- -
- 100%
- +
— Что?
— Кусь…
Она укусила меня за мочку уха, я поцеловал ее в нос. Она, улыбаясь, зевнула, а затем спросила:
— А что там друг твой, этот ну…
— Засыпай, завтра поговорим.
— Никогда бы не подумала, что, кто — кто, а вот мы, именно мы с тобой эгоисты. Получается, я полюбила эгоиста.
— В этом мы с тобой похожи.
Она, улыбаясь, закрыла глаза. Я тихонечко встал, поправил плед на Наташе, поцеловал спящую Полинку. Затем взял деньги из конверта, открыл схрон, подняв поломанную доску на полу, и положил в конфетницу деньги. На часах 7:18. Судя по дыханию Наташи, она уже спит. А я решил прогуляться.
Тишину в подъезде перебивает только скрип входной двери и храп всё того же избитого мужичка. Подойдя к нему, я присел рядом и, взяв его за плечо, начал тормошить:
— Мужик, проснись, вставай.
Он будто бы без сознания, а тело храпит самостоятельно.
— Ну что ж, сам напросился.
Поворачиваю его носом кверху:
— Последний шанс, мужик, проснись уже.
— Хррр…
Даю ему мощную пощечину. Он не то, что захрапел, хрюкнул 2 раза. Перекрываю нос и придерживаю краем пальца окровавленный подбородок. Губа приподнялась. Дышит сквозь отсутствующие зубы.
— Да ну тебя, сука.
Встаю и, подходя к выходу, слышу, как мужик начинает орать:
— Володя, сука, бабки верни! Ты у меня занимал, тьфу блядь. Володя-я-я! А-а-а-а! Тьфу, да слети ты уже проклятая соплевуха, фу, блядь! О-о-о-о, моя голова…
Я подошёл к нему. Он пытался высморкаться. После удачной попытки плюнул на пол и вытер руки об себя. Я носком ботинка пнул ему по обуви и произнёс:
— Не ори, тут дети спят, и убери за собой.
— Да пошёл ты…
— Это уже наглость.
Поставив ногу на его лоб и дождавшись, пока он посмотрит мне в глаза, толкаю ногу так, чтобы он легонечко ударился головой об пол. Его затылок ударяется о бетон, а голова отскакивает несколько раз таким образом, что я невольно вспоминаю свою детскую игрушку ваньку-встаньку.
Он начинает невнятно ныть, пуская слюни.
— Да, блядь плохо, волдя, жуть, тфу, блядь.
Из квартиры выходит соседка.
— Э! Вы чё!? Охерели, блядь, у меня дети спят…
Увидев лицо этого мужичка, ее тон меняется.
— О, так это ж наш неподражаемый господин коллектор. Сыч ебучий! Че, сука, опять за бабками приходил? Правильно, нехер в долг давать. И это, давайте-ка отседа, а то щас вон тряпками отпизжу.
— …
— О соседушка, тебя в темноте-то и не видно. Ты его это, за шкварник-то возьми, да и выбрось как кошку засранку у подъезда. И пинка еще дай, чтобы неповадно было. А то загадит нам тут всё, а нам потом парашник его обходить. Ну все, бывай, соседушка. Наташе и Полинке привет.
— Володя! Иди сюда, драться будем!
— Хотя знаешь, соседушка, я подожду, пока ты этого задрыстёныша на улицу спровадишь. Вдруг не получится, так я его тряпкой отпизжу.
— Договорились.
Найдя сухое место на воротнике, я хватаю его и начинаю тащить на улицу.
— Пшта ты, тьфу, сопля блядь повисла.
Он начинает нелепо выползать из рубашки. Беру руку и продолжаю вытаскивать его на улицу под сопровождение его звуков:
— Пшты кже, падла! Падарасы! Уки-и-и! Ипаные блееадь! Тьфу, падла, сука!
