Длинная Жизнь Маши Во

“Средняя продолжительность жизни вшей не превышает 38 дней”.

В. Ю. Лысенко, Главврач СанЭпидемСтанции г. Чесарёва в интервью журналу Вестник Инсектологии, сентябрь 1964 года

Маша была удивительно хороша собой, особенно хороши были большие синие глаза. Наличие глаз среди вшей большая редкость, поэтому Машины глаза были предметом восхищения и даже зависти. Маша не любила когда ей завидовали, и старалась не сталкиваться с себе подобными. Была ещё одна причина, по которой Маша избегала контактов с другими вшами. Но об этом позже…

Ещё у Маши была необычная фамилия – Во. Может быть, где-нибудь во Вьетнаме такая фамилия встречается часто, но у них в Чесаловке, поселке городского типа, все были или Вошкиными или Гнидкиными, в крайнем случае, Паразиткиными.

Когда Маша была еще совсем маленькой, мама как-то рассказала ей, что ее папа был из Китая. Маша спросила маму: “А где сейчас мой папа?” Мама долго вздыхала, потом пробормотала что-то путаное и неясное. Единственное слово, которое Маша разобрала, наверно потому что мама повторила его несколько раз, было «Ке-ро-син».

Всё свое детство Маша думала, что Ке-ро-син это такой город в Китае, где живёт её папа. Она мечтала попасть в этот загадочный город, разыскать там папу и погулять с ним вместе по Ке-ро-сину, который представлялся ей большим городом с огромными небоскрёбами, широкими улицами и зелёными парками.

Маша тщательно готовилась к этой встрече. В голове её накопилось множество вопросов, которые непременно надо было задать папе. Например, ей хотелось спросить его, почему он их бросил. Или где ему больше нравится – в Китае или в Чесаловке? Многие вопросы начинались со слов «А как сказать по-китайски __________?» Список слов, которые хотелось знать на китайском постоянно рос.

Маша тоже росла и становилась всё прекраснее. Её мечта росла вместе с ней. Маша решила, что для её осуществления надо двигаться в сторону китайской границы. Когда Маша поделилась своим планом с мамой, та заплакала, потом засмеялась, потом опять заплакала и сказала Маше что Керосин это никакой не город, а ужасная жидкость для выведения вшей.

– А куда выводят вшей? – спросила потрясенная Маша.

Мама грустно вздохнула и сказала:

– Удивляюсь я тебе дочка! Тебе уже двадцать дней от роду, а наивности в тебе как в только что отложенной гниде!

Дальше мама стала подробно объяснять, как и зачем «выводят» вшей, но Маша слушала её невнимательно, продолжая думать про Китай. И хотя она понимала, что папу ей уже никогда не найти, мысль о том что в Китае живут её дяди и тёти, двоюродные, а может быть еще даже родные братья и сёстры, не давала ей покоя.

– Вот почему ты никогда не должна задерживаться на одной голове больше сорока пяти минут, – как сквозь сон вдруг услышала Маша мамин голос, – Постоянная смена места жительства делает нас неуязвимыми, а значит непобедимыми! – продолжала свою речь мама.

– А как я узнаю, что сорок пять минут уже прошли? – спросила Маша.

– По звонку, балда, по звонку! – ответила мама, – Мы же школьные вши!

Машина мама не всегда была школьной вошью. Все своё детство и юность она провела в оперном театре города Чесарёва, где служила её мама, Машина бабушка.

Бабушка учила, что переползать с одной головы на другую надо в антрактах, лучше всего в тот момент, когда музыка уже перестала играть, но свет ещё не включили.

Бабушка знала весь репертуар театра наизусть и вместо колыбельных пела своим детям – Машиной маме и её брату, арии из своих любимых опер – Кармен и Травиаты. Можно сказать, что любовь к опере стала причиной её трагической гибели.

Однажды к ним на гастроли приехал столичный театр с оперой Снегурочка. Бабушка, которая до этого никогда не слышала этой оперы, была настолько зачарована прекрасной музыкой Римского-Корсакова, что забыла вовремя переползти на другую голову.

Так она и простояла весь четвёртый акт на голове инженера Ивана Никифоровича Девяткина, даже не заметив, что голова эта почти полностью лысая. Напрасно её дети пытались оттащить её в более безопасное место! Бабушка стояла как вкопанная. Вокруг неё, подобно Снегурочке, образовалась небольшая лужица, – только это был не тающий снег, а бабушкины слёзы.

