- -
- 100%
- +
Долго стояла рыжая воительница, глядя на пляску огня, обдаваемая, не смотря на холод зимней ночи и расстояние в двадцать шагов жаром высокого пламени, лижущего мерзлую землю, отчётливо ощущая, как внутри неё что-то тоже словно выгорает, оставляя сосущую пустоту. Лишь под утро Сольвейг вернулась домой, но не в ярловы чертоги, а в свой родной дом: небольшое каменное строение с непропорциональной крышей, одной стороной стропил лежащей на земле, расположенное меж зала щитов и обнесённым плетнем ристалищем.
Холодом давно не топленого очага встретили её родные стены, разделённые перегородкой на две клети. Иней покрывал развешанные тут и там полки да шкуры, резные столы и стулья вместе с двумя кроватями: её и родительской. Около получаса она, обливаясь ругательствами да поминая троллей, провозилась с давно отсыревшими дровами, ни в какую не желавшими гореть, но отлично чадящими, пока, наконец, не занялось пламя. А после забралась на отцовскую кровать, укрывшись огромной шкурой медведя-людоеда, некогда поверженного Хортом. Прикрыв глаза, кровавя кройщица вызывала в памяти образ отца, стараясь призвать его дух из чертогов Вальхаллы, дабы спросить, верны ли её решения.
Сольвейг не знала, сколько прошло времен, и сколько изрубила она древесных стволов, покуда не схлынула кровавая пелена, затмившая разум. Тяжело переведя дыхание, кровавая кройщица отстранённо взглянула на дело рук своих, кучу порубленных гномьей сталью деревьев и застилавшие снег ошмётки коры да пару белок, взирающих на неё с высоких ветвей как на умалишенную. Ей было необходимо как-то выплеснуть скопившуюся горечь и ненависть к ужасному жребию, ведь глубокая рана на душе человека, как и на теле, будет загнивать, поражая всё вокруг, не отвори её вовремя.
Уж лучше так, чем обернуться в ульфхендара, думно было Хортдоттир, оттерев выступивший лбом пот да заново встающей на лыжи. Она оборачивалась всего два раза и последствия до сих пор не покидали мыслей воительницы. Первый, едва приняв звериный дар Асиньи Скади молодая берсеркерша очухалась посреди развороченной медвежьей берлоги, лёжа меж разорванных бурых исполинов. А второй она на силу смогла подчинить дух волка себе, не порвав хозяев отдалённой усадьбы, но знатно проредив их скот, выпотрошив с десяток овец и коров.
Изменив направление, кровавая кройщица, наконец выпустившая своё бешенство, двинулась к своей первоначальной цели – небольшой избушке, укрытой в тени Саркнара, вытроенной неведомо кем и когда у самого подножья гор.
Солнце, подгоняемое Сколлем-волком, что сожрёт око богов в час Рагнарёка, потихоньку входило в зенит. Миновав стороной очередной заснеженный бурелом, лыжница оказалась вблизи хорошо вычищенной тропы, рядом с коей параллельно направлению пролегла небольшая колея, вытоптанная сапогами и примятая полозьями санок.
Адульвов след, не иначе мальчик намерено лезет в сугробы, усложняя себе задачу, довольно отметила Сольвейг, прикинув расстояние от городища до избушки вестницы скорби. В последнее время маленький ярл, куда не пойдёт, всегда брал с собой Бёргдис, слепую зеленоглазую девчурку погодку, выкупленную перед Йолём. Без устали катая ту на сонях, к коим собственноручно приделал длинные ремни на манер упряжи, перенимая опыт с брёвен ристалища. Отменная тренировка, да и девочка трэл, лишившаяся на празднество брата – последнего кровного родственника, не чувствует себя одинокой.
