К Библии от науки

Теория

Конечная цель и желаемый результат понятийного моделирования – есть возможность предсказания результата взаимодействий изучаемых объектов. Модель же, позволяющая предсказывать – и есть теория. Собственно, вся вышеупомянутая «удобность» понятий и определяется удобством описания взаимосвязей всякого понятия с другими, используемыми в объединяющей их понятийной системе – теории.

Мутно? Согласен. Но в словарях не проще. Потому рассмотрим понятие «теория» подробнее и в связи с самим процессом.

Некоторых это слово так настораживает, что они готовы пропустить текст, лишь бы не увидеть чего-нибудь недопустимо умного и не дай бог не перенапрячься. Поэтому сразу возьмём быка за рога и спросим себя, – а кому и на кой нужна теория? Может можно и без теории? Просто. По жизни.

Так вот оказывается, нет. Никому, нигде и никогда нет. И даже животным. Пока нет теории, позволяющей хоть как-то судить о последствиях тех или иных поступков, невозможна никакая целесообразная (читай – разумная) деятельность.

Можно, конечно, наступить на грабли один раз. Ну, два… Ну, уговорили, – три раза. Но ведь придётся же когда-нибудь и вывод делать. И вывод не только о граблях, а обобщать этот вывод и на другой инвентарь.

И иначе нельзя. Те, у кого не получилось, думается, просто вымерли вследствие хронической травмы черепа. Или не дали потомства, поскольку рукоятки у остального инвентаря обычно короче грабельных.

В этом смысле любое обобщение понятий, обеспечивающее мысленное предвидение возможных последствий – и есть теория.

А хорошая теория – это не просто. Но если надо – сделаешь. Особенно, – если ещё и кушать хочется. А когда хочется и одновременно надо, то как-то очень быстро осознаёшь, что за яблоками бесполезно лезть на ёлку.

Именно из таких вот наблюдений и брали начало первые теории. И уже потом, повседневно сталкиваясь с ветром, холодом, огнём, зверьём, сыростью, с неотвратимостью радикулита, ревматизма и инфаркта, человек по неволе начинал обобщать накопленное в свободное от промысла время, чтобы не «наступать на грабли» снова и снова.

Так, что пока нет теории, позволяющей предвидеть, предсказать то, что может произойти, невозможно даже наметить целесообразного поступка, а уж тем более его провести.

Отсюда главными функциями любой теории (как систематизированной понятийной модели происходящего) можно считать:

– возможность предсказывать результаты взаимодействий в зависимости от свойств объектов и действий над ними,

– рассчитать, определить нужный набор свойств объектов и последовательность действий с ними, необходимых для получения желаемого результата.

Предвидеть, чтобы, рассчитать, спланировать, реализовать и всё желательно без ошибок. Согласитесь – это круто. И, естественно, встаёт вопрос, а нельзя ли круче крутого, т.е. построить теорию, которая может предсказать всё-всё?

Такое пока неизвестно. Но известна притча (в том числе и науке) о «печально известном третьем варианте».

В нашем научно-религиозном повествовании она звучала бы примерно так.

Случились как-то на околице подгулявшие миряне и видят – на берегу местный жрец рыбу ловит. Дело происходило у водоёма древнего, но уже и тогда служителей культа не жаловали – уж больно ловки были на подножке прокатиться. Потому один из народа и предложил, что он пойдёт и спросит – как, мол, ловится? Если ловится хорошо, останется сказать, что дуракам всегда везёт, если не ловится – так дуракам и боги не в помощь. Ну, не выкрутиться попу из дураков!!

Пошёл. Возвращается. С лицом потухшим опущенным. Сотоварищи интересуются. Отвечает: «Я ему по-человечески – ловится, мол, или нет. А он мне, как зверь какой, – а, вали, – говорит, – ты на хрен!».

Грубый был поп, согласен, но возможно именно с тех пор при рассмотрении всяких двух вариантов народ предполагал возможность существования к ним варианта и третьего. Но вот когда и откуда возникает возможность его появления, как предвидеть этот «печально известный третий вариант», имея на руках лишь два «очевидных»? Каков механизм, какова методика подобного предвидения?

Попробуйте сами ответить на этот вопрос и поймёте – почему с таким трудом строится и уточняется всякая теория. Строится десятилетиями, а то и веками, являясь не перечнем закостенелых истин в последней инстанции, а постоянно уточняемой системой смелых и ярких предположений, справедливость которых скрупулёзно отбирается практикой.