Слёзы щекотали лысую макушку Ивана Никифоровича и затекали ему в уши. Иван Никифорович решил, что в театре протекает потолок и стал смотреть наверх, но тут включили свет, и сзади кто-то закричал:

– А у вас на голове насекомое!

Иван Никифорович сказал «спасибо» и прихлопнул бабушку своей могучей пятернёй.

Машина мама и ее брат Серёжа, дрожа от ужаса, наблюдали эту страшную картину, сидя на кудрявой голове жены Ивана Никифоровича, Елены Михайловны.

Эта кудрявая голова (ночь перед походом в театр она провела закрученная в бигуди), стала последним местом, где Машина мама видела своего брата. Она не смогла уговорить его покинуть театр, где теперь каждая ария, если не каждая нота, будет всегда напоминать ей об их утрате.

Несмотря на произошедшее, Серёжа по-прежнему считал, что театр это самое прекрасное место, о котором вошь может только мечтать. Он говорил, что уход из театра это самая большая глупость, и что Наташа (так звали Машину маму) будет потом об этом жалеть всю оставшуюся жизнь.

Попрощавшись с братом, Наташа переползла на соседнюю, справа от Елены Михайловны, голову. На ней она и доехала до Чесаловки. Голова принадлежала Виталию Владимировичу Потапову, директору местной средней школы.

У Виталия Владимировича было трое детей. Все они учились в той же Чесаловской средней школе, где работал он сам. За ночь Наташа успела «погостить» на всех пятерых головах Потаповского семейства. Больше всего ей понравилась голова младшей дочери Машеньки. Наташа уже тогда решила, что если у неё когда-нибудь будет дочь, то она непременно назовет её Машей.

На Машенькиной хорошенькой головке Наташа и отправилась в свою новую жизнь. Школа ей сначала не понравилась – слишком шумно и светло, но потом она привыкла. Со временем она даже стала замечать, что школьная жизнь интереснее и разнообразнее чем жизнь театральная.

В Чесарёвском театре репертуар обновлялся редко, и одни и те же оперы шли годами. Зато в школе каждый новый день был не похож на предыдущий. Все уроки были такими разными, и ученики были разными, и учителя!

Каждый день Наташа училась чему-то новому. В первом классе она научилась читать и считать до двадцати. Во втором она научилась писать и считать до ста. Правда, писала она ни карандашом или ручкой, а собственной лапкой, которой она водила по коже. Буквы, конечно же, получались невидимыми, поэтому доказать кому-то свое умение писать было невозможно, но Наташу это не особо огорчало.

Наташе очень нравилось учиться. По субботам и воскресеньям, в дни, когда в школе никого не было, она не знала, куда себя деть от скуки. Чтобы хоть как-то развлечь себя, Наташа придумала новый вид спорта, который она назвала «занавесочным альпинизмом»: сначала она карабкалась по занавеске вверх, до самого потолка и немного отдохнув на «вершине», спускалась вниз.

Наташа была уверена, что занимается «занавесочным альпинизмом» в полном одиночестве. Возможно, первый год оно так и было, но к концу второй четверти второго класса Наташа стала замечать странные вещи.

Например, её стал преследовать необычный, даже экзотический запах, который усиливался каждый раз, когда Наташа приближалась к вершине.

Одним воскресным утром, поднимаясь по занавеске, она услышала негромкое сопение где-то очень близко от себя:

– Девушка, вы очень быстро ползает! Я не успевай вас догнать! – пожаловался незнакомый голос.

Наташа посмотрела вниз и увидела похожее на себя насекомое мужского пола, карабкающееся по той же занавеске в нескольких сантиметрах ниже от нее.

– Кто вы т– т-акой и как вы сюда п-п-опали? – спросила Наташа, немного заикаясь от волнения. Она уже почти полтора года не встречала других вшей.

– Меня зовут Во Ю. Во это фамилия. Я приехал в Чесаловке из Китая.

– Зачем? – почему-то спросила Наташа, удивляясь самой себе. Вопрос показался ей довольно бестактным.

– Всегда мечтал попасть в России! Русский вша-девушка самый красивый в мире! – ответил Ю, не сводя с Наташи своих восторженных узких глаз.