Соседка, тяжело вздохнув, сказала:
— Да ёб твою мать, что за мужики-то пошли, а? Один другого дрыщее. Все токо бабам и остается делать.
Соседка подошла к нам и замахнулась тряпкой, чтобы ему по морде заехать, но остановилась:
— В пизду, спидозный поди ещё какой, токо тряпки на уродов переводить. Ну его нах, вытаскуй его. А я пошла, и руки потом не забудь спиртиком протереть, а то мало ли чего. Сразу видно — гандон заразный. Ишь, какой страшный еблет. От фильмов про зомби и то меньше воротит.
Вытащив его на улицу, бросаю на траву и говорю:
— Мужик, ты это, домой иди, умойся, проспись.
— Нет у меня дома, и супруги нет, и дочь…
— Что дочь?
— Нахер послала.
— Слышь, мужик, мне, конечно, хочется помочь. Но противно очень. Не до тебя сейчас. Ты это… не шуми, главное. Понял?
— Все меня бросили, никому не нужен, как с тряпкой обращаются.
— Давай, я в общих чертах одну мысль тебе скажу: если ты тряпка, то вон там, видишь, знаменитейшая на всю округу вышка. Иди, залезь на нее и сигани вниз. Не мешай людям жить. А если ты мужик, так встань и борись за свое существование. Фу, блядь, и вонище от тебя хуже, чем от ссаной тряпки.
Я замечаю, как его глаза стали смотреть не на материальные внешние объекты, а вглубь, в глубину себя.
— Слышь, мужик, надеюсь ты сделаешь правильный выбор и главное это… назад не поворачивай, а то все зря будет.
— С, с, ш-ш-ш спаси…
— Что?
— Я хо, х, хотел сказать…
— Громче!
— …
— Сейчас можно.
— Спа-си-бо.
— Еще громче!
Он принял позу собаки. Его руки впиваются в землю, сопля тянется от носа до земли, капают слезы. Шмыгнув носом и убрав соплю, он снова кричит, что есть мочи:
— Спаси-и-ибо-о-о-о!!!
Голос звучит так, словно барана научили говорить.
Со второго этажа заорала какая-то бабка, другие подхватили ее крик:
— Я щас как выйду, как вам покажу кузькину мать!
— Опять солевые разорались, блядь!
— А я щас пиздюлей кому-то вставлю.
— Кому там морду надо начистить?
— Хватит орать!
Слегка усмехнувшись, я спокойно спросил у мужика:
— Ну что, выбрал, мужик?
— Я буду бороться…
— За что бороться-то будешь, мужик?
— За то, ради чего стоит жить эту дерьмовую жизнь.
— И ради чего стоит жить эту дерьмовую, по-твоему, жизнь?
Его глаза забегали, Он задумался. Голова опустилась.
— Что ж, удачных тебе поисков,
Я начинаю уходить, шатаясь от бессилия и обезвоживания. Мужик встает и тихим, но уверенным голосом, словно и не мне, а самому себе, говорит:
— Борись, ссаная тряпка, ух как борись, ух.
С чувством гордости за него я пошёл прогуляться по округе. Думаю, он наладит свою жизнь.
Проходя мимо парка, увидел, как молодые пацаны в нескольких метрах от меня снимают колеса автомобиля:
— Чё вылупился?! Иди, куда шёл!
Я отмахнулся от них, всем своим видом показывая, что меня не волнует, чем они занимаются. Уходя, я продолжал слышать их разговор.
— То-то же, иди давай, да поживей! Э, алё?! А ты чё на стреме не стоишь!?
— Э! Больно.
— Дебил, а вдруг это его тачка? Шпала, давай быстрей.
