«Священные войны» Византии

Глава 3. Война с Персией. Выбор соправителем св. Юстиниана I и смерть императора Юстина

Хотя после последней войны мирный договор с Персией был заключен только на 7 лет, вплоть до смерти императора Анастасия, Кавад I (499—531) не решался его нарушить, несмотря на то, что крепость Дара, возведенная византийцами на границе, очень досаждала ему. Сразу же по восшествии Юстина на царство Сасанид направил к нему послов с требованием возобновить плату, которая во времена императора св. Феодосия Младшего регулярно поступала персам из Константинополя, но также не получил удовлетворения. Видимо, это обстоятельство и послужило причиной для начала новой войны между двумя самыми великими державами своего времени.

Впрочем, не лишена любопытства и другая версия причины войны, изложенная современниками. По сохранившимся сведениям, Кавад имел трех сыновей, один из которых, Хосров, пользовался его особой любовью. Опасаясь, что другой сын, Зам, несмотря на отсутствие одного глаза давно уже снискавший любовь персов за свои военные успехи и доблесть, пренебрежет посмертной волей отца и попытается занять царский трон, Кавад обратился к Юстину в 521 г. с необычным предложением. Ссылаясь на старую историю времен императора Аркадия, когда его далекий предок Йезидегерд (399—420) усыновил малолетнего св. Феодосия II, он просил теперь царя Юстина усыновить Хосрова.

Первоначально император, посоветовавшись со св. Юстинианом, был настроен принять предложение Кавада, но тут в дело вмешался некий сановник Прокл, занимавший пост квестора. Он обратил внимание царей на то, что такое усыновление имеет и вторую сторону: в случае чего Хосров получит право претендовать на трон Римских царей, как сын Юстина. Нельзя сказать, что эти доводы можно принять безоговорочно, но так или иначе Кавад получил отказ, чрезвычайно обидевший Персидского царя23.

Нашелся еще один повод – до недавнего времени Иверия находилась внешне в самостоятельных, но в действительности почти зависимых отношениях с Персией. Воспользовавшись тем, что в 522 г. Юстин принял под свою власть Иверию, ласково встретил нового царя Цафия (по другим источникам, Гургена), дал ему в жены знатную женщину и приветствовал его Крещение, Кавад I заявил претензию Юстину. Император ответил уклончиво, что, мол, Иверийского царя никто в Константинополь силой не звал, но Кавада такой ответ не устроил24. Правда, он не решился начать немедленно войну и пока что направил на границу своих послов, должных совместно с послами Юстина исследовать дело. Но послы рассорились друг с другом и даже между собой, и переговоры зашли в тупик25.

Раздосадованный неудачным исходом посольства, Кавад дал приказ арабам Аламундара совершить набег на римские земли в области Антиохии, Эмессы и Апамеи, и те разграбили их. Это разбойное нашествие осталось в памяти современников историей зверского умерщвления 400 монахинь из монастыря св. Фомы в Эмессе, которые были зарезаны в честь языческой богини Уцца. Следующей жертвой должны были стать лазы, но их царь со своим семейством спрятался в неприступных горах, и персы ничего не смогли сделать. Император направил на помощь союзникам полководца Иринея, а молодые военачальники римлян Велизарий и Ситта с большими силами напали на области Персидской Армении, прошли глубоко в глубь этих земель и возвратились обратно с богатой добычей. Правда, второй поход молодых вождей закончился неудачно, но они не потеряли расположения своего патрона св. Юстиниана26.

Желая поскорее завершить войну с персами, Юстин направил послов к гуннам, хана которых просил за деньги предоставить ему 20 тысяч конных воинов. Он не знал, что с аналогичным предложением к этому же хану обратился и Кавад. Хитрый гунн, на свою беду, принял деньги от обеих сторон, но решил помогать только персам. Узнав об этом, Юстин предпринял хитроумную комбинацию, принесшую ему успех. Он уведомил Кавада о том, что хан принял деньги от него, и спросил: «До каких пор нам, братьям, надлежит воевать друг с другом, когда псы смеются над нами?» Он сыграл на тонкой струне Персидского царя – его честолюбии, и тот, получив подтверждение о двойной игре гунна, ночью перебил его воинов и умертвил самого хана. По-видимому, после этого и наступил мир между Византией и Персией27.