Как-то в суете предпогребальных дел, сразу же опосля бойни, Сольвейг увидела её, держащую за рука бесчувственного Адульва и тихо, чтоб никто не слышал, обливающуюся слезами. Она представила тогда, каково это, быть слепым одиноким ребёнком в этом огромном злом мире и, глядя на вынесенную её же руками с залитой кровью площади девочку, Хортдоттир,чьё сердце, не смотря на кровавую далеко идущую славу, всегда лежало к детям, дала себе зарок приглядеть за ней да найти подходящего Скальда, дабы обучил, ведь Бёргдис, лишенная возможности видеть, знала великое множества саг и сказаний, иной раз дивя своими рассказами даже древних мудрёных зимами стариков.
Лес расступился и Сольвейг оказалась на небольшой хорошо вычищенной поляне с косонькой избушкой по центру, сложенной из массивных бревен под укрытой толстой шапкой снега широкой крышей. Ни сараев, ни хлевов, обычных атрибутов хозяйства. Лишь большие сани Адульва и крохотный домик, у коего на небольшой лавке под редким на севере окном сидела помощница смерти и Бердис, а у их ног, слегка обернув косматую морду в сторону гостьи, лежал огромный чёрный волк с белым рукотворным узором на боку.
– А,Хортдоттир, то-то я думаю, мой друг разнервничался, а он просто псину учуял, – улыбнулась чуть синеватыми губами покойницы жрица Хель, прожигая кровавую кройщицу белёсыми, лишенными радужной оболочки, глазами с крохотными точками зрачков, так сильно контрастирующими с серебряным руническим обручем, непроглядно чёрного камня по центру, схватившим на челе длинные белые аки снег волосы, обрамляющие бледный лик чуть худоватого, но красивого лица.
Множество раз при взгляде в эти жуткие белёсые очи, кровавая кройщица поминала слова старой знахарки Сегурдры. «Невместно мёртвым глядеть на живых, как и живущим, заглядывать за грань царства Хель. Один всеотец и тот отдал глаз за это право, а что отдают простые смертные? Страшен такой дар, ведь от него мертвеют не только глаза, но и душа смотрящего», -говаривала мудрая бабка, наставляя лекарским умениям совсем ещё молодую девчурку- дочку славного Хорта. Жаль, сгинула на славный Асов день, страшной смертью сгинула.
От такого приветствия Бергдис аж ойкнула, а Сольвейг, скрежетнув зубами, насилу удержала взгляд помощницы смерти, угрожающе оглядев эту странную женщину в скроенной из волчьих шкур одежде с плетённым усеянным кошелями да мешочками поясе. Дева, на вид не разменявшая и тридцати зим, годилась дочери Хорта в прабабки, а при взгляде на неё до этого неукротимый дух зверя внутри воительницы сжимался, словно щенок пред медведем, что несколько покоробило Сольвейг, изрядно подточив уверенность.
– Где Адульв? У меня к нему разговор, – сведя хмуро брови, но пропустив издёвку мимо ушей, Сольвейг сразу перешла к делу.
– Силки проверяет, скоро вернется. А ты присаживайся, дай ногам отдыху. Бёргдис, – обратилась помощница смерти к своей маленькой собеседнице. – Не хочешь покататься на моём пушистом друге?
– А я не упаду? – нерешительно замялась девочка. Задавшись вопросом ровно, как и Сольвейг, глянувшая на здоровенную животину по грудь взрослому человеку, что, поднявшись, будто услышав слова хозяйки, подошла к ребёнку, повернувшись кудлатым боком.
– Нет, он проследит, только держись крепче за холку. Тебе понравиться, – взяв под подмышки Бёргдис, вестница скорби посадила её на могучую спину волка. А уже спустя пару мгновений под довольный визг ребёнка зверюга, не иначе дальний родич Гарма или Фенрира, умчалась в лес, разбивая грудью снежные завалы.
– А я думала, что ты любишь своего отца? – тихо молвила жрица Хель, отчуждённо глядя в направлении новой тропы, пробитой умчавшимся другом, едва Сольвейг присела на скамью чуть поодаль от неё.
