Богуруслан, послевоенное детство

Умер он восемнадцатого апреля 2005 года (в чине подполковника).Людмила Васильевна сразу же уехала жить к дочери в Аланию (Чечня). Из-за имущества (квартира, машина, дача, гараж) долго судились дочь Людмилы Васильевны с дочерью Дмитрия Ивановича. Летом 2007-го, к тридцатому июля, послала я в Чечню поздравление с днём рождения Людмиле Васильевне и большое письмо с изъявлением благодарности к ней. Ответа не получила, а от Зинаиды узнала, что Людмила Васильевна умерла ещё в январе.

У Дмитрия Ивановича был китель, весь увешанный орденами и медалями… Ушёл из жизни ещё один участник Великой Отечественной войны. Был он в мирной жизни всякий: и хитрый, и елейный, и добрый, и злой, и фанаберией, бывало, страдал. Но, как и все, был просто человек. И каким бы ни был, честь ему за то, что воевал и мужественно прошёл свой воинский путь. Мир его праху! В памяти моей остался молодым, в военной форме, с улыбкой на лице. Похож он был на Анисимовых, то есть было в его лице что-то цыганское.

ЕКАТЕРИНА Ивановна Анисимова (Хлопонина-Коркина) (1925-2002), старшая из дочерей Василисы Ивановны, второй ребёнок в семье. Её запомнила, когда она была невестой. Дом перестроили, и в зале, как входишь, направо, стоял комод, покрытый вязаной скатертью. Над комодом висело зеркало, перед ним Катя красилась. Однажды она подводила брови, а я (года в четыре или пять) рядом стояла и во все глаза на неё смотрела. Катя покрасила брови, протянула мне ма-аленький чёрный карандашик-огрызок и говорит: «Возьми, вырастешь, тоже будешь брови красить, береги». Я, конечно, с жадностью схватила. Запомнилось, как Катя била мне на голове вшей костяным гребешком. Сначала вычешет насекомых, а потом их гниды-куколки щёлкает на одном и том же месте, да так больно, что я начинаю хныкать. А Катя говорит: «Терпи, сивая гнида, а то вши верёвку совьют и тебя в Турханку утащат». Волосёнки, видимо, в детстве у меня были белые. Катя выходила без конца замуж, разводилась, опять выходила. И всё это с шумом, прилюдно, с треском, все перепитии её семейной жизни громко обсуждались. Причём суд наступал незамедлительно, так что Катино приданое таскали туда-сюда, туда-сюда. Моя мать, Клавдия Ивановна, была ярой защитницей Кати. Последний муж был Коркин Николай – художник, и горький пьяница. Но кушал он с аппетитом, поэтому был справный крупный мужчина. Родили они с Катей сына Валеру. В доме Коркина Катя осталась уже непоколебимо. Видимо, потому что некому было «молодым» мешать: родители у Николая уже умерли. Домик был небольшой на Партизанской улице за кладбищем. Катя работала на трёх работах: кочегаром, маляром, сторожем . Держала коров. В общем, сама, как могла, добывала деньги и добилась своего: дом перестроила, срубила новую избу – высокую, светлую, с большими окнами, а родительская часть так и осталась во дворе, с отдельным входом. Там сначала была мастерская Коли. Потом сын подрос, женился – стали там жить. Со временем сын со снохой в силу вошли и переселились в лучшую часть дома, а родители – в худшую, где оба и умерли друг за другом.

В 1991 году мы с внучкой Аней приехали в Бугуруслан. Ночевали у Кати с Николаем. Николай был парализован, и мы его почти не видели. Нас поместили в лучшей комнате на большой кровати. Но в комнате, на кухне, в сенях – везде стоял какой-то неприятный запах. Оказывается, в доме жили собаки и много кошек. Мы с Аней крепко уснули, а под утро были разбужены тем, что неожиданно отворилась рама со двора, и в комнату запрыгнули собаки, которых Катя тут же начала выгонять. Оказывается, собаки спали на той самой кровати, куда уложили нас с Аней. Утром Катя начала готовить завтрак. Только подошла к холодильнику, её обуяли кошки. Она несла кусок мяса и оборонялась от кошек руками, приговаривая: «Сейчас, сейчас». Положила на стол мясо, кошки начали на него запрыгивать. Катя, немытыми после кошек руками, резала, на пол бросала куски. Потом жарила мясо. Пахло очень вкусно, но мы с Аней, после увиденного, не притронулись к угощению.