Конец царствования императора Юстина I ознаменовался многими печальными и страшными событиями. В 520 г. Константинополь захлестнули кровавые схватки между венетами и прасинами – вечно борющимися друг против друга ипподромными партиями. В 522 г. сильнейшее землетрясение почти полностью разрушило родной город царя Диррахий, который тот на собственные средства отстроил заново. В 525 г. другое землетрясение полностью уничтожило административный центр провинции Киликии Аназарб, который Юстин также заново отстроил и назвал Юстинополем. Наводнение смыло множество домов и зданий в Эдессе, погибло большое число людей.

В октябре того же злопамятного 525 г. начались жуткие пожары в Антиохии, не прекращавшиеся почти полгода и уничтожившие большую часть города. Однако еще большее несчастье ждало столицу Сирии в следующем году. В день Вознесения Господня, 26 мая 526 г., началось разрушительное землетрясение, длившееся с перерывами почти год. Практически весь город, здания и церкви оказались разрушенными, в огне погиб даже патриарх Евфразий, а с ним множество жителей, почти 250 тысяч человек. Рассказывают, что на третий день после начала бедствия на небе был виден крест, и в течение часа, пока он светился над городом, люди плакали и молили о пощаде.

И Господь внял молитвам искренне кающихся: после 20‑ти и даже 30‑ти дней, когда все надежды вытащить оставшихся в завалах людей иссякли, многих находили живыми и невредимыми. Случалось, роженицы разрешались от бремени, и их вытаскивали наверх вместе с новорожденными детьми. Конечно, монофизиты немедленно воспользовались катастрофой, чтобы обвинить во всем виновным царя и своего погибшего патриарха. «Все эти бедствия, – кричали они, – произошли из-за забвения православной веры, из-за несправедливого изгнания патриарха Севира, из-за злых деяний императора Юстина и из-за его отказа от веры боголюбивых императоров, его предшественников»28.

Доложили императору – потрясенный услышанным, царь снял с головы царский венец, отложил багряницу и во вретище молился всю ночь. Даже в воскресенье Юстин отказался надеть царскую одежду. Вместе с сенатом он отправился в храм, где оплакал погибших. Затем царь в очередной раз выделил многие средства из государственной казны на восстановление города и пожертвовал личные деньги29.

Когда совсем уже престарелый император почувствовал слабость, он решил узаконить права на царский трон своего любимого племянника св. Юстиниана I и 1 апреля 527 г. назначил его своим соправителем. Поскольку царь очень страдал от старой раны на ноге (ее когда-то пронзила вражеская стрела), ранее полученной в одной из войн, церемония посвящения Юстиниана прошла по упрощенной процедуре во внутренней зале императорского дворца. Там был созван сенат, представители армии и схолы. Патриарх прочитал молитвы над молодым соправителем, и того объявили царем. 1 августа 527 г. император Юстин скончался30.

Приложение. «Сакрализация статуса императора, его положение в Церкви и государстве в IV—V вв. и новый обряд престолонаследия»

I

Для более содержательного понимания некоторых последующих событий, желательно проследить ту идейную эволюцию императорской власти, которая произошла с ней со времени св. Константина Великого до конца V в.

Древний человек жил религией и не отделял ее от публичной и частной сферы своего бытия. Неразделенность религии и нравов, политики и морали всегда являлась неотличимой чертой древнего правосознания31. Античный мир вообще смотрел на религию как на закон не только для частных лиц, но и для целых народов и государств. Считалось безусловным, что религиозные обязанности так же точно подлежат исполнению со стороны народов и государств, как и со стороны частных лиц. Но, в отличие от последних, государство исполняет этот закон не непосредственно, а через институт руководителей в деле религии, священнослужителей, посредников между ним и Богом. Исполнение этих обязанностей со стороны государства считалось тем лучше, чем безупречнее был этот институт и чем большую силу представительства он имел перед Богом32.

И политическая власть первых монархов возникала как естественное следствие их священнического достоинства. «Не сила установила начальников или царей в древних гражданских общинах. Было бы несогласно с истиной сказать, что первым царем был у них счастливый воин. Власть вышла… из культа очага. Религия создала царя (выделено мной. – А. В.) в гражданской общине, подобно тому, как она создала семейного главу в доме»33. Первейшей обязанностью царя было свершение религиозных церемоний. И, как верховный жрец, царь был блюстителем нравственности в государстве. Это сознание являлось безальтернативным, и Рим не составлял исключения из правил.

