Будни некроманта

Глава 4. Живущие во сне

– Дорогие дети! Сегодня у нас будет интересный урок. Нам пришли календарики с террористами, поэтому каждый, кто получит сегодня пятерку, сможет выбрать один из них. Машенька, какой твой самый любимый террорист?

– Павел Петрович Мухоротов! – отрапортовала Машенька. – Он, прямо во время очередного заседания, растворил в кислоте Государственную Думу Российский Федерации…

Проснувшись, Ваня сел на своем коврике. Этак и ожить со страху недолго.

Дождик за окном тихо постукивал по кастрюле.

Иногда Ваню посещали тяжелые предчувствия – что вот-вот что-то случится, что-то ужасное… Ничего не происходило, и от этого становилось еще тяжелее. В этих случаях Ваня считал, что мировое добро сохраняется исключительно благодаря закону подлости.

– Раньше между некромантами проводились турниры, – сказал доктор Мерц, рассматривая себя в зеркале, что над раковиной. Он только что повесил полотенце на крюк в виде косточки, взял полотенце бумажное и теперь насухо вытирал раковину – чтобы не осталось ни одной капли. – Собирались со всего мира. Воскрешали обычно Тутанхамона. Потом вышел Кодекс, запретивший поднимать личностей, оказавших влияние на историю, если с момента их смерти прошло больше трех недель.

Ваня думал, что при жизни его, наверно, раздражала бы привычка шефа изводить по рулону бумаги в день на протирку вещей, о состоянии которых сам Ваня никогда бы беспокоиться не стал. Инициативы Ансгара Фридриховича касались зеркал, раковин, плитки в ванной и даже ручки входной двери – некромант полировал ее после ухода каждого из своих клиентов. На даче эта славная немецкая традиция была отчасти поглощена местной, более близкой к палеолиту культурой, однако до конца не сдалась и затаилась где-то в квартире. Дождавшись же осени, явилась и поработила Ансгара Фридриховича с новой силой. Что и говорить – в это время года даже креативность некроманта пробуксовывала, поэтому последний его агитационный плакат гласил не более чем «Вечная жизнь – даже для грешников» и «Смерть – не помеха вашему бизнесу».

Эти фразы вызывали оскомину даже у него самого, но переделывать их он не желал из упрямства.

– И что, никто не пытался воскресить, скажем, Сталина? – спросил Ваня, собирая использованные, абсолютно чистые, на его взгляд, бумажки в мусорный мешок. Да, при жизни это раздражало бы его. Теперь – нет. Ужасно, когда тебя ничего не раздражает.

– Исторический факт, – охотно поделился Ансгар Фридрихович профессиональной тайной. – В то время в Советском Союзе работал некромант по имени Витольд, его и попросили. Но Сталин получился с диссидентским характером – то ли Есенина, то ли Маяковского. А коварство его осталось прежним. Поэтому, вызнав у Витольда способ уничтожения самого себя, он воспользовался им той же ночью.

– А с Витольдом что стало?

– В расход, – скомкав последний клочок, Ансгар Мерц двумя пальцами запустил его в подставленный пакет. – Сильный был некромант, но – всего лишь человек. Ровесник века. С тысяча девятьсот восемнадцатого его мертвотворящие крылья смыкались над Москвой, нарушая природные причины и следствия. Он называл воскрешенных «живущими во сне». Он говорил, что где-то есть мир, где ты спишь и тебе снится, что тебя подняли из могилы.

– А вот если сделать некроманта «живущим во сне», – задал Ваня наболевший вопрос, – он будет работать?

– Я уже отвечал на подобный вопрос. Воскрешенный Пикассо не пишет картин. Воскрешенный дизайнер не выдаст ни одного проекта… хотя, глядя на иные проекты, – Доктор Мерц покосился на окно, за которым строился торговый центр, увешанный лесами и рекламой, – видно, что даже лежачий покойник сделал бы их лучше.