А выше всего в теории ценится её общность и простота, необходимая для понимания, использования и передачи потомкам, дабы полностью исключить или хотя бы максимально уменьшить число ошибочных поступков и нежелательных результатов. Именно поэтому за хорошую теорию сколько не плати – все равно не переплатишь.

И каждый из нас формирует собственную теорию, по которой собственно и живёт, которую оттачивает, отстаивает и пропагандирует. А уж из «личной» любая теория превращается в «общепринятую» или в «научную» только после обнародования, критики и окончательного признания.

И ещё. Когда мы говорим одновременно об удобстве, точности и простоте теории, то мы должны отдавать себе отчёт, что теория строится (должна строится) не для того чтобы просто описать наблюдаемые явления, а прежде всего, чтобы получить, уточнить или усилить какое-то наше умение. Это очень важно, поскольку Умение – это наша конечная цель. Иначе говоря, конечная цель познания есть умение что-то делать, что-то изменять.

Ну, а строится и уточняется любая теория у всех одинаково в голове по одним и тем же законам мышления и являет собой совокупность ярких образов и правил, которых нам должно придерживаться, дабы предвидеть и не бояться ни каких граблей.

Аксиома и гипотеза

Этих слов тоже бояться не следует и тем более думать, что они здесь непотребно математические. Прожиточный минимум математической строгости нам будет необходим, иначе рано или поздно мы, как последние диаматы (диаматисты, диаматчики) договоримся до чего угодно.

Началом, основанием всякой серьёзной теории, как известно, является аксиома, либо гипотеза.

Аксиома в переводе с древнегреческого означает утверждение, принимаемое (на веру!) без доказательства в силу прямой убедительности. Аксиома, в свою очередь, является основой для доказательств других положений (теорем) любой теории.

Естественно, аксиомы не являются продуктом «свободного» творения или некими условными соглашениями. Типа: «Давайте положим…». Нет, аксиомы – это утверждения, подтверждаемые фактически, интуитивно-наглядно. Аксиома предполагает существование явной (очевидной) методики, следование которой приводит к опытному подтверждению описываемых в аксиоме фактов. И методики – пусть даже умозрительной.

Например, аксиома о параллельных прямых гласит: – «На плоскости через точку, не лежащую на данной прямой, можно провести только одну прямую, параллельную данной».

Не верите? Возьмите линейку и проведите данную прямую. Обозначьте точку вне данной прямой и попробуйте провести через неё две разные (не совпадающие) прямые параллельно данной.

Знаю, не получится, поскольку формируются аксиомы из взаимосвязей и для описания взаимосвязей между исходными, интуитивно определяемыми понятиями, порождёнными фактами.

И здесь главным требованием, которого нам придётся придерживаться, – это непротиворечивость принятых аксиом. Непротиворечивость исключает возможность одновременного доказательства, как предположения, так и его логической противоположности. В этом случае мы имеем за истину либо что-то одно, либо его отрицание. В противном случае возможна беспардонная картина как в диалектическом материализме, где, используя одну и ту же систему понятий и просто переставляя слова «теории», можно одинаково легко доказать, что кибернетика есть продажная девка империализма и – очень полезная обществу наука об управлении.

Далее, работая с аксиомами, мы:

1) не будем назначать логические правила вывода следствий из наших аксиом,

2) будем полагать, что существуют такие предположения, которые не могут быть ни доказаны, ни опровергнуты в нашей аксиоматической системе.

Первый пункт допускает безграничное использование «интуиции», ну, а второй позволяет добавлять в существующую теорию любую новую сущность и даже аксиому.

Вот, пожалуй, об аксиомах и все.

Да, ещё следует сказать, что мы ничего здесь не выдумываем. Подобные аксиоматические системы известны давно и называются неформальными, интуитивно-содержательными и дедуктивно неполными.

И ещё, пожалуй, что к таким аксиоматическим системам относятся подавляющее большинство из известных.

Теперь о гипотезах. В построении теорий они играют не менее важную роль, если не большую. Но в отличие от аксиом не требуют своего «очевидно-наглядного» подтверждения. Гипотеза – это предположение (также на веру) об ограничении возможность проявления тех или иных свойств объектов, или наоборот – предположение, из которого следует обязательность их проявления. Если это предположение подтверждается экспериментом, т.е. оговариваемые свойства проявляются (или нет) в соответствие с гипотезой, то говорят об истинности, справедливости, достоверности, правдивости, аутентичности, валидности, адекватности, плодотворности рассматриваемой гипотезы. И наоборот.

