Грибники-2. Станция забытых людей
- -
- 100%
- +
– Вот что ты тут построил? – спросил он сварливо.
– Бастионы.
– Если б ты меня внимательно слушал, ты построил бы что-нибудь более сложное.
– Ты ничего сложного не говорил, – попытался оправдаться механик, сделав жалобное лицо.
– По-твоему, Барьер – это просто? – возмутился герцог.
– Сложно для проектировщика, легко для пользователя, – процитировал Джафар, словно бы пытаясь реабилитироваться.
– Плох тот пользователь, который не желает стать проектировщиком, – назидательно сказал Эйзен, подняв указательный палец.
– Простите, Учитель, – ухмыльнулся Джафар. – Я недостоин пользоваться барьером.
– Я, кстати, там твою воду немножко выпил.
– И она до сих пор действует, – заметил Джафар, откидываясь на спину.
– Смотрите, – продолжил Эйзен, – как легко мы воспринимаем вещи, объяснения которым ещё не нашли, но которые органично вошли в нашу повседневность! Это говорит о том, что явления, которые мы считаем мистическими, на самом деле происходили вокруг нас чаще, чем нам кажется. Если бы Ворота открывались не на сутки, как обычно, а на месяц-два, мы бы наверняка смогли путешествовать дальше и города и его Октагона. Кстати, город тоже имеет форму восьмиугольника, и по каждой его грани идёт дорога. С двух сторон – железная. У них она представлена в трёх генерациях – подземная узкоколейка, сродни тем, что у нас в шахтах, наземная пошире и та, до который у нас только недавно дошли, в виде состава в трубе.
– Вакуумно-трубопроводный транспорт, – подсказал Джафар.
– Спасибо. Так вот в конце всего наши герои – те из них, кто уцелели – уезжают на этом поезде куда-то. Дальше страницы вырваны. Возникает вопрос: если они уехали, то кто вырвал страницы?
– Не я, – на всякий случай открестился Джафар.
– Надо найти изначальную тетрадку, – увлёкся Эйзен. – Если она есть. Или продолжение. Где твой ключ?
– Ну не с собой же он у меня, – лениво приподнял руку Джафар, намекая на некоторый минимализм собственного костюма.
– Действительно, – смутился Эйзен, проследив взглядом распростёртый на песке длинный организм Джафара – от головы до пальцев ног, облачённый единственно в серо-чёрные плавки. – Хотя я бы не поручился, что ты не носишь…
Под всеобщий хохот Эйзен тут же схлопотал тычок в бок.
– Вот у тебя жена как будто не три дня назад уехала, а как минимум месяц, – промурлыкал Джафар. – Или она тебе разрешила флиртовать с аудиторией?
– Только на пляже, – с комичным сожалением ответил Эйзен.
– Так вот почему ты здесь, – подколола его Данка.
Эйзен рассмеялся.
– Я здесь, потому что некто Джафар пострадал в боях не был в состоянии подняться ко мне и в деталях рассказать о том, что у вас тут произошло.
– И ещё как минимум неделю не смогу, – обиженно подтвердил Джафар. – У меня ушиблено два или три сустава, или десять, в общем, Феликс настоятельно не рекомендовал мне альпинизм.
– А кто тебя башкой уронил, ты выяснил? – участливо спросил Эйзен.
– Пока нет. Орлов будет их допрашивать. А если я выясню – что я ему сделаю? Бить их нельзя, увольнять – не сезон, а штрафовать их будут все равно не в мою пользу. Возможно, это сделал кто-то из погибших. Константин, например.
Все помолчали. Кристина вдруг четко ощутила, что между ней и Джафаром теперь стоит как минимум один мёртвый человек. А может, и не один. И ещё поняла, что Джафар очень не хочет об этом говорить, потому что винит в произошедшем себя.
В это время от группы складских, расположившихся неподалёку, отделился невысокий коренастый парень лет двадцати пяти и направился к ним. Приблизившись, он представился:
– Я – Митяй.
Потом по очереди пожал руки всем мужчинам, начиная с сидящего Эйзена и продолжая едва приподнявшимся с песка Джафаром. Рейнольда он удостоил внимания только в третью очередь, но тому всегда было плевать на иерархию, и он никак это не отметил.
Закончив ритуал приветствия, Митяй устроился рядом с Джафаром и некоторое время молчал, закуривая.