Я шёл дальше, эти двое сверлили меня взглядом, пока третий снимал колесо. Вдоль парка на столбах были красные граффити дракона с мечом в груди. Идя к центру города, я увидел светловолосого мальчонку лет 12 в толстовке с одетым капюшоном. Он трясся, поднимая камень с земли. Затем, держа его в руке, стал посматривать на большое окно в кофейню. Взгляд то и дело возвращался к камню, а затем снова на окно. Он то замахивался, то останавливался. Когда он увидел, что я смотрю на него, то резко отвернулся и попытался положить камень в карман. Но не попал, и камень выпал. Мальчишка начал приседать за камнем. Я медленным шагом подошёл к нему. Стало слышно, как он задерживает дыхание, делая большой вдох носом. Я трогаю его за плечо. Дрожь проходит по его телу, а он сам резко подскакивает. Поворачиваясь ко мне и убирая мою руку, в резком прыжке кричит:
— Отстань от меня! Иди, куда шёл!
— Успокойся.
— Чё те надо, а?
— Да мне-то ничего.
— Вот и иди, куда шёл.
— Красивый камень, а?
— Очень, он, он, он морской.
— Дай-ка я посмотрю.
— Нельзя, это мой. Это, это подарок — вот. На него только мне можно смотреть.
— Зачем же тогда царапать такой красивый камень об окно?
— Иди, куда шёл, отстань от меня.
— Тебя как зовут?
— Костя я.
— Нафига оно тебе, Костя, стекла ломать, а?
— …
— А если бы у тебя дома окна разбили, тебе бы было приятно?
— Они выбиты, там картонка.
— А отец почему окна не вставит?
— Как с работы предков выперли, так отец целыми днями бухает, некогда ему.
— А мама что?
— Пилит его, да всем жалуется. Получается, тоже занята.
— На что жалуется хоть?
— Отец пьянь стал, вообще на все забил. Мать целыми днями пилит и отца, и меня. Не пилит только тогда, когда ночью в красивом платье погуляет. Говорит мне, что я старший и должен уже деньги в семью приносить. Да и какой вообще толк от меня — никакого, и ей очень жаль переводить на меня еду. Говорит, что только она всё для семьи делает, а что делает — не говорит. Только пилит и ночами гуляет. А я стараюсь. Это я картонку поставил, для семьи, понимаешь, я поставил, а она не слышит! Весь её сказ: иди, деньги зарабатывай. Хоть на паперть какую-то, говорит, иди. А я даже не знаю, где это. В 3гисе нет такого, нет. И куда идти — непонятно.
— Понимаю, больно слышать это от родных и близких. Но одно понять не могу — кафе закрыто. Поверь мне: оттуда уже всё ценное вынесли. Зачем ты туда лезть собрался?
— Да не, я не лезть.
— Ну а зачем тогда?
— Понимаешь, ничё, что я на ты?
— Андрей.
— Костя. Если я окно разобью, то меня полицейские заберут в тюрьму. И тогда маме с папой и сестре, вот, больше достанется огурцов с подвала. Говорят, что там кормят, ну в тюрьме, вот я и…
— Костя, что ж с тобой делать-то, Костя.
— О! Скажи, что я тебя ограбил и…
— Так стоп, стоп, стоп. Вот тебе деньги. Покупай на них еду, когда совсем кушать нечего. Гречку не бери — цены подскочили. Рис бери подешевле. И выборы сейчас, там еду…
— Да, я знаю. Знаю это место. Я туда точно пойду. Говорят, детям точно еду дают, если они кричат, чтобы мамы и папы голосовали за кого-то типо хорошего… Ого, вот это котлета, спасибище. А что я сделать-то хоть должен?
— Еды домой купи.
— Ниху…
— Эй, эй, эй… Не матерись, а то заберу.
— Всё, молчу. Сестра как-то говорила, что доктор мом вкусный… Все, я побежал! Сестру порадую! Спасибо, Андрей.
Костя, спрятав деньги в носки, второпях помахав мне рукой, побежал. Я смотрел на него и видел, как счастливый ребёнок в припрыжку бежит домой. Я только что помог не знакомому мне ребенку. А своей лапушке помочь я не в силах. Надо гнать эти мысли. От них только хуже на душе. Ведь я ради семьи живу. Какую же я сотворил глупость, дав денег чужому ребенку! Дебил, одним словом. Главное — не загоняться, надо бы выпить успокоительное.