От такого обвинения кровь закипела в жилах кровавой кройщицы, а руки непринужденно легли на волчьи оголовки мечей. Хортдоттир многое могла спустить с рук этой овеянной жуткой славой женщине, чья помощь и тёмный Сейд оказались решающими в ту роковую ночь, но не это. Сольвейг обратила полный ненависти взор на свою невольную собеседницу.
– Не хорохорься и не таких валькириям на закланья отправляла, – ужасно спокойно сказала вестница скорби и глазом не поведя на реакцию рыжей воительницы.
– Может, проверим, жрица? – сквозь зубы процедила Сольвейг.
– Может, когда-нибудь и проверим, но не сейчас. Адульва не хочу расстраивать, ему и так досталось, – взор белёсых глаз ожёг воительницу.
– Всё, что я делаю, всё, даже этот треклятый Хольмганг, это ради моего нового рода и для названого отца, – чуть погодя, слегка успокоившись, сказала Сольвейг. – Думаешь, легко было вызвать его? Обречь на смерть от моих клинков?
– Кого вызвать? Руагора? – удивленно подняла бровь Вестница скорби, а затем, чуть прикрыв глаза, продолжила. – Смерть воина. Достойный дар от названной дочери, право, мало кто на такое пойдет, – сказала она и кровавая кройщица, к своему изумлению, услышала в звонком голосе нотки одобрения.
– Руагор ярл достойный правитель. Один из немногих на моей памяти, он больше заботился о своём народе, нежели о своих амбициях, редкое свойство меж нынешних ярлов да конунгов, – едва видимая тень печали легла на бледный лик помощницы смерти, обратившей взор в сторону главного городища Фьордфьёлька Лёствёрта. – Я предлагала ему свою помощь, шанс отсрочить конец, но дух Руагора крепко объял зов Вальхаллы. А за реакцию Адульва не переживай, он всё поймёт, равно как и я, мальчик научился зреть куда дальше прочих.
Повисло скорбное молчание, белоокая жрица погрузилась в свои мысли, а кровавая кройщица предалась горестным раздумьям о своём названном отце и завтрашнем страшном дне. Лишь много позже она задумается над смыслом слов «один из многих ярлов на моей памяти», а сейчас разум воительницы кольнул странный вопрос.
– Если ты не имела в виду Руагора, тогда кого? Мой кровный отец уже давно восседает пред Хлидскьяльвом, а в назначенный норнами час и я воссяду рядом с ним и матерью.
– Так Льёт не сказал тебе? – снова воительницу ожег этих странных белёсых глаз.
– Чего не сказал? – непритворно изумилась Хортдоттир, чувствуя в словах жрицы какую-то подоплёку.
– Ты ведь знала, что отец твой в свою бытность отказался от этого так называемого дара, – словно не обратив внимания на вопрос рыжеволосой воительницы, продолжала помощница смерти. – И не просто так, ему было известно то, что скрыл от тебя Лёт, обманом, навязав волчью шкуру и рунический камень в форме оттиска лапы. Все, кто присягнул инистой великанше Скади, не увидят Вальгринд врата Вальхаллы и не нарекутся Эйнхериями! Их удел Трюмхейм зал волчьего воя. Ни одна валькирия не явиться за душой война, объятой зверем. Ни тебе длинных столов, ни пиров, ни сражений. Избранникам Скади не вкусить мяса вепря Сехримнира и не отведать мёда козы Хейдрун. Вечная охота – вот их удел, вот отныне и твой вьюрд. Это месть всеотцу Одину, инистые великаны, хоть даже и наречённые Асами, не прощают кровных долгов, как и великая охотница не простила Асам смерть своего отца Тьяцы. Это её месть за родную кровь и откуп в виде свадьбы, когда очередным их обманом она стала женой дряхлого Ньёрда.
– Лжешь! – вскочила со своего места Сольвейг. Деве показалось, что солнце на миг перестало светить, а весь мир поблек от тьмы отчаянья, охватившей и без того израненную душу.