– Я вот что хотел сказать, – начал он неторопливо. – То, что произошло, это, конечно, хреново. Мы все уважали Костяна. Даже его зае… закидоны с этими пчеловеками никого не парили особо. Но сейчас ему уже все равно. И я скажу за этот удар – Орлову не скажу, он легавый, а тебе, Джафар, скажу, так как ты пострадавшее лицо. Не Костян тебе по кумполу вломил.
Митяй помолчал, затягиваясь.
Джафар плавно переменил позу: поднялся и окончательно сел, так важные разговоры полулёжа вели только древние римляне, а Митяй явно был представителем другой культуры, и его следовало уважать, как собеседника.
– Короче, – продолжал Митяй, убедившись, что его слушают. – Ежели чел в медитации, ему не больно, но и сил у него особых нет. Это был ненастоящий шмель, кто тебя стукнул. Так е… стукнуть можно только в здравом уме. И чтоб сзади подойти, за другими прячась, тоже.
– И кто из вас был в здравом уме? – поинтересовался Эйзен.
– Митяя в толпе не было, – сказал Джафар. – Он в стороне стоял.
– Да, – кивнул Митяй. – Мы с Серым туда чисто за компас ходили, почилить.
– И кто ещё ходил как вы?
– Лаура эта. Она первый год тут была. Как приехала, так сразу взялась за Костяна. Ну, Костян, он че, монах что ли… повелся на это дело. Ну, не все знали, типа нельзя, но было. А потом он послал ее, уж больно она стервозная была. Она и так, и сяк… но Костян – кремень. Тогда она обиду кинула, говорит: ты, мол, никому тут не сдался, а я любого мужика в посёлке за они дня охомутаю. Серый ей и говорит, ну, чисто для прикола: вон, к начальнику технички подкати.
– Видимо, ко мне, – пояснил Джафар. – Да, что-то похожее на осаду было.
– Ну ясное дело… Она ему: мне похер, что невеста у него, я, мол, таких мужиков десятками кладу. Поспорили они, короче. Серый ей три дня дал. А она за пять не справилась. Ну и озверела. Пунктик у неё на это дело был. Корягу тогда взяла.
Джафар поджал губы и потрогал остатки шишки на затылке.
– Траектория вышла так себе, – пояснил Митяй виновато, словно сам отвечал за наведение коряги. – По касательной. Но вырубила и уронила. Мы с Серым видели. Но ты на Лауру обид не держи. Умерла она. И Костяна, сука, с собой забрала.
– Что ж, спасибо, Митяй, – серьезно сказал Джафар. – Когда никто не ждёт, что ему отомстят, жить намного легче.
– Не за что, – солидно произнес Митяй. – И вот ещё что… Костян же хотел спектакль поставить. Там уже все готово было. Ребята говорят, в память о нем надо сделать. Все как он хотел. Ну типа мемориальный.
– Опять Чекава сценарий писал?
– Ну, они втроём сочиняли. Он, Костян и Феликс.
– Надеюсь, не про меня?
– Нет. Феликс говорил, про это… про солнышко. Мы вот, Рейнольда Яновича тоже взяли. Музыку играть… эту, как ее… увертюру, вот. Культура нужна посёлку.
…Когда Митяй попрощался и ушел, Кристине стало совсем грустно. Солнце давно перевалило зенит и спускалось к холмам, Рейнольд где-то бессмысленно болтался, а Саша, хоть обещал прийти, так и не появился – видимо, остался на сеанс связи. У него были свои интересы в Москве.
– Вот, – шепотом сказала она Эйзену, когда Джафар с Гариком ушли купаться, – сейчас мои друзья все со мной. Но ведь что-то может произойти. Даже мистики никакой не надо – просто коряга. И я, что самое обидное, могу так же повестись на манипуляции и рехнуться вместе со всеми. Почему я не побежала сталкивать Джафара в пропасть? Наверно, я слишком недолго была в земляческом единении с этим роем. Прошло бы год или два, я бы мысленно обесценила любого, кто бы возражал. Даже его.
– Нет, – выслушав ее, так же негромко ответил Эйзен. – Это как прививка. Конечно, она может не сработать, если человек глуп и забыл о пережитом опыте. Но если тебя это огорчает и пугает, ты – не пойдёшь.
– А меня это так пугает? А я не пойду? – с явным скепсисом спросила Кристина, чьё мнение о себе с момента трагедии так и не улучшилось. И тут же вздрогнула: к ней прилетел и начал кружиться вокруг огромный полосатый шмель. На краткий миг ее лицо выразило такой ужас, что обычно сдержанный Эйзен откинулся на песок и тихо, но с явным удовольствием засмеялся, демонстрируя безупречно белые зубы.