Так сложилась традиция, согласно которой некроманты прячут свои могилы. Точнее, завещают спрятать. Витольд не смог, поскольку рядом с ним в момент смерти не было никого, кому бы он доверял, но его могила все равно потерялась, хоть и была на самом… гм… Словом, наше общество никогда не умело беречь таланты.

– А если как раз именно мертвый некромант умеет то, что не умеет живой? – невежливо перебив шефа, Ваня запихнул пакет в мусорное ведро. – Например, полное восстановление? В живого человека?

Ансгар Фридрихович распечатал новый рулон бумаги, посмотрел на Ваню.

– Живых людей рожают женщины, – отрезал он. – Только они могут ходить в мир мертвых и брать там душу, свободную от судьбы. Только они могут дать ей судьбу. Если… душа ее примет. Потому что душа может и не согласиться. Из-за этого детям не принято давать имена до рождения – ведь они могут отказаться от судьбы, с этим именем связанной.

– А если женщина не захочет, но душа все равно придет?

– А если человек убил себя, а потом передумал?

– Я не поэтому…

– Врешь.

– Вру, – кивнул Ваня. – Но разве не виноват тот, кто дал ему возможность передумать?

– Не так сильно, как если бы он сделал это за деньги, – улыбнулся доктор Мерц. – Я привык к чувству вины раньше, чем ты начал привыкать жить мертвецом.

– Вы отобрали у меня результат уже сделанного выбора, – укорил его Ваня.

– Зато дал ценный шанс почувствовать себя идиотом, – отметил доктор.

– Спасибо. Я знаю, почему вы это сделали. Чтобы было кому похоронить вас, ведь так? Кстати, а чьи крылья смыкались над Москвой с пятьдесят третьего или когда там расстреляли Витольда?

Некоторое время Ансгар Фридрихович изучал собеседника с таким лицом, словно не верил в его существование.

– Ничьи, – сказал он наконец.

– Значит, вы…

– Учился в Германии.

– Врете, – сощурился Ваня.

– Обязан, – кивнул доктор. – Потому что моего мертворожденного брата-близнеца тоже звали Витольдом. Остальное…

Звонок прервал их вовремя, потому что доктору Мерцу настроения Вани совсем не нравилось. Совсем.

Новый клиент был не стар, но и не молод; стройный мужчина с темными локонами до плеч, благородным носом и яркими синими глазами. Серый с блеском костюм и тонкий парфюм завершали умопомрачительный образ, словно бы шагнувший под холодную арку со страниц дамского романа. Даже ногти у клиента были более ухожены, чем у некроманта, хотя раньше Ваня считал, что это невозможно.

Хорошо бы он сам за собой протер дверную ручку, подумал Ваня. Это собьет Ансгара с толку и хоть немного озадачит. На что он тогда будет изводить бумажные полотенца?

– Здравствуйте, – лучезарно улыбнулся клиент, и складка за его круговой мышцей рта добавила в умопомрачительный облик толику светлой скорби.

«Он еще и харизматик», – обреченно подумал Ваня.

Насколько «живущие во сне» были способны ненавидеть, настолько Ваня ненавидел это модное слово. Потому что если говоришь просто «обаятельный человек» – этот факт можно обсудить или даже оспорить. Однако с «харизматиком» этого не получится. Если тебе сказали, что кто-то харизматик, то это – мнение окончательное, как смертный приговор окружающим. Обжалованию, естественно, не подлежит. Кроме того, Ваня подозревал, что у каждого харизматика где-то спрятано удостоверение. Заслуженный харизматик. Или, скажем, народный. Почетный харизматик. Дважды и трижды харизматик. Наверно, даже его надгробие будет собирать вокруг себя внимающих светоносной харизме.

– У меня к вам, – изящно обогнув дверной косяк, Харизматик проследовал в гостиную и расположился на диване для посетителей так, словно был у себя дома, – довольно странная просьба…

– Я и специализируюсь на выполнении не совсем обычных заказов, – напомнил доктор Мерц, занимая стул напротив. Вид у него был выжидающий – какие правила этот хам нарушит еще и хватит ли их на повод выставить его из дома?