Я проглотил таблетку. Пришло осознание, что если я хоть кому-то помог в этой жизни, то совершил правильный поступок.
Собравшись с мыслями, пошёл гулять дальше. На этот раз не выбирая маршрут -куда глаза глядят. Вскоре я увидел доску с объявлениями. Раньше здесь висели объявления о найме на работу, информация о выставках, концертах. Теперь здесь «красовались» оборванные анкеты людей для приема на работу и разрисованные лица избирающихся. Пройдя еще пару кварталов, увидел грузовик, вокруг которого сотни людей ждали получение заветного пакета. Это было приурочено, конечно, к выборам. Заграничные волонтёры вручали предметы первой необходимости. Не обошлось и без пиара — всё происходящее снимали на камеры.
Полиция лениво наблюдает, как толкается народ, как кто-то ушлый успевает получить несколько пакетов, а у кого-то выхватывали вожделенный подарок. Волонтеры пытаются всех успокоить, наладить порядок. Только у них это не особо получается. Толпа — она и есть толпа.
Я понял, что с такой очередью и мизерным остатками гуманитарной помощи ничего не получу. На избирательное мероприятие идти тоже не стоит. Скорее всего давка будет и там. Я направился дальше. На этот раз решил сходить в церковь — благо, время позволяло. Приближаясь к церкви, замечаю вдалеке попрошайку. Он приободрился, увидев меня, но продолжал сидеть также у тропинки. Я демонстративно отвернулся, а затем снова посмотрел на него. Хитрец! Он пытался сымитировать отсутствие руки. Увидев, что я это заметил, мнимый инвалид опустил голову и глубоко вздохнул. Расстояние между нами сокращалось. Он смотрел на меня очень жалобно. В руках держал шапку. По мере того, как я приближался, его рука сжимала шапку все крепче. Немой взгляд молил о помощи. Прошагав мимо него, я услышал тяжелый вздох у себя за спиной:
— Эх…
Пройдя ещё, я услышал:
— Эх, тяжело-то как, нечего кушать. Хоть бы один проходящий помог…
На моем пути возник ещё один попрошайка. Он спокойно сидел у тротуара на траве. Как только он увидел приближающуюся к нему фигуру, так сразу у него начался приступ — он упал и стал дергаться от боли. Это не помешало ему протянуть ко мне руку и, тихонечко поскуливая, просить у меня милостыню. Я сказал:
— Не, парниша, в театральный не возьмут.
Сверху донёсся низкий мужской голос:
— Э мужик, к твоему сведению, чтобы ты понимал. По ночам они обсуждают свои театральные, как ты сказал, постановки — как у людей деньги эффективнее выманивать.
Посмотрев наверх, я увидел балкон, с коего виднелась татуированная рука с изображением неизвестных мне рун. В самой же руке находилась дымящая сигарета.
— Много собирают?
— Столько, что сам пытался к ним устроиться.
— Если не секрет, то почему не взяли?
— Дайка вспомню, непри, не правила, не привилегированный я.
— А я гляжу — расправы ты их не боишься, если клиентов их пугаешь.
— Верующего Бог бережёт, а неверующего дробовик.
— Хорошо сказано.
Слышно, как женский голос с его квартиры кричит:
— Вась, сериал начался!
— Да слышу я! Иду.
Басик летит на дорогу. Попрошайка, недавно стонущий от боли, сидит на траве, уставившись в одну точку.
Вдруг я вижу, что из-за угла пулей выбегает мужик бомжеватого вида. В руках он держит белую рубашку и синие брюки. Он бежит так, словно за ним дикий пес гонится. Из-за того же угла выбегают мужики в черных кожанках с криками:
— Стой, сука, убью! Э! Пузан! Хули лежишь — лови его!
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.