Николай парализованный лежал несколько лет. За ним ухаживала Катя. А когда она умерла от рака, сын и сноха с проклятиями ходили за отцом. Он тоже, вскоре после жены скончался.

Теперь в худшей половине живёт дочь Валеры с семьёй Оксана. Валера в июле 2007-го умер от перепоя. Лет около сорока ему было. У них была традиция (так делали с Николаем, потом с Валерой): запирали в бане с флягой, полной бражки. Тот пил, спал и тут же опорожнялся. Валера на дому гнал самогон для продажи и сам начал пить. Бросал, опять принимался. В очередной раз был в загуле. Вышел на крыльцо (оно высокое) и упал, расшиб себе голову. Жена Ольга из шланга его поливала, чтобы привести в чувство. Говорят, что она его и убила. Вот так безславно скончался мой крестник и двоюродный племянник.

Возвращаюсь к периоду молодости Кати. Работала, как могла, добывая для семьи благополучие. Муж Николай тоже работал – рисовал картины маслом, продавал их на базаре, был неплохим копиистом. «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», «Охотники на привале» – эти картины украшали лучшую половину дома. Рисовал он и пресловутых трёх русалок в лодке (это уже, наверное, потом пользовалось спросом; годы были тяжёлые, городская и деревенская беднота тащила в дом эту «красоту», чтобы как-то украсить жилище, сделать его уютнее). Конечно, картины продавал, но Кате денег не давал, всё выливал себе за воротник. Был или пьяный, или с похмелья, всегда угрюмый. Вечно сидел на лавочке и смотрел на Бугуруслан. У них из окон светлицы и с лавочки чудесный вид: город, загородные дали, аэродром, соседние деревни, небо… Валера родился на радость. В доме часто бывали и выпивки. Катя в молодости не прочь была поддержать компанию, в зрелом же возрасте – в рот не брала. Валера рос как все. До армии отец устроил его на мясокомбинат весовщиком. После армии опять работал весовщиком. В доме у них всегда были колбаса, мясо. Невесту себе Валера нашёл из деревенских девушек. Оля окончила Бугурусланское медучилище. Хорошенькая была, тоненькая. Любил он её. Вообще брак был по любви. Мы с мужем Владимиром Ефимовичем, ездили на их свадьбу. Для меня любая поездка из Давыдовки (Приволжского района Самарской области, родина мужа), была в радость. А здесь на родину, к своим родным! Я такая счастливая была! Мы немного опоздали на свадебный пир. Вошли, а уж все гости за столами, крёстная нас ввела. Молодых мы поздравили и положили в подарок (на поклон) деньги с присловием, которому научили в Давыдовке молодые учителя:

Вот тебе, жениху, медь, чтобы не болеть; Вот тебе серебро, чтобы было добро;

Вот тебе бумажки, чтобы не бегал к чужой Машке!

На столе были деликатесы с мясокомбината: колбасы, холодцы, языки… Но языки, видимо, не умели приготовить как следует и их просто отварили и положили на тарелки. На следующий день вся свадьба поехала к невесте в деревню Рязановку (ту самую, где в детстве после смерти матери я жила у Пети Большого). Мне было жалко времени – целый день расходовать на поездку. Митя меня очень уговаривал, но я дорвалась до тропинок детства, не могла их променять на застолье и тряску в автобусе. А жаль. Теперь бы поехала я. Хоть взглянуть одним глазком: финские домики, плиты среди улицы, кухня на краю двух дворов, саманный домик, сделанный Петей и его друзьями на помочах, берег Кинеля, гора в конце деревни, откуда приходили вечером коровы и овцы. Вместо Рязановки на следующий день, мы отправились гулять по городу. На барахолке купили мне серенький беретик – он был мне к лицу -, а Владимиру цыганские туфли (до сих пор их носит, и берет жив, только свалялся). То ли на второй, то ли на третий день делали у Кати пельмени. И меня понесло перец класть в фарш, щедрой рукой я это сделала. А когда стали есть, у всех во рту сделалось горячо. Жених требовал немедленно виновного на расправу. Я потихоньку промолчала, а невеста его успокаивала, тактично остепеняла. Помню, как Валера таскал на руках свою бесценную Ольгу. Так и стоит эта картина перед глазами: автобус на Рязановку не подошёл к дому, а встал на перекрёстке. Валера взял Ольгу в белоснежном платье и понёс её на руках через лужи к автобусу.