*
– Как ты это все узнал? – допытывалась Кристина, когда они втроем с Эйзеном и Джафаром шли обратно.
– От Эрика, – обреченно ответил Джафар.
– И он тебе так вот прямо все сказал? – не поверила Кристина.
– Не сразу, – еще более обреченно признался механик.
Кристина остановилась.
– Ты… что ты сделал? – спросила она тоном, каким принято уличать мужа в измене.
Джафар вздохнул. Подход к работе с точки зрения абстрактного гуманизма ему не нравился, так как обычно вёл в никуда.
– Спросил его, – терпеливо объяснил он, – и пообещал помешать его миссии, если он не ответит.
– И ты бы помешал?
Джафар уныло посмотрел на свою невесту.
– Ничего, что он пытался тебя дискредитировать, а потом нас обоих чуть не убил? – напомнил он.
– Но ведь он умер за тебя! – напомнила Кристина в ответ.
Джафар пожал плечами.
– Тогда это было неочевидно.
– Что ты ему сделал?
– Ничего, ты сама видела.
– Джафар, я прекрасно знаю, что ты можешь убить человека так, что он ещё несколько дней будет считать себя живым!
– Подожди, я переоденусь, – обрадовавшись поводу прервать неприятный для него разговор, Джафар юркнул в собственную калитку.
Кристина гневно смотрела ему вслед, раздираемая недосказанным. На улице вечерело, и со стороны леса тянуло нехорошей, гнилой сыростью.
– Крис, – Эйзен, про которого все забыли, внезапно подал голос. И голос этот был совсем не таким, как на пляже – расслабленным и полным игривых интонаций – а довольно сухим и холодным.
– Да? – вздрогнула Кристина, пытаясь усилием воли очистить перегруженный мозг.
– У меня к тебе просьба.
– А… да. Какая?
Эйзен выдержал паузу, дабы убедиться, что его слушают.
– Пожалуйста, не ругай Джафара за его работу.
Кристина хотела что-то ответить, но только открыла и закрыла рот. Эйзен говорил серьезно. И это он был работодателем Джафара. И ее. И вообще…
– Прости, – стушевалась она.
– Вот и хорошо, – похвалил герцог.
В лесу громко, испуганно и даже немного истерически закричала неизвестная ночная птица.
История из тетради
– А что, почтеннейший Вайжа Илианович, почему вы на голосование не остались? Администрация считает, HS-излучатели – очень перспективная разработка. Она позволит нам выяснить…
Вайжа Илианович остановился. Мраморная лестница, ведущая из зала ученого совета, некогда была увешана старыми фото действительно перспективных разработок. Но поскольку и фото, и разработки были двадцатилетней давности, не так давно их убрали и заменили вечные ценности, одобряемые императором: фото свящённых поленьев, церемонии раздувания облаков силами лёгких и гербы Сестробратска. Портреты императора тоже сначала повесили, но потом убрали, чтобы студенты к ним ничего не подрисовывали.
Вайжа остановился и, устало пробежав взглядом по экспозиции, повернулся к коллеге:
– Я весьма уважаю вас, Иннокентий Кириллович. Даже если б именно вы изобрели эти HS-излучатели, я бы все равно вас уважал, хотя и имел бы по поводу этих чувств некоторые сомнения. Но излучатели, Иннокентий Кириллович, изобрели не вы, поэтому я уважаю вас намного больше, чем суммарно взятую кафедру квантовой физики. А там, между прочим, пятнадцать человек. Конечно, раньше их там было три десятка, но после того, император, неустанно пекущийся о благе рабов своих, выставил старым специалистам требования – писать от руки по десять рукописных листов в день, заверять их в деканате и относить на проверку заведующему складом ненужных бумаг – половина, страдавшая болезнями суставов пальцев, уволилась, и остались только те, кто превратил экспериментальную разработку в этот новый, столь впечатливший вас масштабный проект. Так вот, чистота их намерений заставляет меня сомневаться в том, что они моего уважения достойны.
– Почему же, Вайжа Илианович?