С этого дня Наташа и Ю не расставались. Вместе они решали задачки по математике, писали сочинения, учили стихи и песни, и …размножались! Через десять дней их совместной жизни во 2-м В почти не осталось ни одной головы, на которой не жило бы многочисленное потомство Наташи и Ю.

Влюбленная парочка решила провести зимние каникулы дома у кого-нибудь из второклашек. Ведь зимние каникулы в школе самая скучная, а главное, голодная пора. Они долго спорили между собой, выбирая себе временное жильё, или как говорил Ю: «пятизвёздочный гостиниц». Наташа настаивала на том, что голова должна принадлежать ребёнку из многодетной семьи, Ю считал что надо выбирать ту голову, где «кровь вкусный».

Спор выиграла Наташа, убедив Ю в том, что во-первых, за такой короткий срок (до начала каникул оставался всего один день) они просто не успеют перепробовать всю кровь, потому что учеников и учителей в школе очень много, а ползают они с Ю не очень быстро. Во-вторых, у них разные вкусовые пристрастия – Ю нравилась отрицательная кровь, а Наташе – обычная, положительная.

В результате, голова Саши Карандашова была признана самым подходящим местом для проведения зимних каникул. У Саши, сына школьной уборщицы, тёти Даши, было четверо братьев и две сестры. Наташа думала, что если они с Ю будут постоянно переползать с одной Карандашовской головы на другую, то их не поймают. О как же она ошибалась!

Тётя Даша заметила вшей на Сашиной голове в первый же день каникул и тут же начала принимать решительные меры по борьбе с ними. Она заперла Сашу в ванной и пошла в подвал за «испытанным» средством, которым ещё её бабушка «травила эту нечисть».

Через несколько минут она вернулась с трёхлитровой банкой, в которой плескалась прозрачная жидкость. Наташа никогда не слышала о керосине, но почувствовав едкий, неприятный запах, сразу поняла, что нужно бежать, о чём она тут же сообщила своему мужу.

Ю же, напротив, никуда убегать не собирался. Он жадно вдыхал пропитанный керосином воздух и говорил, что это «запах родина». Напрасно умоляла его Наташа скатиться вместе с ней по Сашиному лбу и спрятаться в его густых бровях. Ю как будто не слышал её, продолжая повторять, как заколдованный, свое «запах родина».

Наташа понимала, что времени у неё нет, – ещё несколько секунд и Сашину голову накроют пакетом и тогда им всем придёт конец. Она молча поцеловала Ю в макушку и крепко обхватив передними лапками свою новорожденную дочь – только что вылупившуюся из гниды личинку Машу, быстро съехала на попе по покатому Сашиному лбу.

Наташа не знала, сколько минут или часов провела она в Сашиных бровях, прижимая к своей груди личинку Машеньку и думая о том, как глупо погиб её муж. Она вспоминала те счастливые дни, когда они были вместе, и мечтала о мести. При первой же возможности, она вместе с Машей переползла на голову тёти Даши, которую тут же принялась беспощадно кусать. Но когда тётя Даша потянулась своими грубыми, обветренными, в красных цыпках руками за керосином, Наташа с дочкой были уже далеко: они затаились на голове Сашиного брата Миши.

Наташа успела высосать столько крови с тёти Даши, что им с Машей хватило её до конца зимних каникул, поэтому до начала третьей четверти они просидели на Мишиной голове.

На той же Мишиной голове они и вернулись в школу, сразу перескочив три класса, – Миша был шестиклассником.

Наташа, привыкшая хорошо учиться, вдруг обнаружила, что она почти ничего не понимает, особенно по математике. Когда в классе стали проходить сложение и вычитание дробей с разными знаменателями, Наташа впала в депрессию. Она могла часами неподвижно сидеть на одной и той же голове, уставившись в одну точку.

Маша большую часть дня была предоставлена самой себе, что ничуточки её не смущало. Она росла любопытной, весёлой и шаловливой вошкой. С первых дней своей жизни Маша самостоятельно перемещалась по головам шестиклассников, придумывая сама себе новые игры и забавы.

Например, она любила лепить снеговиков и снежных баб из перхоти, или залезать на ресницы и качаться на них как на качелях. Ещё она развлекала себя тем, что залезала в уши и носы. Всё это было довольно рискованно, но её ни разу не поймали.