– Я хочу воскресить… женщину.

Ансгар Фридрихович кивнул, не моргая. Его разные глаза были словно застланы туманом, под которым толпились тени иронии, профессионального азарта и еще какого-то странного удовлетворения, природа которого была Ване непонятна.

– Действительно, странная просьба, – согласился доктор, глядя на клиента уже почти с обожанием. – Женщину. Надо же. Но я как раз тот, кто может вам помочь. Я иногда воскрешаю женщин. И даже – вы не поверите! – мужчин.

Харизматик рассмеялся.

– Меня зовут Андрей Бархатов, – сообщил он доверительно, наклонившись к некроманту так близко, что теперь занимал только самый краешек дивана. – И женщины у меня нет.

– Сочувствую вам безмерно, – кивнул Ансгар Фридрихович. – Воскресим, как только найдете.

– Об этом я и хотел вас попросить, – прошептал Андрей. – Я нашел ее… сразу мертвой. Точнее, их. Я хочу видеть рядом с собой одну из этих женщин.

И он подал некроманту какой-то длинный, распечатанный на принтере список. Список дублировался таблицей, к которой прилагалась диаграмма.

– Это, – клиент ткнул в диаграмму, – степень желательности той или иной… гм… претендентки.

Представив очередь из покойниц, претендующих на внимание харизматика, Ваня неприлично хрюкнул. Хорошо на стройке как раз в этот момент включили перфоратор, поэтому звука не было слышно.

– А позвольте спросить, – некромант, между тем, углубился в изучение, – чем вас не устраивают живые девушки?

Перфоратор замолк. «Наверное, тоже прислушивается», – подумал Ваня.

– Понимаете, – прошептал Андрей, – живые девушки – это так тяжело. Рано или поздно они начинают обсуждать отношения, проситься замуж, предъявлять какие-то права на тебя… ничего этого я не хочу. Я хочу просто девушку, понимаете. Чтобы она слушалась меня, ждала меня на съемной квартире и ни о чем не просила. Девушку без матримониальных планов и родственников. Девушку, которая умерла, но продолжала бы жить… ради меня. И не создавала бы мне проблем.

Может быть, Харизматик настроил глаз наблюдателя на восприятие прекрасного, а может быть, Ансгар Фридрихович так часто еще никогда не моргал, но Ваня вдруг обратил внимание на нестандартную длину ресниц шефа. Или, может быть, раньше Ваня воспринимал их длину как издевательство над гармоничным уродством господина Мерца, вот и старался изо всех сил деликатно не замечать. А теперь силы ему отказали.

И вот эти самые ресницы добавили в облик господина Мерца что-то настолько наивное и невинное, что Ване он на миг показался совсем другим человеком. Человеком, ощутившим свое ничтожество перед лицом одной из двух воспетых Эйнштейном бесконечных величин.

– Это нетрудно, – интонации доброго психиатра в голосе доктора быстро развеяли иллюзию. Ансгар качнул зажатым в руке листком, – Я посмотрел список милых вашему сердцу трупов и хочу уточнить: у кандидаток есть живые родственники?

– Не знаю, – нахмурился Бархатов, – а это существенно?

– Конечно. После воскрешения дамы могут захотеть к ним вернуться.

– Так я не позволю им, – удивление Андрея было таким искренним, что Ваня чуть не передразнил его.– Она же будет моя! Ну, эта девушка.

– Все-таки лучше без родственников, – заметил Ансгар. – Мои воскрешенные прекрасно слушаются меня, возможно, будут слушаться и вас, но… есть некий элемент непредсказуемости. Не хотелось бы рисковать.

– Я понимаю, – тут же заверил его Андрей. – Понимаю… что ж… проще будет определиться с выбором. Тогда завтра я представлю вам окончательный вариант.

– Договорились, – кивнул доктор. – Но имейте в виду: чем больше девушек, тем выше цена!