Например, теория большого взрыва. В основании этой теории, как известно, лежит предположение (гипотеза), что вначале наблюдаемая нами метагалактика была сосредоточена в единственной точке в виде вещества с бесконечной плотностью и такой же температурой. Затем в этой точке всё нагрелось, рвануло и начало разлетаться, охлаждаясь. Физики-астрономы чего-то там померяли (необходимое и им достаточное) и (как они говорят) убедились в том, что таки-да, галактики разлетаются, следовательно, – имели общую точку, что предполагает допустимость исходного предположения.

Католическая церковь также признала Большой Взрыв, но дополнила теорию, объяснив причину взрыва волей господа.

Кстати, если вы атеист, то попробуйте отобрать у Бога «первопричинность» этого явления. Не получится. Почему? Ниже мы попробуем разобраться с этим примечательным феноменом.

А пока, в нашем (научно-религиозном) случае, мы видим в библии прежде всего гипотетические и интуитивно определяемые: Ничто, Нечто, Хаос, Слово, Порядок, Небо, Твердь, Человек, Зверь, Видеть, Жить, Умирать, Счастье, Страдание и т.д… Т.е. исходные понятия, где они связываются и раскладываются по своим логическим полкам с помощью предположений о существовании всемогущей верховной сущности, которая, опираясь на силу своего всемогущества, создаёт, уничтожает, дарует, поддерживает, одобряет, карает, – т.е. управляет всем этим разнообразием неисповедимым для смертных образом.

Но эти же исходные понятия могут приобрести и иное звучание, будучи объединёнными в другой гипотетической системе, например, в дзеновском слиянии с божественным Абсолютом или кармическом переселении душ, отрицающих существование персонализированного божества.

Подробности всего этого мы естественно обсуждать здесь не сможем по чисто техническим соображениям, да и здесь мы только о понятиях, а не их содержании.

Подход

Только не надо думать, что вот так вот, наполнив доступным смыслом интуитивно определяемые исходные понятия, мы сразу все определим. Понятие – суть молекула, а иногда просто атом.

Это напоминает реальный мир, где нечто, состоящее из определённых атомов, принято благостно вкушать, а о многом другом, состоящем из тех же самых атомов, упоминать не принято. Тем более за обедом.

Так что само по себе понятие, вырванное из контекста определённой смысловой ванны, общей смысловой установки, может иметь значение плоть до противоположного. Например, понятие Материи у Гегеля и у Маркса.

Поэтому всякое понятие без контекстно-интуитивной связи с другими понятиями в рамках определённого подхода – это ещё и не понятие.

Надо сказать, что понятие подход – неоднозначно-склизкое. Думается, оно ближе всего к сочетанию – принцип, метод, контекст, стиль, смысловая установка.

Например, «заплести косу» и «заточить косу». Очевидно, здесь контекст глаголов заплести и наточить однозначно определяет, что следует понимать под косой.

Расширим. «Заплести косу, зубы, извилины», «заточить косу, зуб, извилины». Здесь мы видим – как меняется теперь уже контекстная содержательность таких понятий как заплести, наточить, так и слов коса, зуб, извилина в зависимости от принятого эмоционально-логического восприятия этих сочетаний в практике русского языка.

Подход, как и теория представляет собой некий смысловой ограничитель или набор всего интуитивного, способствующего ограничению и уточнению смысловой содержательности используемых внутри него понятий, и даже ограничению интонационной наполненности и стилистических приёмов изложения. Понятия в разных подходах приобретают как бы по-своему ограниченный смысл, свой логический оттенок.

Из общепринятых подходов практика позволяет выделить, например, – софистический, схоластический, логический, диалектический, структурный.

На самом деле их много больше. Можно говорить даже о подходе индивидуальном, личностном. Ведь и Маркс, Гегель и другие авторы до них и после них использовали одни и те же понятия как ноты в музыке. Но, согласитесь, что и смысловые ограничения, и эмоциональные у каждого автора были своими и существенно различались.

Но оставим тему индивидуальности литературо…, философо… и другим «…ведам», поскольку «свои личные» ограничения смысла – возможны в определённых пределах, да и то в рамках подхода, которого придерживается каждый автор, дабы исключить необходимость предварительного уточнения всего объёма используемых им понятий.

А остановимся мы на тех основных, которые чаще используются для изложения по интересующей нас тематике.

Ознакомление с первыми тремя подходами из вышеназванных мы оформим как домашнее задание, а на двух последних остановимся ниже чуть поподробнее.