У Кати от первого мужа Хлопонина была дочь Вера. Вера в хороших отношениях была с Коркиным Николаем, отчимом. Они находили общий язык за чаркой вина. Когда Катя и Николай умерли      , Вера судилась с Валерой из-за наследства. Суд был на стороне Веры, но Валера ничего не дал. Веры уже тоже нет. Она последние годы жила на Урале с очередным мужем, спилась. От неё в Бугуруслане есть сын Олег, который с детства заикался. Он не пьёт и «вышел в люди»: занимается предпринимательством и крепко стоит на ногах. Олег вырос в доме Кати. Выходит, что Коркин Николай и Веру не обижал, и Олежку помогал растить. Да и мы наезды делали в гости. Однажды приехали мы с Владимиром Ефимовичем ставить крест на могиле матери: старый сгнил. Катя написала об этом      , она и дубок у соседей приторговала. Владимир Ефимович срубил крест на дворе у Кати. Отнесли его на кладбище, врыли в землю, прибили табличку, покрасили ограду, крест. Николай с нами был также по-родственному гостеприимен. Как и на Петра Ратанова, на Николая теперь смотрю другими глазами: хоть и пил, но мужского достоинства не терял и был великодушен. Мелочный мужик не пустил бы в дом падчерицу, её сына, да нас не принимал бы в гости, потому что кто мы ему?

Катя оберегала могилу матери, пока у неё были силы. Как-то так получилось, что я долго не приезжала в Бугуруслан и долго не посещала кладбище. Когда Катя болела, а Галя и Пётр умирали, из Оренбурга я заехала проездом, и мы с Зиной пошли на могилу. С собой я взяла горсть земли с могилы Петра Ратанова. Но мы не нашли могилу матери. Кружили, кружили – всё без толку. На следующий год я приехала, и мы с Ольгой Степановной опять стали искать. Долго ходили, я уже отчаялась. Ищем оградку, дерево, крест, рядом памятник дяде Феде – нет ничего. И вдруг произошло нечто мистическое. Я готова уже была заплакать и уходить (времени всегда в обрез). Остановилась и стою. И как будто кто-то голову мне повернул направо. Я тихо, молча посмотрела направо и вижу что-то знакомое – дерево. На это дерево и пошла. Так вот в чём дело! Я искала ограду, памятник, а этого ничего не было. Оградки больше нет, памятника нет. А к деревянному кресту, срубленному Владимиром, привален ещё один крест, и кругом мусор. Кате в последние годы было не до могилки, но она      делала пометки, что это наша могила: была прибита железная пластина, на которой было выбито гвоздём «Ратанова К.И.» Железочка проржавела, но разобрать ещё можно было. Мы с Ольгой Степановной кинулись разгребать мусор (на заброшенные могилы кидают всё, что не нужно), очистили могилу, пометили дорогу от входа на кладбище через ручей бантиками, ленточками, на дереве я привязала шарф, снятый с шеи, чтобы в другой раз было легко найти могилу. Но в другой раз опять кружили, еле нашли. Приезжали на машине с внучкой Леной и её мужем Филиным Славой. Крест покрасили, рядом врыли железный крест, тоже принесённый Катей, и прикрутили фотографии Клавдии Ивановны и Фёдора Ивановича. В 2002 году это было. В 2005 году я приехала – а у дяди Феди нет фотографии. В 2007 году приехала – крест моей матери лежал на могиле. Мы с Зиной его подняли и врыли. Дерево на краю могилы засохло. Оба креста покрасили, купила два хороших венка, прикрепила их к крестам, подровняла могилу и посадила вьющуюся траву. Уже год прошёл.

