знал точно. Постепенно осматривая свои находки, которые состояли из топора, восьми давших осечку позеленевших патронов 12 калибра, двух волчьих исправных капканов, лучковой пилы, которой мы пилили дрова, и мотка медной проволоки, у меня стал складываться определенный план. Особенно было хорошо, что я знал округу. Поэтому я стал быстро собираться в дорогу, набрал в солдатскую фляжку воды, в карманы сухарей, сунул за пояс штык и топор, лук я нес в руках, чтобы можно было быстро пустить в дело. Теперь я направлялся к перешейку. Заросший лесом, он тянулся между рекой и болотом, где должны были вскоре показаться бандиты. Другой дороги к горе не было. Разве что по реке, но это было не возможно из-за бурного течения и крутых обрывистых вдоль нее скал. Поэтому и было выбрано это место для строительства бункера, отсюда не сбежишь – вокруг болото и бурная горная река.