В наших поисках собственного пути и места нам предстоит явно (да и не явно) опираться главным образом на так называемый структурный (системный) подход понятийного моделирования мира. Почему?

Конструктивность, конструктивность и ещё раз конструктивность – вот что нам потребуется, чтобы строить. Строить наши будущие научно-религиозные убеждения. А сегодня, только структурный подход гарантирует требуемый уровень конструктивности.

Употреблять же термины «диалектического» подхода, который до сих пор часто используется в качестве контекстной основы рассуждений по нашей теме, мы не будем. Почему?

Отвечу пока коротко – потому. Мы ещё не готовы к проведению сравнительного анализа. Для этого нам предстоит познакомиться с необходимой аксиоматикой.

А пока ограничимся просто определённой предвзятостью к «законам» диалектического материализма. И сделаем это хотя бы потому, что достаточно открыть любую действительно научную статью, чтобы убедится в полном отсутствии в ней диаматных терминов. Ни в одной естественной науке эти термины не работают. А кому нужны эти термины и их использующая теория – это вопрос, на который ниже мы попытаемся ответить также.

Отметим, что есть и другие системно-смысловые ограничители значения понятий и систем из них. Например, школа, течение, направление, ход и тому подобное. Но, поскольку мы пока не привносим в них никакого добавочного смысла, нового звучания, то будем пользоваться общепринятой смысловой наполненностью этих терминов.

Парадигма

Или ещё об ограничителях смысла. Парадигма в переводе с древне греческого означает – пример, образец. Это конечная дефиниция с середины 60-х годов прошлого столетия стараниями физика Томаса Куна была переведена в разряд понятий «более интуитивных», естественно, с более общим, но в целом – с тем же обобщающим смыслом.

В своей книге «Структура научных революций», посвящённой анализу развития и истории науки Кун представляет понятие научной парадигмы как системы явных и неявных образных и логических правил, алгоритмов, общезначимых принципов определяющих и ограничивающих смысл используемых наукой понятий. Другими словами, парадигма выступает как ещё один «ограничитель смысла», равный понятию подход.

Понятие парадигмы оказалось удобным и с лёгкой руки Куна его начали использовать в качестве примера «ограничителя» уже не только в научной деятельности.

Чем привлекает это понятие? Что оно позволяет оттенить?

Всем известно участие подсознания в формировании стереотипов индивидуального поведения, автоматизирующих реализацию поведенческих установок и профессиональных навыков. Это бесконечно удобно и потому не только не вызывает отторжения, а наоборот – мотивирует приобретение и доведение до рефлексов новых навыков, приумножающих возможности.

В случае сообщества, личные автоматизмы совершенствуются, дополняются, корректируются, доводятся обществом до состояния рекомендуемых, а затем и общепринятых. При этом, шлифовке и номинализации подвергаются не отдельные элементы «знания», но и вся его структура и приёмы работы с ним. После подобной обработки, структурно оформленное знание уже не нуждается в дополнительных изменениях, поскольку предполагается, что при становлении парадигмы уже:

– найдены оптимальные из всех возможных интерпретаций,

– обеспечена максимальная точность моделируемых процессов,

– обеспечено максимальное удобство для использования и обучения.

Другими словами, в процессе становления парадигмы осуществляется не только систематизация знания, но и формирование рекомендаций и методик по его освоению, упрощающих и ускоряющих процесс приобщения.

Формируются как бы установочные «императивы по умолчанию» типа: – «здесь следует думать и делать так, только так и желательно не иначе».

Установки по умолчанию, особенно в условиях отсутствия собственных ориентиров, позволяют быстрее и полнее осваивать новые знания и умения.

Наиболее доступным примером парадигм можно считать совокупности религиозных и светских традиций, всевозможные уставы, моду. Моду на одежду, мимику, жесты, интонацию, манеры, на умных или чужих жён, на использование различных обрядов, моду на мораль и верования.

При этом, в каждой группе по-разному – у кого как принято. А, если что не так, то вам укажут. Если же совсем не так, то могут и по голове дать, за недопустимое поведение в общественных местах. Ну, не принято у них так, и всё тут.

И в каждом «монастыре» свой «устав», а различия могут быть вплоть до противоположных. Например, если про моду до конца, то у одних народов лица раскрашивают в основном женщины, у других – мужчины, у третьих – и те и другие.

Таким образом, парадигма наполняет и одновременно ограничивает содержательность понятий. Ведь одно дело смотреть на звёздное небо и совершенствовать астрономию исходя из парадигмы, что Земля – есть центр Мироздания. И совершенно другое – если делать тоже самое с позиций уже гелиоцентризма, а затем и вообще – с позиций большого взрыва и летящих в чёрную дыру галактик.