– Надеюсь, – улыбнулся Андрей, – вы не подумаете обо мне плохого. Что я эгоист или там…

– Ваши моральные качества, – заверил его Ансгар Фридрихович, – никоим образом не повлияют на нашу работу. До завтра. Будем рады видеть вас снова.

– Вы действительно будете рады видеть его снова? – спросил Ваня, когда шеф, закрыв за клиентом дверь, вернулся из прихожей. Он усиленно тер кулаком переносицу и плохо видел, куда ступает.

– Почему бы и нет? – пожал плечами доктор Мерц, думая о том, нужно ли все-таки вытирать диванные поручни. – Если ты думаешь, что чья-то физическая полноценность причиняет мне нестерпимые страдания, то ты забыл, что мы с тобой разные.

– Да нет, – поморщился Ваня, – я не об этом. Просто он… он же хочет воскресить рабство, а не девушку.

– Кодекс не запрещает нам воскрешать рабство, – пожал плечами доктор Мерц. – Может быть, он ей понравится. И у него отпадет необходимость устраиваться на работу в морг, чтобы вступать в интимные отношения с трупами.

– Ладно. Спокойной ночи, Ансгар Фридрихович.

Ване почему-то перестало быть смешно. Ему стало плохо.

Доктор Мерц долго не мог уснуть. Два раза вставал и протирал дверную ручку, один раз даже скатал ковер с пола и вывесил его на балконе. В итоге забылся, но через час чувство тревоги стало нестерпимым, и он проснулся снова.

Где-то в коридоре явственно раздавался шорох. Неужели Андрей Бархатов передумал воскрешать девушку и решил для начала убить кого-нибудь здесь?

Осторожно накинув халат, доктор Мерц выглянул из комнаты и увидел, что на кухне горит свет.

Ваня сидел за столом, погрузившись взглядом в открытый чемоданчик некроманта. Набор ампул с иглами для умерщвления воскрешенных уменьшился на боевую единицу. Ее-то Ваня и держал в дрожащих руках. Достаточно было как следует сжать кулак, но он медлил.

– Ты рехнулся? – деловито спросил доктор Мерц.

– Я устал жить через силу, – сказал Ваня, медленно обернувшись. – Мне все время это казалось, что нечто… что мне нет места в этой жизни. Мы об этом не говорили, но ведь вы нас используете. Так же, как этот безмозглый красавец – эту девушку…

Теперь Ваня смотрел некроманту в глаза.

– Использую, – согласился тот. Ансгар ненавидел это слово. Оно могло значить что угодно, могло быть привязано к чему угодно, но всегда означало одно: человек, сказавший его, чувствует себя униженным абсолютно всеми, ненавидит всех, и выхода нет. Наверно, это же чувство заставило Ивана броситься в речку. И вот, вернулось.

– Позвольте мне умереть, – попросил между тем Ваня. – Я устал быть вторичным. И… пожалуйста, пожалейте эту девушку, кто бы она ни была. Вы понимаете…

– Отказ клиенту невозможен, – отрезал Ансгар. – Это противоречит Кодексу.

– Ваш Кодекс сочинил дьявол! – Ваня вскочил.

– Возможно, – согласился доктор. – Но отношения с этой фигурой – личное дело заказчика. Это его грех, а я… лишь смотритель у этой двери.

– Но не в моем случае! Не в моем! – Ваня сжал в кулаке ампулу и смотрел на нее сощурившись, как смотрят на свет. – Вы создали меня! Вам нужен был кто-то, вы нашли неопознанный труп в реке и решили, что он вам подойдет, – голос его стал хриплым, словно упал куда-то, где лишь грязь и щебень. – Но это не так, Ансгар Фридрихович. Я не подхожу вам. Я еще помню свою жизнь, я помню, что я – человек и имею право на выбор!