Вайжа задумался. Он был всего лишь посредственный математик, но обладал масштабным мышлением, позволявшим анализировать все явное и неявное и предсказывать некоторые, как ему самому казалось, очевидные следствия из неочевидных причин. Как объяснить это явление, он не знал. Ссылка на масштабность собственного мышления во-первых, есть акт нескромности, во-вторых – ни с какой стороны не аргумент. Этак всякий может: у меня, мол, мышление позволяет думать в семь сторон одновременно, поэтому я предвижу, что HS-излучатели в уже весьма недалёкий момент времени окажутся не совсем тем, на что претендовали их создатели, как уже бывало неоднократно, но о чем никто, к сожалению, не помнит. Ну потому что помнить после таких достижений обычно оказывались некому.
– У меня плохое предчувствие, Иннокентий Кириллович, – объяснил Вайжа, досадуя на скудость человеческого языка. – Очень плохое.
Иннокентий Кириллович вдруг тревожно закивал.
– Я не хотел вам говорить, – пробормотал он, – но у меня тоже… у меня тоже, да… правда, оно было таким ещё до презентации HS-излучателей… я даже таблетки пил от тревоги. Время останавливать… экое, коллега, еретическое, если можно так выразиться гравиборчество… и никакой отдачи… так не бывает, коллега, так не бывает… кто создал мир – если его кто-то создал, создал и отдачу… равновесие никому не обойти, даже во славу императора, неустанно пекущегося.
А у него, подумал Вайжа, мышление помасштабнее моего будет. И уж точно помасштабнее, чем у императора, чтоб его бесконечное здоровье свернулось в кольцо и пожрало само себя..
Однако говорить этого вслух никак не следовало: двое студентов, находящиеся в зоне слышимости, явно интересовались беседой преподавателей.
Кеша, поняв, что его интерес замечен, продублировал свой вопрос, хотя один раз уже задавал его Лурину:
– Ну что, ты точно ко мне на лето поедешь? И Клэмка с нами будет, у неё бабушка через два дома от нас живет.
Лурин пожал плечами, не распознав хитрого приёма.
– Я же говорил, поеду.
Кеша, припомнив что-то, нахмурился.
– Только ты не говори никому там, что ты из Вражбурга. Сам знаешь, у нас сейчас отношения не очень.
– Не скажу.
*
…Посёлок «Лысое кохо», где летом отдыхал Кеша, занимал часть пологого косогора. Внизу пролегала железная дорога, а за вершиной холма начинался лес, пересечённый обходящий холмы рекой по имени Урыча. Станция называлась Дымокозово, в честь деревни, расположенной по другую сторону дороги.
– По легенде, – рассказывал Кеша, – наши с дымокозовскими долго спорили, в честь чьей деревни назвать станцию. Лысокохово или Дымокозово. Какое-то время старейшины держали паритет, и станция называлась Лысокозово. Потом некоторое время – Дымокохово. А потом какой-то чиновник из райцентра торжественно поменял одну букву, и мы оказались в пролёте. Ну, может, оно и к лучшему. Правда, бабуля моя в своё время очень переживала.
– А чем знаменита эта лысая коха, что в честь неё посёлок назвали? – спросил Лурин.
Кеша пожал плечами.
– Вроде веков пять назад они тут водились.
– Кто?
– Коты без шерсти. Каждую зиму они сбивались в клубок и зимовали в доме Арнольда. Это был такой мужик, он вывел лысых котов и на Симу заворачивал их в рогожку. Его так и звали, Заворачиватель котов.
– Как аномала.
– Да. Как аномала. Но Тамара тогда ещё не родилась. Видимо, он был предтечей. И коты его.
– А потом?
– А потом была война, и никого из них не стало. Аномалы – они ведь всегда к войне, даже если и не Тамарины.
Кеша и Лурин помолчали, отдав дань скорби Арнольду и его необычным котам. По дороге зашли в перелесок, полюбоваться на Кешин прошлогодний шалаш.
Строение немного просело, но все ещё могло вместить двух человек. Однако теперь все его стены были заплетены тонкими белыми нитями, на которых кое-где висели мелкие розовые шарики с белыми трещинами.
– Ух ты, – воскликнул Кеша, – планоморфы!
– Кто? – Лурин остановился в недоумении.
– Шароплюхи. Они же планоморфы. Они растут там, где была настоящая любовь. Или настоящая смерть. Или…
– Настоящая пьянка?
– Не. Бухих они не любят. Говорят, их споры могут выживать в открытом космосе. Эксперименты такие были.
– А в закрытом?
– Тем более. Но кто закроет для них космос? Я не рискну. Вдруг они решат, что я не настоящий, и после меня не вырастут?