Отсюда следует, что сменить, сдвинуть парадигму значит заменить наработанные автоматизмы и приобретённые рефлексы на новые.

Каждый знает – это нелегко, поскольку апологетам приходится сначала преодолевать «старое» и только потом переучиваться. И всё в условиях – когда делать это никто не рвётся. Тем более, – обгоняя всех.

Для нового же поколения смена парадигмы проходит, менее болезненно, поскольку ему не приходится рвать со старым, но на его плечи ложатся задачи реконструкции знания, задачи выработки новых форматов и норм новой парадигмы.

Именно в силу вышеупомянутых сложностей, смена парадигм и связанных с ними теорий происходит не столько в силу получения неких новых ярких фактов, новых представлений, сколько вследствие накопления уже неприемлемого объёма противоречий. Или новых запросов теории и практики по повышению точности прогнозирования и упрощению обучения.

Другими словами, смена парадигмы происходит больше под давлением необходимости и потребностей, чем молодецкого задора и энтузиазма любознательности.

Становление парадигмы происходит иногда быстро, иногда растягивается во времени на столетия. Например, 6 июня 1761 все астрономы и цивильные граждане наблюдали прохождение Венеры по диску Солнца, т.е. затмение Солнца Венерой. И все могли наблюдать на фоне солнца некий ореол вокруг Венеры, хорошо видимый в начале и в конце затмения. Но на это мало было смотреть. Это надо ещё и увидеть.

А увидел «это» Михайло Васильевич Ломоносов, (единственный из всех смотревших) и сообщил, что Венера обладает собственной атмосферой. Откликнулись сразу, но потребовалось ещё много лет, что бы убедительно проверить. Венера, увы, не так часто застилает нам Солнце.

И именно с тех пор наблюдение затмений сопровождается поиском любых новых эффектов, требующих толкования. Да, и вообще, после таких событий внимательнее наблюдать за происходящим начинают не только учёные.

В тоже время, например, становление парадигмы сферичности Земли проходило медленно и без особого энтузиазма. Как известно, совсем древние греки и люди и на востоке Ойкумены изначально считали землю плоской. Это потом, уже менее древние греки (Пифагор, Аристотель, Птолемей), напряглись интеллектом и показали, что земля имеет форму шара, если исходить из закономерностей движения Луны и формы земной тени на её поверхности.

После этого на территории западной Европы время от времени высказывались как в пользу плоской Земли, так и в пользу сферы. Церковь не настаивала ни на одном из этих вариантов. Не поощряла, но и не препятствовала.

Китай, Индия и Русь долго считали Землю плоской. На Руси своих телескопов не было. Да, и с линией горизонта было туго, поскольку жили более в лесах, вдали от моря, а потому и космологическую грамоту черпали больше из переводов зарубежных авторов.

А переводили, к сожалению, в основном литературу церковную. Так и перевели «заодно» труд монаха Козьмы Индикоплова «Христианская топография».

Сам Козьма в молодости сухопутно челночничал от Византии до Индии, а после написания (с опорой на слухи и мотивы собственных измышлений) сего труда, прибился к одному из монастырей на Синае.

Шарообразность Земли и систему Птолемея с уже готовыми картами (с широтой и долготой) Козьма категорически отвергал, Землю рассматривал как параллелепипед, вытянутый с востока на запад с соотношением сторон 2:1. Так что на Руси большинство считало, что Земля имеет форму сундука с ископаемыми аж до середины XVI века.

Следует отметить, что сие было собственно не принципиально, поскольку ни одно из представлений не давало преимуществ в точности измерений земной поверхности, не упрощала представлений и обучения. А в картах мира в то время нуждались (да и то – слабо) лишь предельно азартные купцы и завоеватели, хотя даже этим хватало в принципе и плоского представления.

И хотя плоское представление было даже сложнее, поскольку требовало благоустройства небесной комары в виде подпорок из слонов, черепах или атлантов, но легко объясняло плавность растекания вод по плоской поверхности. Что в случае сферы было затруднительно.

Так что по настоящему о сферической географии, да ещё с доступом к её достижениям более широкого круга людей, можно говорить лишь с XIII века, да и то не везде. Мусульмане заботливо сохранили наследие Птолемея и глобус у них появился где-то к 1240 году (естественно, как всё первое – в округе Пекина, ведь известно как много изобрели китайцы, правда, ещё до нашей эры).