– Ты уже однажды сделал свой выбор, – жестко напомнил Ансгар Фридрихович. В его речи появился немецкий акцент, живо напомнивший Ивану виденные в детстве фильмы про злых эсэсовцев. – После него ты не был похож на человека. Тебя не раздуло от воды только потому, что ты весь был обмазан нефтью – я даже не понял, какой ты национальности, пока не отмыл скипидаром… хочешь повторить?

– Вы все время смеетесь надо мной, – обиделся Ваня. – Знаете, как тяжело быть застрявшим между мирами? Все время чего-то недостает… Я пойду. Отпустите меня, пожалуйста.

– Нет.

– ОТПУСТИТЕ МЕНЯ! – прорычал воскрешенный. – Иначе я убью вас!

– Заткнись и иди спать.

Ваня со стоном опустился на паркет. Руки его дрожали, и было слышно, как игла в ампуле тихо позвякивает, катаясь по стеклянной стенке.

– ОТПУСТИ МЕНЯ… ОТПУСТИ МЕНЯ, СВОЛОЧЬ… ДАЙ МНЕ УМЕРЕТЬ, – хрипел воскрешенный, и Ансгар понимал, что теперь он сам обязан его убить. Согласно Кодексу. Согласно технике безопасности и здравому смыслу.

Однако вместо этого он упал рядом на колени и обхватил помощника за плечи, прекрасно зная, что если тот рванется как следует, для него самого это может закончиться смещением позвонков. Ансгар Фридрихович не умел дотрагиваться до людей. Вообще. И поэтому, когда он на это решался, люди не сопротивлялись просто от удивления.

Однако и сам он в такие моменты не знал, что делать, поэтому просто держал Ивана, надеясь, что удивление собьет его с выбранного курса.

– Знаешь, – спросил он тихо, – зачем я тебя воскресил на самом деле?

Ваня покачал головой.

– Хотел спросить, что может заставить здорового и красивого человека отказаться от жизни. Но потом все время откладывал этот вопрос, считая его бестактным.

– Вы просто узнали ответ, – буркнул Ваня, помолчав. – Ясно же, что по глупости.

– Видишь, какой ты счастливый. А мне вот хотелось убить себя чаще, чем вообще что-либо хотелось, но я этого так и не сделал.

…Через пару минут Ваня встал, покорно положил ампулу на место и устроился за столом, на старом месте. Он хотел сказать, что устал. Устал от этой не-жизни, этого онемения, патоки вместо воздуха. Может, у других иначе, но у него – так. Наверное, потому, что он утонул, и теперь след этого греха не покидает его ощущения.

Он хотел сказать, но не сказал, потому что тоже счел это бестактным.

– Ансгар Фридрихович, – сказал он вместо этого, – это вы… нашли Витольда? Вы там оговорились, что его могила была на самом, очевидно, заметном месте, да и голос у вас был заинтересованный глубже, чем если б вы излагали чужую историю. Или мне показалось?

Некромант обошел стол и сел напротив.

– Ты убил в себе не только героя-любовника, но и детектива, – ответил он, не допустив даже тени благодарности за то, что Ваня только что мысленно пощадил его чувства.– Я был еще слишком салагой, чтобы уметь бороться с ужасами, и в то же время уже слишком большим, чтобы воспринимать их как должное, когда узнал имя своего брата. На восьмом месяце маму сбила машина, и она стала рожать нас несколько раньше срока. Думала – один Витольд, оказалось двое, в их числе урод с кривой харей. Но урод родился живым, а некривой Витольд – мертвым. В тот вечер, когда я узнал об этом, мне долго не спалось. Никогда не подслушивай разговоры сестер. Я догадался, что родители хотели бы все наоборот, и жалел их – мне-то было все равно, я был живой и свободный, это у них родился урод. Так я мыслил тогда. Они даже не рискнули дать мне то имя, что заготовили для него. Несколько позже на кладбище, недалеко от дома, я нашел его могилу, где стояла всего одна дата. С тех пор я часто играл там, и мне казалось, что я играю с ним. Мне казалось, что никто и никогда не поймет меня лучше, чем он. Я мечтал, чтобы он снова был живым, и я привел бы его домой, и родители перестали бы считать меня лишним. И сами обрадовались бы.