– Я никогда не лгу. А коли не веришь, спроси своего новоявленного друга берсерка.
Тяжело дыша, Хортдоттир опустилась обратно на своё место, обхватив голову руками, пытаясь осознать, что все-таки она совершила. Весь мир кровавой кройщицы за последние дни стал трещать по швам. Она даже не обратила внимания на то, как будто сочувствуя, вестница положила руку на её плечо, тихо молвив: – Вот поэтому я и не мараю уст ложью, слишком велика цена. Сольвейг, утянутая омутом отчаянья, не увидела даже, как вернулся её маленький родич с целой охапкой заячьих туш, перекинутых поверх меховой безрукавки, покрывавшей свободную светлую рубаху, вышитую родовым узором.
Кровавая кройщица вернулась к действительности, лишь тогда, когда её ладонь крепко сжала рука Адульва. Небесно-голубые глаза маленького ярла сочувственно и внимательно смотрели на неё из под копны кое-как остриженных светлых волос.
– Я знаю, что завтрашний Хольмганг – это твой дар моему деду, и не держу на тебя сердца, мы один род и всегда им останемся, лишь вместе мы выдержим любые козни, сплетённые коварными норнами, – не иначе, пока она пребывала в своём отчужденном бдении, вестница скорби поведала Адульву о причине прихода названной тётки. И необычный ребёнок принял её решение, даруя израненному сердцу хоть и частичный, но всё же покой. Вот только беда, ещё час назад казавшаяся великой, начинала тускнеть пред ликом новой напасти, напасти, дарованной ульфхендаром Льетом. Но про неё Сольвейг разумно решила умолчать в присутствии своего маленького родича. Вестница скорби раскрыла ей глаза, а если сказанное жрицей окажется правдой, то воительница закроет глаза берсерку, причём навечно.
– Не пора бы нам перекусить, за обедом наговоримся, покуда Адульв зверьков свежует, – жестом пригласила их помощница смерти, теряясь во мраке распахнутой двери своей избушки, отрывистым свистом позвав волка. Чёрный зверь с невообразимо визжащей радостной Бергдис, будто только ожидая команды, тут же выскочил из ближайшего подлеска.
Уже вовсю властвовала ночь, укрывшая саваном тьмы весь подвластный взору Мидгард, когда Сольвейг и волочивший сани со слепой подругой Адульв оказались пред вратами Лёствёрта. Стражи надвратной башни, венчающей длинный выстроенный сразу за рвом частокол о четырёх рубленых крытых башнях, числом не менее двадцати хирдманов, Йольский урок не прошел даром, поспешно опустили мост и отворили врата едва до них донесся зычный окрик кровавой кройщицы, хорошо знакомый каждому. Адульв засеменил к ярловым чертогам- высокому длинному дому на рукотворном холме посреди городища с высоким многоступенчатым крыльцом и крышей, схожей на перевёрнутое днище драккара. А Сольвейг снова вернулась в свой отчий дом.
Сон никак не шел к лежащей под шкурами Хортдоттир. Мысли рыжеволосой воительницы чернее ночи клубком змей роились в её голове, против воли возвращая к завтрашнему дню. Но помимо их, рисовавших пред взором Сольвейг роковой Хольмганг, разумом овладевали ярость и скорбь. Ярость в отношении Лёта, обманом навязавшего дар Скади. И скорбь о своей душе, коей отныне закрыт был вход в чертог Одина Вальхаллу.
Но вместе с тем пред кровавой кройщицей настойчиво возникали картины в виде жилища вестницы скорби, мало походившее на пристанище жрицы.