ПЁТР Иванович Анисимов был третьим ребёнком в семье. Моя детская память сохранила только то, что был он страстный голубятник. У Анисимовых по зимам кухня не отапливалась. Вся семья жила в одной избе: тут и спали, тут же в голландке за занавеской, и еду варили, и я умещалась иногда спать с крёстной. Ночью кусали клопы. Кстати о клопах. В послевоенные годы женщины боролись не только со вшами, но и с клопами. Позднее, когда мы уже жили с Анной Тимофеевной, постоянно вытаскивали во двор кровати (они были железные) и кипятком из чайника ошпаривали их: клопы жили гнёздами под постелью. А когда я в 1965 году вышла замуж в Давыдовку и у нас родилась дочь, то бабушка Владимира Ефимовича, Арина, сказала мне, успокаивая: «Вот и хорошо, что девочка родилась, а не мальчик: в армию не надо будет провожать , и будет кому вшей искать». У В.Маяковского есть даже поэма «Клоп».

Так вот у крёстной кухня не отапливалась. Петька держал в ней голубей. Помню, придёшь к ним, заходишь на кухню, а там гулят голуби. Представляю, сколько уборки было крёстной после таких квартирантов! Петька отпустит на прогулку своих птиц и бегает по двору с шестом, гоняет их, а сам хромает: он ломал ногу. Когда говорят «в семье не без урода», вспоминаю Петра. И не потому что хромал, а потому что блаженный он был какой то. Крёстная его жалела. Возможно, больше других детей. С житейской точки зрения, несчастный он был. Когда мою дорогую крёстную привезли в староверскую церковь отпевать, Пётр, окинув взглядом стены храма, с гордостью сказал: «Ну что? Ты где–нибудь такую красоту видела?» Я тут же мысленно представила петербургские храмы (кстати, Господь изображён в Исакиевском соборе, благословляющим народ двоеперстием; я ещё гордилась: по-староверски). И хотя много красоты и богатства видела и в Киево-Печёрской Лавре в Киеве, и в Сергиевом Посаде под Москвой, и в Гефсиманском скиту близ Троице-Сергиевой Лавры, и в Самаре, и в Сызрани, оценила бугурусланский: много старинных икон, чувствовалось благолепие, богатство, намоленность, особый дух. Пётр как всегда был нетрезв, без конца кидался к покойнице, целовал её в губы и сильно плакал. Ему дали табурет, он сел рядом с гробом и только говорил: «И я за тобой скоро приду». И, правда, вскоре он тоже умер и похоронен в нескольких шагах от отца и матери. От него сын был, я нянчила его в детстве. Жили они на слободке. Очередную жену звали Валентиной. Так как смотрела я на неё снизу вверх, то запомнила её подбородок, губы и небольшой шрам на лице. Была она приветливая и ласковая. Сына Петра и Валентины тоже уже нет в живых.

ЗИНАИДА Ивановна Анисимова (Самарцева), (1932 г.р.), старше меня на десять лет. Была она младшим и любимым ребёнком в семье крёстной. Василиса Ивановна души не чаяла в Зиночке. Любовь свою проявляла не в объятиях и поцелуях, а в поступках. Как –то, мы с мужем Владимиром и дочерью Надеждой жили в гостях в её доме на Красноармейской в их отсутствие. Зина в это время ездила со своей дочерью Ольгой Степановной, которая сдавала вступительные экзамены в Челябинский пединститут. Крёстная придёт и говорит , бывало, : «Соберу яблок у Зины во дворе, отвезу на тачке на базар, продам – Зине деньги нужны». Зина была надеждой и гордостью матери, потому что в отличие от Кати и училась хорошо, и вела себя прилично.

Помню Зинин портфель. Так «внедрилась» в их доме, что помню все запахи, закоулочки. Из школьной сумки Зины пахло ржаным хлебом. В школе тогда не кормили. Дети носили завтрак с собой, даже бутылочки с молоком брали. Уровень жизни был: капнешь молоком на учебник или тетрадь, крошки прилипнут – ничего, так все тогда жили. (Примечание: при таком снисходительном отношении к другим, сама Валентина Михайловна всегда была очень опрятна, бумаги её отличались ещё и каллиграфическим почерком, письма – красивым рисунком и орнаментом,– всё от души; мы, ученики, всегда хотели в этом подражать нашей учительнице). Так вот, из Зининой сумки всегда пахло хлебом. Ещё была чернильница-непроливайка, так как писали деревянными ручками со стальными перьями. Ручки и карандаши клали в деревянные пеналы. Школа, ещё дореволюционной типовой постройки , находилась на Слободке, влево от крёстниного дома, если встать лицом к Турханке.