– Зато у тебя шалаш настоящий.
Последовавшая после вопроса Кеши логическая цепь вывела Лурина к закономерному вопросу:
– Что ты думаешь об этих HS-излучателях?
– Не знаю, – Кеша пожал плечами. – Они что-то там со временем делают, Вайжа говорил. Останавливают, или зацикливают в отмеренном промежутке. Вот идут двадцать лет, а потом снова эти же двадцать лет, и так до конца времён. Но и конца времён тоже не будет, потому что все время середина. Или секунду завернуть можно. Сделать сбой мирового времени.
Лурин задумался.
– То есть, если эти твои плюхоморфы облучить, они так и останутся розовыми?
– Планоморфы. А вообще их у нас поганками называют… Идем, там наверно бабуля обед приготовила. Как бы не остыл. Я холодный обед не люблю.
– Я тоже, – вздохнул Лурин и поплёлся следом по тропинке, ведущей в Лысые Кохи. Интересно, думал он, а дымных коз тоже кто-то разводил, или как?
…На обед бабушка Кеши сварила суп из чечевицы и каких-то странных креветок со специфическим вкусом; Лурин никогда таких не ел. Впрочем, он и бабушки своей не помнил. Помнил родителей, которые умерли, когда ему было восемь; но и они таких супов не варили. И вообще не ели членистоногих. Во Вражбурге это было не принято.
После обеда друзья выдвинулись на речку, где встретили Клементину и двух ее подруг – упитанную шатенку и худую чернявую. Лурин не запомнил, как их звали, потому что пока они знакомились, Кеша толкал очередную свою мега-идею:
– …ну и перед каждым таким событием, когда мир сильно портят, появляются, конечно, люди, которые говорят: идиоты, что вы делаете, все же схопнется, но обе стороны сразу записывают их в шпионы противоположной стороны, которые хотят навредить их величию. А по итогу мы знаем только тех, у кого получилось спасти мир, а если у кого не получилось? Может, они обречены каждую жизнь встречаться в том же составе и продолжать попытки? Ты не думал?
– …нет, – бормотал Лурин, которого начинало подташнивать от многозадачности. – Очень приятно, Лурин… Да, Клэм, я понял… ага, вечером встретимся… да, конечно… ЧТО?
– Ничего, – обиделся Кеша, когда девочки ушли. – Вот так ты друзей слушаешь.
– Я не могу слушать много друзей одновременно, – покаялся Лурин. – По очереди могу. Но тебя я слышал.
– И что?
– Ничего. Я не хочу ещё раз рождаться за тем же самым. Это как экзамен пересдавать.
– Ладно, – Кеша великодушно хлопнул его по плечу, – я скажу Арнольду с лысыми кохами, чтобы он сам рождался. Может, он так мир спасёт, что после него уже не надо будет.
– Тогда это будет истинное спасение, – заключил Лурин. – И на его месте вырастут эти твои… хреноморфы.
– Соображаешь, – похвалил Кеша.
Глава 5. Кубик и её грибы
Солнце спускалось за холмы, наступали сумерки, стрекотали вечерние насекомые – то ли кузнечики, то ли цикады, а может, те и другие – глухо кричали птицы в лесу, и – слава небесам! – шмели и жуки улетели спать.
Кристина с Эйзеном, все ещё пребывая в пляжном, ждали Джафара возле калитки и обсуждали отношения. Это рождало некоторую неловкость, так как тема Джафара между ними давно уже толком не затрагивалась. Однако же сам разговор Кристину вдохновлял. Она любила, когда один человек защищает другого. Пусть бы даже и от неё. Она согласилась бы и дальше придираться к Джафару, чтобы это продолжалось – доброта и принципиальность герцога рождала у Кристины приятное чувство гармонии с окружающим миром. Гений Эйзена, думала она, заключался именно в умении быть идейным и эмоциональным центром маленького пограничного поселения и уметь балансировать на той грани, которая делала его притягательным, несмотря на небезопасные мистические явления, его окружавшие. Гениальность его светлости выражалась неуловимо, ее проявления нельзя было вызвать по заказу или разложить на части и собрать заново – нет, она являлась внезапно, как любой творческий момент, и очаровывала причастностью к возвышенному. Эйзен чем дальше, тем более казался ей озорным вселенским разумом, милостиво принявшим облик обычного смертного.
– Мне кажется, Джафар такой человек, к которому стоит хотя бы попытаться привыкнуть, – сказал герцог.