Я тренировался на голубях, лягушках и крысах. Я уговаривал их подняться, клал в воду, поджигал… так выглядело начало моего пути. Один раз я реанимировал сбитого машиной кота и долго не мог поверить своему счастью. Рассказал про кота брату, но тот, конечно, не мог сделать то же самое. Я пообещал ему, что уже скоро… Раз получилось с котом, значит, и с ним получится. Надо только придумать как.

Школьные товарищи относились ко мне терпимо, но с пренебрежением. А когда узнали, что я вечно ношусь с дохлятиной, стали хихикать за спиной. Девочки отнимали у меня вонючих птиц и крыс, чтобы их похоронить.

Как-то после очередного конфликта с одноклассниками я шел домой. Было мне очень плохо – от злости и от усталости. Бросив портфель дома, я сказал, что иду гулять, и подался, конечно, на кладбище. Посидел, поговорил с братом. Да и заснул прямо на семейной могиле. Дальше был сон из тех, что я теперь смотрю наяву и по собственному желанию.

Мне привиделся незнакомец в сером костюме и прическе конца сороковых годов. Он сказал: «Я думал, никто не придет». И засмеялся. Дружелюбно. Я ответил, что пришел не к нему, а к Витольду. Вот в чем дело, рассмеялся он. Я и есть Витольд. Он взял меня за руку и повел куда-то вглубь кладбища, показал на землю… в тот момент я все еще спал и воспринимал все как должное, иначе убежал бы. Но он показал мне себя, и я научился видеть тени под землей… Мы говорили. Я проснулся и остался там, дрожа от холода. Принес воды и огня… Долго смотрел под землю и в некий момент просто увидел его. Почувствовал его присутствие, как сейчас твое. Он не отпускал моей руки, пока не поднялся… А уже когда выпил воду и свечи погасли, объяснил мне, что воскресить моего брата нельзя – он проживет меньше дня, потому что имя – это судьба, и неудивительно, что мой брат отказался от нее в самом начале. Выглядел мой учитель, конечно, совсем не так, как во сне – грязные лохмотья, седые длинные волосы… борода почти до колен… однако ему нравилось. Он сказал – я собрал его почти целиком. Кроме ботинок. Он сказал, что пришел через мой сон и теперь будет «жить во сне».

Несколько лет он учил меня, а потом пропал. Ты это хотел узнать?

Ваня немного помолчал, а потом спросил:

– И вы никогда не нарушали Кодекс? Ведь наверняка же приходили матери, потерявшие младенцев…

– Приходили. Но – не нарушал. Витольд навсегда излечил меня от желания говорить с братом.

Некоторое время живой и «живущий во сне» молчали.

– Попросите у меня прощения, – сказал Ваня.

– Зачем? – удивился Ансгар Фридрихович.

– Мертвым быть тяжело.

– Тебе и живым не особо нравилось.

– Теперь хуже. Тяжело чувствовать боль, но еще тяжелей чувствовать пустоту там, где должна быть боль.

– Дурак ты, – сказал Ансгар Фридрихович, вставая со стула, вытаскивая ампулу и защелкивая замки чемоданчика.– Конечно, черт возьми, я использую тебя, чтобы не чувствовать сквозняк из иного мира! Однако это все равно что пытаться засыпать льдом течь в корабельном днище – рано или поздно он растает. Я не знаю, каким ты должен был быть. Мне вдруг показалось, что ты сожалеешь о своей смерти. Я был неправ, и ты передумал. Если так – иди разлагаться на пустырь, не пачкай мою квартиру, – он протянул ампулу Ване. – Но прежде всего я хочу, чтобы ты знал: использовал тебя как пластырь в попытке закрыть рану, которой не зажить никогда. Она растет вместе со мной. Мне будет больно, если ты уйдешь. Поэтому сейчас лучше иди спать. И не трогай больше мои вещи.