Любимыми предметами у неё были английский и география. Наверно потому что по этим предметам она не чувствовала сильного отставания – английский в Чесаловской школе начинали изучать в пятом, а географию, так вообще, только в шестом классе.

Машу очень огорчало, что в Чесаловской школе не преподают китайский язык, но она надеялась, что её китайские родственники знают английский, поэтому учила его с особым прилежанием.

Она иногда мечтала о приезде к ним в школу делегации американских или английских вшей и о том, как она будет водить их из класса в класс, рассказывая им что-то вроде:

“Our school is very old. It was built 50 years ago. It's very big. There are thousand pupils and forty teachers in our school. They all have heads and lots of hair to hide in.”

На уроках географии для неё самой большой радостью было очутиться рядом с картой. Первое время это было просто случайностью – ученика на голове, которого она находилась, вдруг вызывали к доске, поверх которой почти всегда висела карта мира. Маша долго думала, как сделать так чтобы такие моменты случались чаще и придумала:

Она начинала кусать голову до тех пор, пока её обладатель или обладательница не начинали дёргаться и крутиться во все стороны. Учительница всегда считала такое поведение верным признаком того что «кому-то очень не терпится поделиться своими знаниями с классом», и вызывала Машину жертву к доске.

Маша верила, что хорошее знание географии, особенно карты, поможет ей осуществить ее мечту. Но именно на уроке Географии ее ждало одно разочарование за другим. Сначала Маша узнала что ни Чесаловки, ни даже Чесарёва нет на карте мира! Потом выяснилось что «столица нашей родины» бесконечно далека от китайской границы.

Потрясенная Маша вернулась к маме и почти неделю жила вместе с ней в состоянии очень близкому к депрессии, пока случайно не подслушала разговор между двумя шестиклассниками.

– А мы в Москву переезжаем. Папа там работу новую получил, – сказал Лёша Ёжиков своему соседу по парте Вите Самолётову.

На слове «переезд» Маша тут же переместилась с Витиного затылка к его виску, чтобы не напрягать слух – мальчишки разговаривали шёпотом.

– Когда? – спросил Витя.

– Уже на следующей неделе, в пятницу, – ответил Лёша.

Этот разговор произвел на Машу очень сильное впечатление. Несколько минут она как безумная бегала от виска к виску, повторяя взволнованно: «в Москву, в Москву!»

Машино необычное настроение было замечено Наташей, которая первый раз за последние три недели оторвала свой взгляд от родинки на Витином затылке.

– Машенька, что с тобой? – несколько раз спросила она свою дочь, но та продолжала носиться от одного Витиного уха к другому, не обращая на Наташу никакого внимания.

– Доченька, зачем тебе Москва? Нам и здесь хорошо! – прокричала Наташа, когда Маша в очередной раз пробегала мимо неё.

– Как зачем? – удивилась Маша, – Москва столица нашей Родины! – хорошо поставленным учительским голосом отчеканила Маша.

– Ну не всем же жить в столице! – попыталась возразить Наташа.

– Я хочу жить в городе, который хотя бы отмечен на карте! – заявила Маша таким обиженным тоном, как будто Наташа была виновата в том, что Чесаловки не было на карте.

Наташа молчала и думала о своей судьбе. Неужели ей суждено доживать свой век в одиночестве, и это после стольких перенесенных потерь?

Маша видимо догадалась, о чем думает Наташа, потому что сказала наигранно весёлым и бодрым голосом:

– Ма, а поехали в Москву вместе! Чё ты будешь одна здесь сидеть? А? Красную Площадь посмотрим, в Большой Театр…

Маша осеклась на полуслове, потому что вдруг увидела Наташино лицо, выражавшее такой ужас, страдание и страх, что Маша поняла, что она зря заикнулась о Большом.

– Не смей, не смей говорить мне о театре! – сказала Наташа задыхаясь. У неё тряслись губы, и дёргался правый глаз.

– Ладно, ма, не расстраивайся. Если ты не хочешь, мы не пойдем в театр. В Москве кроме Большого есть еще много всего интересного – музеи, ВДНХ, магазины там всякие разные, в конце концов, просто метро…

Целую неделю Маша пыталась уговорить свою мать в необходимости переезда в столицу, но Наташа была непреклонна.