Запомнилось первое замужество Зинаиды. Было ей двадцать пять лет. К этому времени она работала на почте, окончив семь классов и какие-то почтовые курсы или курсы бухучёта. И начала делать карьеру. У её начальника была дочка-школьница, не умевшая писать сочинения. А Зина хорошо справлялась с такой работой ( недаром же по матери мы все Писаревы), и писала сочинения дочке начальника. Начальник стал всячески «продвигать» Зину. Она дослужилась до места главного бухгалтера районного узла связи. Даже, будучи на пенсии, ещё лет десять работала на этой должности, не имея высшего образования. Пробовали заменить её, уже пенсионерку, человеком с высшим образованием. Но он не справился, её вернули назад на работу, а уж потом она сама подготовила себе смену. Зинаида Ивановна чётко и аккуратно вела все дела. Дебет с кредитом у неё до копеечки сходились, возила годовые отчёты в Оренбург и чётко всё сдавала. Работала честно, богатств не нажила. Накопила только денег внуку на машину. Когда в девяностые годы началась перестройка, и пошёл мухлёж с деньгами на счетах, Зина говорила: «Мы задержим на несколько дней зарплату, в банке нарастёт сумма, всё снимаем – зарплату раздаём и почтальонам – премии». Зина до сих пор ежемесячно получает пособие около трёхсот рублей, немного, но приятно, что не забывают.

Так вот, Зина встретила женатого человека, у которого не было детей. Мечталось ему, во что бы то ни стало сделаться отцом, вот и приглядел себе степенную девушку при деле. Зина и Степан полюбились друг другу, он развёлся с первой женой и посватался к Зине. Крёстная, кроткая крёстная, объявила войну: ни за что! Умницу, красавицу, ненаглядную Зиночку, которую уже ценили на работе отдать за мужика, старше её на десять лет, разведенного! Нет, нет и нет! И спрятала паспорт. Зинаида, тоже Евина внучка, нашла тот злополучный документ, и они со Степаном спокойно тайком расписались. Родителей поставили перед фактом. Ну что уж тут делать? – Играть свадьбу. Когда «продавали» невесту, за стол со скалкой посадили Галю (мы уже жили с Анной Тимофеевной), было ей девять-десять лет. Она, как её научили, громко и смело требовала выкуп (что-то рублей пять), что ей и выдали на потеху всей компании. Степан спокойный; лицо благообразное, чистое, приятное; собою высокий, широкоплечий, статный. Ко двору подали белую лошадь с дугой, украшенной бумажными цветами и колокольчиком. Жених и невеста сели в нарядные маленькие сани на двоих и поехали по городу кататься. Степан увёл Зину со двора в свой дом. Дом был на слободке, окнами на улицу. В том же дворе стоял ещё дом – сестры Степана с семьёй (у сестры был ребёнок-инвалид; в комнатах чистота, выбитые белоснежные занавесочки; а мальчик не ходил, ничего не понимал, только кушал и ходил «под себя»; впоследствии, его сдали в дом инвалида, где он и скончался). Во дворе ещё стояла небольшая келья. В ней жил отец Степана, высокий благообразный седой старик, старовер. Он молился день и ночь. Дочь и сноха Зина носили ему горячую еду.