Крохотные покои с дюже дорогим даже средь богатых родов деревянным полом, пара здоровенных ларей, кровать, резной стол с парой стульев высокой спинки, редкий на севере каменный камин взамест очага да множество шкур по стенам. И, конечно, оружие, при виде, которого у Сольвейг, как некогда и у Руагора, отвисла челюсть. Сильно изогнутый лук со сложенными из трёх металлических, одна короче другой, пластин плечиками. Металлическими плечиками! Да как его натягивать, задалась Хортдоттир вопросом при виде не иначе цвергов поделки. И дивный меч серебряной рукояти с когтистой гардой, украшенной таким же черным, как и в обруче помощницы смерти, камнем. Странно, но покоя не дава, именно тонкий длинный клинок со странным узором, каждые несколько пальцев к долу с обеих сторон лезвия шли полосы, словно деля оружие, сокрывшее в себе какую тайну, на части.
Много, очень много тайн хранила вестница скорби, хозяйка огромного волка, способная, как уже в этом убедились лёствёртцы, своим сейдом поднимать мёртвых. А сколько знаний хранилось за этими странными глазами с крохотными точками зрачков. Может, зажглась призрачная надежда в груди Хортдоттир, среди них есть и та, что сможет помочь избавиться от навязанного дара, обернувшегося проклятьем. Но это после, после того как она дарует названному отцу покой и оторвёт герою берсерку голову.
Первые лучи поднявшегося из-за пиков Саркнара ока богов застали всех как один Лёствёртцев у зала щитов. День задавался погожий, ну, Асов дар, не иначе, ни мороза, ни снегопада вот только мало кого это радовало. Недалеко от легендарного чертога, чья многоярусная десятков дымоходов крыша нижними концами стропил лежала на земле, а кверху расходилась скрещенными драконьими мордами, вычистили большой круг, по периметру которого встали оружные хирдманы, облаченные в клёпанные шеломы с полумасками, оплетённые кольчужной брамницей, и длинные до середины бедра ламеллярные-чешуйчатые брони или кольчуги, покрытые по плечам звериными шкурами да плащами.
Воины фьордфьёлькского Хирда стояли, подняв, будто для сечи, круглые чёрно-красные окованные щиты да обнажив оружие, топоры и мечи. А жители городища, напирающие на них со всех сторон, взволнованно перешептывались, качая головами, и было чему. Взорам хирдманов, дев щита и прочим бондам да городовым предстояло увидеть смертельный Хольмганг меж названным отцом и дочерью. Сегодня скрестят клинки их горячо любимый ярл и уважаемая средь воинов мастерица боя парными клинками кровавая кройщица.
Исход был предрешен, это знали все, старый воитель ярл Руагор так и не оправился от раны, а Сольвейг, что не ранее двух лун назад порубила на лоскуты Хьярти Освальдсанна – могучего молотобойца, противника куда как пострашнее старого вождя, была молода и полна сил. Шумные людские толки с каждым мгновением затянувшегося ожидания все сильнее овладевали толпой, коими, как и тогда будто целую вечность назад, безвольно усладил слух Адульв. Ярлов внук, нацепивший дорогую красного сукна рубаху, схваченную широким поясом на манер воинского, стоял у передней черты огороженной войнами арены божьего суда.
Не раз и не два рука ребёнка, ушей которого достигали слова окружающих, тянулась к рукояти чудного кинжала с загнутым, ровно звериный коготь, лезвием и кольцом в основании, отяжелявшего хитрые ножны, прикреплённые к поясу на пояснице. Подарка кузнеца Бруни, что стоял неподалёку, скорбно повесив укрытые меховой безрукавкой плечи. Благо мальчика сдерживала опущенная на плечо словно вырубленная из камня пятерня Фиральдера, сам же цверг стоял с непроницаемым выражением лица, то и дело поглаживая длиннющую заплетённую в множество кос бороду.
Их было трое, словно вал оградивших маленького ярла. Заслонив Адульва от прочих, молчаливо стояли берсерк Льёт, Бруни и гном, каменеющие лицами от услышанного, но не дающие волю гневу. А вокруг средь напирающей сзади массы Лёствёртцев чего только не мели бескостные языки, что ещё позавчера поднимали тосты во славу сегодняшних поединщиков.
– Асы свидетели, внучок то следующим будет, – беззубо прошамкала какая-то бабка.