Аргументов у Наташи было всего два:

«Я слишком стара, чтобы тащиться в такую даль», и «хочу умереть на Родине». И какими глупыми и неубедительными они не казались Маше, ей так и не удалось их перешибить.

За день до намеченного отъезда Маша попрощалась с мамой и перебралась на голову Лёши Ёжикова. Впоследствии Маша хвалила себя за то, что не стала откладывать «переезд» на последний день, потому что в последний день Лёша в школу не пошёл.

Уезжала семья Ёжиковых из Чесаловки ранним утром. Дул холодный мартовский ветер и Маша была очень благодарна Лёшиному папе, Константину Сергеевичу за тёплую меховую шапку, под которой было так уютно и надёжно.

Сначала надо было доехать на машине до Чесарёва, а там сесть на поезд. Поездка на машине ничем особенным Маше не запомнилась. Наверно потому что длилась всего каких-то полчаса и ещё, потому что за всё это время Константин Сергеич так и не снял своей шикарной норковой шапки.

Зато своё путешествие на поезде Маша запомнила надолго. В поезде ей понравилось совершенно всё. И ритмичный стук колес, и звон подстаканников, и неправдоподобно ярко-жёлтый цвет волос проводницы Гали. Но больше всего Маше нравилось смотреть в окно. От скорости, с которой мелькали за окном деревья, телеграфные столбы и дома захватывало дух. Маше хотелось только одного – ехать и ехать всю жизнь на поезде, ни о чём не думая и ни о чём не жалея.

Завороженная видами из окна, Маша не заметила, как поезд доехал до Москвы. Только когда семья Ёжиковых высадилась на Казанском вокзале, до Маши наконец дошло что она уже в Москве.

До нового места жительства Ёжиковы добирались долго. Сначала надо было спускаться вниз по страшной движущейся лестнице, название которой Маша так и не запомнила. На лестнице было тесно от огромного количества людей, и на мгновение Маша чуть было не поддалась соблазну переползти на одну из многочисленных голов. Но чувство какого-то сиротского одиночества, которое навалилось на неё при виде Казанского вокзала, заставило её остаться с земляками. За те несколько дней, что Маша провела в семье Ёжиковых, она успела по-настоящему привязаться к ним.

После страшной лестницы Маша очутилась в длинном переходе, который заканчивался огромным светлым залом с высоченными потолками. Совершенно неожиданно для Маши, прямо в зал пришёл поезд, и все семейство Ёжиковых быстро в него село.

Это был какой-то странный поезд, подземный, и Маше это не понравилось. Ей хотелось опять видеть поля, деревья и дома, но вместо этого поезд шёл по длинным тёмным коридорам, время от времени останавливаясь в таких же гигантских залах, каким был самый первый. Они были все разными, одни были очень красивыми, другие не очень.

Дорога до нового дома Ёжиковых показалась Маше бесконечной. Надо было два раза «пересаживаться» на другой подземный поезд и потом еще минут двадцать ехать на автобусе.

Первую неделю Маша н выходила из дома. Во-первых, было ужасно холодно, а во-вторых, Машу очень увлёк процесс распаковывания багажа, которым занималась Лёшина мама, Оля. Маша и не подозревала, что у людей бывает столько вещей!

– Неужели им все это нужно? – спрашивала она себя в недоумении.

Маша переселилась на Олину голову ещё в метро и решила что пока лучшего «дома» ей не найти.

В школу, куда ходил почти каждый день Лёша, её не тянуло.

– Что я там не видела? – думала Маша.

Но настоящей причиной был её страх, о котором она боялась себе признаться, страх, что школа напомнит ей об оставленной в Чесаловке матери.

Можно было конечно опять перебраться к Константину Сергеевичу, но он работал очень далеко от дома, и Маше становилось не по себе от одной только мысли о долгой дороге, о «пересадках» и жутких подземных двигающихся лестницах.

У Лёши была ещё годовалая сестрёнка Настенька, но Настенька была совсем «не вариант» с её почти белыми и тоненькими как пух одуванчика волосёнками.

Так что Маше ничего не оставалось, как жить на голове Оли и ждать пока её выведут в свет.

Маша терпеливо ждала когда же, наконец Оля наденет одно из своих роскошных вечерних платьев и пойдёт в Большой театр, или в Третьяковскую Галерею, или в Пушкинский музей, или ещё куда-нибудь.