Некоторое время я нянчилась с их дочерью Олей. У Зины на руках появилась экзема. Надо стряпать, с ребёнка стирать, а у неё все руки в болячках. Зина надевала резиновые перчатки и всё делала. От резины раны делались ещё больше. Долго она мучилась. Потом её какая-то женщина вылечила. Было мне лет восемнадцать, приехала я на каникулы из Сызрани, тоже нянчилась, а Зина подарила мне свой пуховый платок. Хоть и ношеный, но имевший вид. Я его с благодарностью носила долго, даже в Якутии, куда нас с подружкой направили молодыми учительницами. Зина, и Катя так же как крёстная, всё время старались одарить. Хоть последнее, но отдать. Помню Ольгу Степановну (ей примерно года три) на подоконнике в кухне у крёстной: сидит девочка, вся зарёваная, смотрит через засиженное мухами окно во двор, где гуляют курочки, хрюкает поросёночек от удовольствия свободной жизни. А Оля всё плачет, плачет и плачет. Может быть, предчувствует свою неласковую, холодноватую будущую жизнь. Между Степаном и Зинаидой начались ссоры. Он начал выпивать, устраивать разборки по пьяной лавочке. Был он столяром-краснодеревщиком, зарабатывал неплохо. Выезжал в командировки, а ,возвращаясь домой, устраивал сцены. Как пьянка – так в семье скандалы, слёзы. Ребёнок стал свидетелем частых семейных разладов. Зина обратилась в милицию раз, другой. А на следующий раз его арестовали и осудили на принудительное лечение на два года. Оттуда он писал ругательные письма, ревновал Зину к постояльцам-студентам, которых она пускала на квартиру из-за денег. Когда Степан вернулся, вместе уже жить не стали. Он обвинял жену и простить её не мог. Они продали свой прекрасный дом с парадным крыльцом, верандой, каретником, садом и деньги поделили. Зина прикупила часть дома в два окна на улице Чапаевской, потом ещё одну часть угловую, с отдельным входом и получилась половина особняка в их владении. Все работы по ремонту и благоустройству жилища делал Степан для своей единственной любимой дочки, которая впоследствии стала там полной хозяйкой. Зина после развода несколько раз выходила замуж, но неудачно, жила у мужей. Сейчас – с Василием Константиновичем – на станции, в двухкомнатной квартире. Степан сошёлся с одной вдовой, у которой на станции была однокомнатная квартира. После её смерти эта квартира почему-то стала собственностью Степана, хотя у вдовы были свои дети и внуки. Степан умер от рака. Ольга Степановна ездила ухаживать за отцом и стала наследницей квартиры. Деньги эти она израсходовала в 2007 году на реконструкцию жилища. А , возможно, Ольге досталась просто часть наследства. Во внешности Ольги Степановны больше от отца, чем от матери. В ней чувствуется порода: крупная, высокая, красиво очерченный рот, яркие губы, приветливый взгляд. Сдержанная, серьёзная. Вышла замуж за бугурусланского парня, окончившего нефтяной техникум, Прокудина Александра. Родили они двух парней, Диму и Игоря, но почти не живут вместе: он на севере, она – дома. Дети выросли с Ольгой, обосновались тоже в Бугуруслане, а Александр приезжает в гости и строит двухэтажный дом на «поле чудес». ДОМ АНИСИМОВЫХ. Прощаясь с семьёй моей любимой крёстной, не могу сказать об их доме. Теперь его уже нет. Новые хозяева его снесли и поставили своё строение с мезонином