– Да всю власть себе загребает, батюшка ее, поди, плюется в Одиновых чертогах, – вторил карге чей-то девичий возглас.
– Это она с берсерками дружбу свела, вот умом и повредилась, накрутили всякого на ум ей перевёртыши, Ярловство ухватить вознамерились, – от этих слов лицо Льёта, сокрытое капюшоном волчьей морды, посуровело, а сам ульфхендар обернулся к говорящему, посмевшему хулить избранников Скади. Но опоздал, окружающие голосившего мужика-бонда, прибывшего ради хольмганга со своей дальней усадьбы, лёствертцы, пережившие Йольскую ночь, мигом заткнули пустобреха, сопроводив из толпы пинками да затрещинами, их память была крепка подвигом ульфхендара.
"Как-же коротка ваша память," – думал маленький ярл, пытаясь пропустить мимо ушей эти скудоумные пересуды. Но, хоть не у всех, оборвал он себя, видя реакцию одного из хирдманов оцепления. К воину, чуть не вопя на сокрытое шеломом ухо, привязался средних лет мужичонка, не былой ли дружок Оловссонов. Тряся вшивенькой бородкой, выпучивая глаза на раскрасневшемся от жара дорогой шубы лице, лепетавший, мол, как же вы, вои, допустили такое непотребство, как не подняли зазнавшуюся девку на копья, едва она пасть отворила, вызвав ярла. А хирдман, один из отряда, коий вела Сольвейг супротив скогармадров, не в силах больше слушать хулы, обращенные против воительницы, в одной стене щитов с ним стоявшей, возьми да двинь назад окованной кромкой щита, изрядно проредив зубы да украсив свекольным оттенком броду назойливого нидинга.
Много было слов и плохих, и хороших, звучавших в адрес кровавой кройщицы, правда, последних всё же оказалось больше. Но все они единым мгновением стихли, едва людская масса расступилась, пропуская в центр круга кюну Аникен в длинном зелёном платье и одного из виновников предстоящего хольмганга.
За невесткой шёл Ярл, пренебрегший бронями, в одной свободного ворота светлой рубахе и кожаных штанах, заправленных в высокие сапоги на обвязках. Оружием ему служил одинокий меч в полтора локтя длинной в дорогих ножнах с левого бока. Широкий, видевший несколько сотен битв клинок, немощью левой руки был лишен сегодня своего извечного спутника щита. Лик Руагора был страшно бледен, лоб покрывала испарина, а под глазами залегли синяки, краше только на погребальный костер кладут. Но, не смотря на болтающуюся вконец почерневшую левую руку, правая твёрдо лежала на рукояти меча, а утратившие блеск жизни голубые глаза смотрели твёрдо.
Чуть позже правителя с другой стороны священного круга показалась Сольвейг Хортдоттир в своей неизменной кольчужно-кожаной черной броне да парой новехоньких клинков, отяжелявших широкий пояс, украшенный золотыми бляхами. Кровавая кройщица, чья рыжая коса была перекинута через плечо, нарочито пренебрегла своим жутким шеломом с черепом полумаской и имела весьма скорбный вид.
Редко кому доводилось видеть такой подавленной жадную до чужой крови рубаку. Будто склонённые невиданной тяжестью плечи, да понуро опущенная голова, и глаза на изуродованном шрамом лице, красные от двух бессонных ночей. Глаза, горящие мрачной решимостью.
Лишь украдкой, словно винясь, взглянула она на Адульва и, получив едва видимый одобрительный кивок его головы, встала слева от Аникен. Мимолётно ожигая полыхнувшей во взоре ненавистью ульфхендара Льёта, ошарашено почесавшего аккуратную бороду, гадая о причине столь жуткой злости, обращенной к нему.