Но шли дни и недели, а Оля все не вылезала из своих джинсов и не выходила никуда дальше детской площадки во дворе и магазина, который находился в пяти минутах ходьбы от дома.

Через два месяца такой жизни, Маша впала в отчаяние. Она стала всё чаще вспоминать о маме и жалеть о своем переезде в столицу. Она даже стала подумывать о возвращении в школу.

– Какая разница, где тосковать по маме, зато хоть научусь чему-нибудь! А то так ведь и английский можно забыть! – размышляла Маша.

И вот когда она уже окончательно решила перебираться к Лёше, он вдруг взял и заболел ангиной. Он лежал в кровати с высоченной температурой, и Маша даже боялась к нему приближаться. Чтобы не заразиться, Маша пряталась в шерсти большой плюшевой собаки, которая всегда сидела в кресле, закрывая собой некрасивое коричневое пятно неизвестного происхождения.

Жить на собаке было скучно и голодно, но мысль о том, что в случае её болезни за ней некому будет ухаживать, предавала ей сил. Еще помогало терпеть голод желание похудеть, – за время жизни в Москве Маша стала чаще обычного сосать кровь, что привело к ожирению.

– Сброшу лишние пару грамм к лету, – мечтала Маша. Мечтала она так недолго: дня три. На четвёртый день внутренний голос, который почему-то был точной копией голоса её мамы, вдруг спросил её:

– Ну и кому ты будешь нужна такая вся стройная? Кому ты вообще нужна?

– Себе! Себе я нужна! – заорала Маша так громко, что Оля, которая как раз проходила мимо чуть ли не уронила градусник.

– Опять пошла с больным контактировать! – подумала Маша с некоторым осуждением и даже завистью.

На какое-то мгновение ей страстно захотелось встретить свою «вторую половинку» и завести семью, но она вовремя себя одёрнула – она слишком хорошо знала, чем заканчивается семейная жизнь у вшей.

– Надо трезво смотреть на вещи, – говорила себе Маша, – у вшей может быть или короткая жизнь в семейном кругу или длинная жизнь в одиночестве. Маша выбрала второе, – она хотела жить долго.

Оставшиеся три дня до полного Лешиного выздоровления Маша провела на собаке, в состоянии, которое она сама описывала как «горестная тоска».

На исходе третьего дня в ее кресло, придавив собаке передние лапы, плюхнулся Константин Сергеич.

– В командировку посылают, – произнес он, устало вздохнув.

– Насколько? – спросила Оля недовольным тоном.

– На месяц.

– На месяц?! – зачем-то переспросила Оля. Было видно, что она вот-вот расплачется.

– А почему ты не спрашиваешь, куда меня посылают? – удивился Константин Сергеич.

– Какая разница куда! Ты там будешь жить в шикарной гостинице с трёхразовым питанием, ходить на интересную работу ПЕШКОМ, а я тут буду крутиться одна с двумя детьми целый месяц.

Оля упала лицом вниз на стоявший рядом с креслом диван и заревела.

– Олик, ну не расстраивайся ты так! Время же, сама знаешь, как быстро летит, – утешал жену К.С., гладя её по голове. Он уже переместился на диван, и Маша поздравила себя с тем, что успела вовремя на него переползти. Она нетерпеливо потирала лапки, предвкушая скорое путешествие.

– Зато я тебе навезу всякой всячины – шелков разных, жемчугов, зелёного чая, – продолжал К.С..

– Как будто в Москве этого нет, – равнодушно сказала Оля. Она уже не плакала, но время от времени всё ещё шмыгала носом.

– Конечно, есть, – согласился К.С., – но в Китае все это гораздо дешевле!

Маша не могла поверить своим ушам. Неужели её мечта попасть на родину предков сбудется! Значит, она не зря покинула Чесаловку, не зря оставила школьную жизнь и свою бедную маму (в последнем она не была полностью уверена, но сейчас ей не хотелось предаваться грустным мыслям)!

На следующий день Маша с волнением следила за тем, как К.С. пакует чемодан. Оля бегала вокруг него и всё норовила подсунуть мужу какую-нибудь нужную вещь, – например, ещё одну рубашку или ещё одну пару носков. К.С. дожидался, когда жена выйдет из комнаты и прятал все эти «лишние тряпки» обратно в шкаф, на самое дно. Он любил путешествовать налегке.