Кристина поёжилась и вздохнула. В купальнике и тунике становилось прохладно.
– А ты сам-то к нему привык за шесть лет? – уточнила она.
– Отчасти.
Кристина помолчала и призналась:
– Знаешь, он для меня слишком… героичен. Я своего будущего мужа представляла совсем не так.
Эйзен тоже ощутил озноб от наступающих со стороны леса языков вечернего сквозняка и запахнул халат.
– А как ты его представляла? – живо спросил он.
– Ну, такой… тихий клерк, читает Тургенева, по пьяни обсуждает судьбы человечества, сокрушается о несовершенстве мира… ругает начальство и мировую закапусту. Скорбит о том, чего не достиг. Как мой батя.
Эйзену не понадобилось напрягать фантазию, чтобы представить себе гипотетического мужа, похожего на неизвестного ему, но вполне узнаваемого отца.
– И чем бы этот муж тебе нравился? – спросил он грустно, давая понять, что сам бы такого мужа не хотел.
– Ну, я бы вспоминала, как он в молодости мечтал спасти мир и дарил мне… цветы какие-нибудь, – обреченно рассуждала Кристина, тоже представив себя рядом с означенным спутником и явно нуждаясь в самоутешении. – Я знала, что все так живут, и была морально готова терпеть.
– И долго? – совсем приуныл Эйзен, все ещё представляя себя на ее месте. Мысленно он даже сменил хромосомный набор, оделся в длинное шелковое платье цвета насущного халата и понял, что на его личность это не повлияло никак. Клерку же, которого он вообразил неподалёку от себя за столом, впрочем, не сильно понравилось, что на его глазах мужик превратился в женщину, а поскольку это была его жена, он счёл нужным отругать ее и обвинить в аморальности.
– Да, – упрямо согласилась Кристина. – А тут какой-то чекнутый ниндзя и всякая героика. Этакая киношная мечта с обременением.
– Союзом красавицы и героя заканчиваются все правильные фильмы, – весело напомнил Эйзен. Мысленно он выставил клерка из-за стола за дверь. Оттуда тут же высунулся Альберт и спросил, куда определить поступившее тело согласно приходному ордеру.
– В том-то и дело, что заканчиваются! – возмутилась Кристина. – А у меня он продолжается, и я не знаю, насколько применим герой в быту. Кроме того, он… сложный.
– А ты думаешь, герои после всех своих подвигов и испытаний остаются простыми?
Эйзен говорил о Джафаре, но в его воображаемой сцене героем стал он сам, повелевший Альберту отправить изгнанного клерка на склад грибов и ягод.
– Вот я и говорю, – не сдавалась Кристина, – тупой клерк был бы удобнее.
Раскаявшиеся «шмели» на складе сделали из ворчливого мужа полезный многоярусный стеллаж на колёсиках.
– И где ты намерена скрываться от придирок этого клерка в старости? – веселился Эйзен. Воображаемый стеллаж продолжал ругаться и обвинять во всем невидимых врагов, пока его колесики не превратились в белые таблетки с бороздкой посередине. Эйзен решил, что это успокоительное. – Не став героем, он начнёт искать виноватых и найдёт тебя. Все нереализованные мужики так делают. Мой отец, царство ему небесное, тоже весьма в этом преуспел.
– И ты?
– А я вот такого желания не испытываю. Мне кажется, я в довольно большой степени реализован. У меня есть научные открытия и вот этот посёлок. И впереди – тайна, которую я хочу разгадать.
– Но ты ещё сравнительно молодой, – рассудила Кристина. – Во всяком случае, мне так кажется. И по образу мыслей тоже. Потому что обычно всякие родственники, писатели и актеры, которые нравились мне в их молодости за креатив и вольнодумство, становятся в старости такими же косными ретроградами, как те, с кем они не соглашались. Более того – они начинают выдавать зло за добро, чтобы защитить свой старческий воображаемый мир-паразит. Просто чтобы ничего не менять. Даже если это грозит им гибелью. Они добровольно ослепляют себя.
Эйзен кивнул и задумался.
– А знаешь, почему? – продолжил он мысль Кристины. – Потому что заражённые мнением-паразитом, должны превращаться бентос. Их судьба – остаться в доме, сползающем в реку.
Поместив воображаемый стеллаж в сползающий по склону дом, Эйзен ощутил жалость к идиотам и подпер дом двумя бетонными сваями.
– Ну а если я вольнодумный старик? – улыбнулась Кристина.