Рим никогда принципиально не отрицал сакральности верховной власти. Более того, как отмечают исследователи, по своей природе римская государственность была теократичной, и религия освящала государственную жизнь. Объединение в руках императора полномочий республиканских магистратур шло рука об руку с процессом сакрализации императорского статуса. Это больше, чем все остальное вместе взятое, сблизило императорский статус с царским. Верховным жрецом римского народа, pontifex maximus, признавался уже легендарный Римский царь Нума Помпилий (715—673/672 гг. до Р.Х.), установивший жреческое сословие и считавшийся «отцом-учредителем» римской религии34.

Он же назначал весталок и построил дом, в котором жил, и приносил как жрец жертвы богам. Этот дом впоследствии служил официальным помещением главы понтифексов, в котором собиралась их коллегия и делались наставления молодым жрецам. Авторству Нумы Помпилия приписываются также индигитаменты или наставления, каким божествам следовало молиться при той или иной житейской надобности, а также все молитвы, предписанные для торжественных государственных богослужений. Полагают, и, конечно, небезосновательно, что первые Римские цари обладали статусом rex sacrorum, то есть обязаны были приносить жертвы от имени жрецов35.

Но, желая ни в чем не зависеть от царей, римляне после изгнания Тарквиния Гордого (534—509 до Р.Х.) учредили должность rex sacrorum («священный царь», «царь священнодействий»), которой передали царские правомочия. А для некоторых священнодействий, ранее совершавшихся исключительно царями, даже была введена специальная должность rex sacrificulus («царь-жертвователь») 36.

Отказ римлян от царства в древние времена вовсе не привел к их негативному отношению к существу царской власти. «Имя царя отнюдь не обратилось в порицание, осталось почетным прозванием. Обыкновенно говорят, что слова эти вызывали ненависть и презрение: странное заблуждение! Римляне прилагали его к богам в своих молитвах. Если похитители власти не осмеливались никогда принимать этого титула, то это не оттого, что он был ненавистен, а скорей оттого, что священен»37.

Когда группа децемвиров пыталась узурпировать власть, сенаторы сказали: «Мы изгнали царей. Но людям отвратительно было не время царя, коим благочестием дозволяет называть Юпитера, да и Ромула, основателя Рима, и тех, кто царствовал после. При отправлении священных обрядов имя царя также привычно, ибо вызывало ненависть не оно, но царская гордыня и произвол!»38 Замечательно также, что даже в республиканское время первым делом вновь избранного консула было совершение жертвоприношений на форуме39.

Таким образом, в Риме религия являлась государственным учреждением, которым Римское государство пользовалось как воспитательным средством для достижения поставленных перед собой целей. Право и обязанность исповедовать национальную религию принадлежало только римским гражданам, поскольку религиозные верования влияли на все публичные и гражданские права. Покоренные народы сохраняли свои национальные верования, если только те не вступали в конфликт с римским пантеоном. Однако всякий культ и суеверия, казавшиеся вредными, преследовались по всей строгости римского закона40.

Любопытно, что многие термины, относящиеся к исполнению государственных полномочий, носили сакральный характер и имели религиозное происхождение. Например, латинское «fidelis» означало одновременно и «верующий» и «верный слову». Древнее латинское слово «sacramentum» во времена древней Церкви применялось к церковным таинствам, но по своему исходному значению обозначало солдатскую присягу. Первые христиане называли варваров и язычников термином «pagani», которым римские солдаты обозначали штатских лиц, не имевших понятия о воинской присяге и чести41.

В силу древней правовой традиции вопросы осквернения святынь и проступков против веры не рассматривались в Риме отдельно от иных споров. Различие таилось лишь в компетенции органов, в чьи правомочия входили те или иные судебные дела. Институт понтификов заведовал всеми делами, касающимися общественной религии, но сама область права религиозного была гораздо шире и включала в себя такую отрасль, как право публично-религиозное. Оно составляло предмет общего законодательства, доступного вмешательству государственной власти.