–какую-то большую хламиду, безвкусную, закрытую от людей высоченным железным забором. Но место осталось то же… Память подаёт одну картину за другой. Посреди двора была ложбинка, по которой ручьи бежали к Турханке. Речка весной так разливалась, что затапливала даже окрестные улицы. Бывало, что вода подходила прямо воротам Анисимовых и тогда грязь на улице стояла непролазная. Во дворе тоже грязи было достаточно. Она тащилась за ногами в кухню. Дом перестраивали и он обретал новый вид. О старом доме я уже писала, когда рассказывала о Кате и о Петре Ивановиче. Он стоял на улице лицом боковой частью. Когда умерла моя мать, в 1949 году, дом ещё был старый (каша манная из печки). Все окна в доме, кроме одного или двух кухонных боковых, выходили на Турханку. Как заходишь, кухня: направо – печь, закуток, прямо – стол под окнами ,и налево – дверь. У той двери была ручка, она мне очень запомнилась: блестящая, медная. Кухня моего внимания не задерживала, я сразу шла в переднюю, потому что там протекала вся жизнь. Направо – комод под вязаной скатертью с зеркалом на стене (Катя красит брови), дальше шли окна, целый ряд, штуки четыре. Окна были низкие, видимо просевшие. Даже мне, маленькой, они были низкие. На противоположной стене – ковёр (что-то на нём было намалёвано), кровать, и меня принимавшая, клопы, конечно. В углу, противоположном от входа, стояла голландская круглая печь – обогревательница и кормилица. Как там всё делалось, я не помню, только помню, что голландка давала жизнь. Что-то там шипело, шкварилось, прело, чего-то и мне доставалось. Где вся семья умещалась, где все спали, не знаю, не помню, только народу было: дядя Ваня, тётя Васёна, Катя (если в разводе), Зина – невеста, я, Пётр Иванович – парень, (если не в отлучке), Дмитрий Иванович – в рядах Советской Армии. Всё равно, человек пять-шесть обреталось. А теперь самое главное в старом доме – запах дыма! Грибоедов писал: «и дым Отечества нам сладок и приятен». Как это по-русски! Дым сопровождал всё детство. У крёстной дома всегда пахло дымом. Вкусно и уютно. Когда была в гостях у тети Шуры, отцовой родной сестры, (я была совсем ещё сопливая, может года три было, потому что почти ничего не помню) то впервые вдохнула в себя дым от бани, топившейся по-чёрному. Баня стояла на пригорке, к ней вела тропинка от речки. Тётя Шура таскала воду, а я смотрела во все глаза, вдыхала запах кустов и дыма. Никогда не забуду запах дыма и молочной затирухи на берегу пруда в деревне Ручеёк в гостях у другой Васёны, тоже староверки, матери Анны Сафроновны, жены Пети Большого! Запах дыма из русской печки в Давыдовке. Огонь вымахивает из-под чугуна – один запах, треск дров. Угли раздвинуты, начинают покрываться пеплом – время ставить пирог в подпечке – другой запах. Баню растапливаешь, дым едкий, им давишься, в носоглотке горько, потом голова начинает болеть. Дым уличных костров, осенью и весной… Песня есть «Листья жгут». Дым при жарке шашлыка… Старый дом сломали и поставили новый с флигелем, два окна – на улицу, два – во двор. В нём уже дымом не пахло: подведён был газ в голландку, в плиту, а в сенях тоже стояла газовая плита для летних хлопот. Расположение комнат было иное. Входишь – просторные сени, тут варили еду летом и тут же обедали. Мухи, конечно. Их гоняли полотенцами, но толку мало. Дальше направо – дверь в зимнюю кухню. Входишь – налево, русская печь, которой не пользовались, кроме дяди Вани, которому она служила кроватью. Направо – посудный шкаф, в котором хранилось что-нибудь вкусненькое и немудрящая крёстнина посуда: несколько тарелок, моющиеся только изнутри, вилки, ложки, мутные стаканы. Рядом со шкафом справа – окно, ведущее во двор и стол около окна, за которым обедали зимой, иногда летом. В углу – сундук, а дальше дверь из двух половинок в зал и плита с конфорками – изобретение советских людей, кормившее и согревавшее не одно поколение: в зал выходит тёплая сплошная стена, а со стороны кухни – топка, и – пожалуйста, стряпай на плите. Не ленись затапливать, да задвижку открывать. Входишь в зал (там всегда было прохладно, и летом, и зимой). Справа – крёстнина кровать, над кроватью портрет моей матери в рамке, густо засиженной мухами. Слева – тоже кровать, но за перегородкой и у голландки, за занавеской. Напротив входа – тот же самый комод, над ним то же самое старое-престарое зеркало. Комод накрыт всё той же вязаной скатертью. В двух верхних ящиках – фотографии и какая-нибудь ерунда. В длинных ящиках – бельё, одежда и какие-нибудь полотенца, дешёвые отрезы, которые крёстная доставала и дарила. Был и шифоньер в углу, пустой или какое-нибудь старое барахло в нём висело. Ни у дяди Вани, ни у тёти Васёны никогда никакой хорошей одежды не было. Дочери старались одеваться хорошо. А крёстная даже не помышляла об этом. В новом доме тоже были запахи. Свои, специфические…