– Жители Лёствёрта, – слегка сбившись от нахлынувшего волнения кюна Аникен обратилась к собравшимся, едва поединщики заняли свои места по обе стороны от неё. – Сегодня пред ликом Асов да свидетельством честных людей Фьордфьёлька свершиться Хольмганг между бросившей вызов чести Сольвейг и ярлом Руагором. Сольвейг, желаешь ли ты этого поединка? – обратилась она к Хортдоттир и, получив утвердительный кивок, обернулась к ярлу. – А ты, Руагор, принимаешь ли её вызов?
Улыбка тронула изнеможенное лицо вождя. Медленно, очень медленно оглядел он собравшихся людей, коим посвятил свою долгую жизнь и, подмигнув последней своей отраде – продолжателю рода внуку Адульву, обернулся к невестке. – Ступай, Аникен, дай усладить слух дочерей Одина звоном стали. Валькирии ждут.
Всхлипнув, кюна отошла за оцепление хирдманов, а ярл и Сольвейг, обнажив оружие, обернулись к друг другу под дружный вздох люда, затаившего дыхание, да гимн сечей Вапнатанг грохот оружия о щиты.
Руагор ударил первым, скачком, что нельзя было ожидать от изнурённого хворью тела, сократив расстояние до воительницы. Он рубанул, справа наискось сверху-вниз и продолжив движение, тут же попытался достать живот противницы длинным колющим выпадом. Первый удар Сольвейг отразила широки взмахом левого клинка, а второй – правого, и едва натужно звякала сталь, кровавая кройщица обернулась вокруг себя, намереваясь поочерёдно обрушит оба клинка на старца, но привычный маневр не удался. В бок девушки, едва она заканчивала свой финт, занося мечи, врезалась нога ярла, опрокинув на утоптанный снег. Едва приземлившись, Хортдоттир вынуждена была откатиться в сторону, а в место, на которое она ещё мгновение назад упала, врезалось оружие старца, пробив кончиком мёрзлую землю на глубину не менее ладони.
Пару кувырков и Сольвейг снова на ногах, изумлённо смотрит на своего названного отца, чьи плечи тяжело вздымаются, а выбеленное лицо растянулось в довольной усмешке, говорящей противнице:
«Рано, дочка, рано ты сбросила меня со счетов, я напоследок ещё покажу тебе пару ухваток. Ведь меч в моих руках, на радость суровых Асов, обагрялся кровью целых три твои жизни, почитай целый век! И полотнище норн не соткало моим зимам легких да гладких путей!»
При виде такой реакции Руагора да его задорной усмешки разбился и морозный ком, что стягивал нутро рыжеволосой воительницы, чье обезображенное лицо помимо воли тоже растянулась в оскале, отбрасывая сомнения да страхи. Сегодня на звон этого Хольмганга явится не просто Валькирия, а сама Хильд – владычица битв.
Кровавая кройщица, крутанув пред собой мечи, устремилась вперёд. Несколько скачков из стороны в сторону и Хортдоттир взвивается в воздух, обрушивая на Руагора два колющих сверху, сначала левым, затем правым. Руагор небрежно отвёл оба удара вертикально стоящим мечом и метнулся влево, минуя схожий по силе с ударом молота толчок коленом, что умудрилась исполнить Хортдоттир за пару мгновений до приземления. Едва сместившись, Руагор рубанул горизонтально, целя в незащищённую шею воительницы, что едва коснулась подошвами меховых сапогов земли. Вынужденная сильно согнуться, минуя сталь ярлова клина Сольвейг, метнув кончиком рыжей косы снег, вдарила по ногам правым мечом, заставляя старца отскочить.
Видавшие не один и далеко даже не два десятка Хольмгангов лёствёртцы позабыли даже дышать, изумлённые открывшимся зрелищем. Сотни пар широко распахнутых глаз следили за исполненной смертельной грации кровавой кройщицей и скованным из опыта нерушимым, словно строй хирда, вождём Руагором. Безупречная пляска клинков не прерывалась ни на секунду, противники, звеня сталью, бросались друг на друга, заходясь в шквальных атаках , помешанных меж собой уколов и взмахов, сдобренных мастерским парированием да увёртками.