Став единоличным правителем государства, Октавиан почти сразу же принял титул «август», что само по себе свидетельствует о многом. Дело в том, что имя «август» происходит от латинского «augeo» («умножать»), связывалось со жреческим титулом «augur» («умножитель благ», «величественный»). И теперь это имя напоминало всем римлянам о легендарном Ромуле (753—716 гг. до Р.Х.), основателе Рима, «augusto augurio», введенном в сонм богов. Таким образом, Октавиан признавался вторым основателем Рима – как говорят, ему даже предлагали принять имя «Ромул», но он отказался42. Легко понять, почему в 12 г. до Р.Х. Октавиан отверг половинчатые решения и стал pontifex maximus43.

Вскоре, как цензор, император сосредоточил в своих руках блюстительство над законами и нравами44. Таким образом, еще в языческие времена верховная власть сосредоточила в своих руках высшую ординарную юрисдикцию, а также и специальную юрисдикцию по делам веры45.

В дальнейшем процесс сакрализации и даже обожествления императоров развивался легко и естественно. Современники описывали императора как повелителя земли, моря и космоса, спасителя человеческого рода. В некоторых случаях его отождествляли с Зевсом, и в одной из надписей в Галикарнасе значится, что бессмертная и вечная природа дала людям высшее благо – цезаря Августа, «отца своего отечества богини Ромы».

На монетах той эпохи, особенно чеканенных на Востоке, Октавиан именуется «явленным богом» и даже «основателем Ойкумены» (!). С этих времен стало традиционным изображать Римских императоров, подчеркивая два их «врожденных» признака – божественность и победоносность. Император изображался также босым, как и все боги, с земным шаром, «державой» в руках, на котором размещалась Ника, богиня победы, и посохом (скипетром). В последующих изображениях императоры увенчиваются венками из дубовых листьев, что далеко не случайно, поскольку дуб являлся деревом, посвященным Юпитеру46.

Император Домициан (81—96) начинал свои послания со слов: «Государь наш и бог повелевает». Калигула требовал именовать себя богом, и сенат послушно назвал его «Юпитером Латинским»47. А затем традиция причислять императоров после смерти к сонму богов становится совершенно привычной для римлян. Теперь император не только приобрел контроль над общественными нравами, но и статус его стал священным.

Восстановление престижа императорской власти в государстве при Диоклетиане также сопровождалось укреплением традиции обожествления императорского титула. Сам Диоклетиан, человек с глубоким религиозным сознанием, воскресил культ почитания Юпитера и отождествил себя с его детьми. Именно от Юпитера и Геркулеса происходила его власть и власть соправителя Максимиана, полагал он. Не случайно оба августа праздновали свой день рождения одновременно, как духовные «божественные» братья.

Образование тетрархии Диоклетианом также не обошлось без религиозной идеи. В римском политеистическом мире Юпитер считался как бы отцом всех олимпийских богов, основателем их рода и одновременно повелителем. Равным образом его земной сын, Диоклетиан, считался первенствующим в тетрархии, получившей от него свою жизнь.

И Диоклетианом, и его предшественниками двигали различные чувства, среди которых желание укрепить императорский титул и сделать его в известной степени независимым от армии и сената, но лишь от воли бессмертных богов. Нужно было убедить всех, что когда кто-либо, пусть даже и армия, поднимает руку на императора, то он совершает не просто убийство, но величайшее святотатство. Поскольку традиционные клятвы верности уже не действовали, нужно было сыграть на религиозных чувствах и табу армии и современников.

В скором времени стало обязательным размещать изображения императора везде, где вводились в действие его законодательные акты. В армии изображения императора воспринимались как объекты религиозного культа, а клятва гением императора стала считаться более прочной, чем клятва именем богов.

Вскоре на персидский манер возникла практика внешнего отделения «божественных» императоров от всех остальных «обычных» людей. Во дворце Диоклетиана в Никомидии все было оформлено надлежащим образом. Похожие на жрецов чиновники с большими церемониями вели гостей в святая святых дворца – тронный зал, где восседал повелитель мира в короне из солнечных лучей, в пурпурно-золотом одеянии, весь усыпанный драгоценными камнями. Когда император обращался к римлянам и являлся перед ними, это неизменно приобретало форму публичного праздника, откровения, где божественный владыка изливал благодать на своих подданных. Также пышно были оформлены его палантин и колесница, солдаты-телохранители и свита. Его проезд по городу сопровождался пением гимнов и кадением ладана48.

Довольно быстро изменился и характер отношений императора с армией. Уже во времена ранней Римской империи армия начала приносить присягу не государству, а лично императору, почитая и уважая его как истинного бога. И хотя присяга вовсе не гарантировала от неповиновения, но постепенно в армии все более и более укрепляется традиция верности императору, появляется множество примеров непоколебимой преданности солдат своему царю. Как справедливо отмечают, «верность императору была в сознании солдат неотделима от высшей доблести, достоинства войска, его благочестия». Иногда происходят даже акты коллективного самоубийства легионеров на могиле умершего императора. Как видим, совершенно естественным путем фигура императора все более принимала сакральный характер49.

II

Но чтобы император стал самим собой, монархия должна была найти основу там, где ей придавали более совершенное содержание. Инстинктивно или нет, но еще задолго до св. Константина Великого взоры императоров устремлялись на Восток, имевший свою богатую и специфическую культуру.

Разве мог св. Константин Великий или Констанций игнорировать тексты Священного Писания, в которых излагается другое, к тому же данное непосредственно Богом, толкование царской власти? Ведь, еще в книгах Ветхого Завета говорится: «Где слово царя, там власть; и кто скажет ему: “что ты делаешь?”» (Еккл. 8: 4); «Царь правосудием утверждает землю» (Притч. 29: 4). «Когда страна отступит от закона, тогда много в ней начальников; а при разумном и знающем муже она долговечна» (Притч. 28: 2). «Милость и истина охраняют царя, и милостью он поддерживает престол свой» (Притч. 20: 28). «Сердце царя – в руке Господа, как потоки вод: куда захочет, Он направляет его» (Притч. 21: 1). «Как небо в высоте и земля в глубине, так сердце царей – неисследимо» (Притч. 25: 3). «Бойся, сын мой, Господа и царя» (Притч. 24: 21). «Слава Божия – облекать тайною дело, а слава царей – исследывать дело» (Притч. 25: 2). Естественно, императоры начинали проникаться той культурой, которая выросла на ветхозаветных и новозаветных книгах.

Перенос столицы на берега Босфора привел к формированию устойчивой и весьма содержательной новой религиозной тенденции, в течение буквально одного столетия изменившей самосознание императоров и их образ в глазах подданных. Правовое pontifex maximus, родившееся из древнего культа царя, должно было найти какое-то разумное примирение с христианскими первоосновами Римской империи. Этот процесс вовсе не означал полного отрицания римской политической и религиозной культуры. Поэтому вскоре обязанность правового регулирования вопросов общественной религии приведет императоров к необходимости напрямую вмешиваться в вопросы христианского вероучения.

Первый прецедент создал сам святой и равноапостольный Константин Великий. Хотя первоначально он старался по возможности уклоняться от решения сугубо догматических споров, но жизнь неуклонно брала свое. И вот однажды, угощая епископов, император признал себя «внешним епископом» Церкви. Термин, по обыкновению неопределенный с юридической точки зрения, что породило множественность его толкования. По одному, вполне заслуживающему внимания мнению, обращаясь с этими словами, император не мог не сознавать своих церковных прерогатив. Но, поскольку на этот момент он не был еще крещен и даже оглашен, то оговорился о себе как «внешнем» епископе50.

Именно св. Константин Великий безоговорочно признал источником своей власти непосредственно Бога, и с этим связывал успехи своего царствования. Этим же путем шли и его дети. Говоря об императоре Констанции, св. Григорий Богослов писал: «Рассуждая истинно по-царски и выше многих других, он ясно усматривал, что с успехами христиан возрастало могущество римлян, что с пришествием Христовым явилось у них самодержавие, никогда дотоле не достигавшее совершенного единоначалия»51. Затем святитель пишет еще более определенно: по его мнению, св. Константин Равноапостольный и Констанций положили основание царской власти в христианстве и в вере52.

Постепенно императоры стали именоваться на восточный манер царями, сохранив при этом, как синонимы, титулы «император», «август», а впоследствии – «василевс». Впрочем, точнее сказать, что термин «василевс» и ранее использовался в римской литературе (достаточно обратиться к сочинениям Евсевия Кесарийского) при обращении к царям, но он стал привычным и наполнился конкретным содержанием только к VII веку. Являясь августейшим («священнейшим»), верным воплощением Божества на земле, император сообщает священный характер всему тому, что от него исходит, делается его волей, говорится в его речах. Кто приближается к нему, тот простирается ниц и касается лбом земли, как живому воплощению Божества53.