Свет за облаками (сборник)
- -
- 100%
- +
Иветта вспомнила, что похожие слова говорил им и Горец перед тем как показать маленьких людей. Сердце её сжалось от неизведанной ранее сладкой боли, когда она вспомнила об этом видении. Конечно, она мало что поняла тогда. Всё увиденное показалось ей таким странным и непонятным, и вопросов было больше, чем ответов. Но она чувствовала – что‑то очень важное должно произойти в её жизни. Какая‑то новая любовь уже начала проклёвываться в душе. Может быть, эта любовь сможет вознести Иветту к неведомым ранее высотам?
– Но что мы можем сделать? Как нам жить, чтобы в нашей жизни появился Смысл? – вскричала Иветта, надеясь от этого кажущегося таким умным человека получить ответы на мучающие её вопросы.
– Посвятите себя науке или искусству, защищайте окружающую среду или боритесь за права человека, занимайтесь общественно‑политической деятельностью или благотворительностью! – уверенно говорил Проповедник. – Да мало ли полезных и нужных занятий, на которые стоит потратить свою жизнь. Я вот, например, занимаюсь просветительством тех, кто прозябает во тьме неведения. Поэтому по праву могу называться Человеком с большой буквы, чего и вам желаю.
– Расскажи нам, пожалуйста, про все эти занятия! – попросил Адамис. Ему было очень интересно узнать, что же надо такое сделать, чтобы называться Человеком с большой буквы.
Проповедник задумался, подперев рукой свою большую умную голову с редкими прядями волос.
– Всё это – проявления человеческой культуры. Поэтому в первую очередь вы должны понять, что такое культура и для чего она нужна, – рассудил он. – Без преувеличения могу сказать, что бескультурный человек – это и не человек вовсе.
– Почему же нам так нужна культура, чтобы быть людьми? – удивилась Иветта.
– Культура создаёт как бы вторичный мир, вторичную реальность, – слегка покачиваясь взад‑вперёд, рассказывал Проповедник. – Это искусственная система символов, с помощью которой мы очеловечиваем тот мир, в котором живём. Через призму культуры мы познаём этот мир и себя самих, она помогает нам находить общий язык с другими людьми.
– Я не понимаю, зачем нам нужна вторичная реальность и искусственная система символов, чтобы познавать мир? Ведь можно это делать непосредственно, не прибегая к помощи культуры! – возразил Адамис.
– Боюсь, что для вас это уже невозможно, – вынес свой вердикт Проповедник. – Разве вы не заметили, что мир стал чужим, далёким и даже враждебным? Он отторгает вас от себя, вы больше не являетесь с ним одним целым, а следовательно не можете познавать его непосредственно. Вам остаётся лишь одно – создать некую внешнюю надстройку, некий инструмент, с помощью которого можно будет сформировать новые отношения с миром. Эта надстройка или инструмент и называется культурой.
– Но не разъединит ли культура нас с миром ещё больше? – заволновалась Иветта. Ей было горько думать, что мир, который она всё ещё любила, стал чужим и даже враждебным. Неужели это навсегда? Неужели ничего уже нельзя изменить? Где‑то на краю сознания она понимала, что по большей части сама виновата в этом разрыве, но упорно не желала этого признавать и поэтому перекладывала свою вину то на обстоятельства, то на неизвестного ей судьботворца, то даже на Адамиса.
– Разъединит ли культура вас с миром или, наоборот, сплотит – зависит от вас самих, – ответил Проповедник на вопрос Иветты. – В любом случае вы не будете чувствовать себя обездоленными, лишёнными чего‑то жизненно важного. У вас будет, чем заполнить ту пустоту, что образовалась сейчас в ваших душах. Поверьте, это очень увлекательно – участвовать в основании новой культуры!
Адамиса поразила проницательность Проповедника. Он наконец осознал, чтом так мучило его последнее время – ощущение пустоты в душе, которую он ничем не мог заполнить. Может быть, Проповедник прав, и культура не такая уж бесполезная вещь, как ему показалось сначала? Из слов этого человека Адамис понял, что культура – это что‑то вроде костылей, которые помогают хромому человеку ходить. Он вспомнил, как однажды в Магазине Иветта углядела какие‑то странные палки и спросила у Лавочницы, что это такое. Та объяснила, как могла, их предназначение. Тогда Адамису показалось в высшей степени странным, как может человек разучиться ходить самостоятельно, без специальных подпорок. Но сейчас он вдруг почувствовал себя таким человеком. Конечно, его тело всё ещё могло само передвигаться по земле, а вот душа… Душа как будто стала хромой и нуждалась в костылях. Лишь бы всё, о чём говорит Проповедник, было временной мерой и когда‑нибудь их души снова научились ходить самостоятельно!
– Но друг друга мы уж точно можем познавать без всякой культуры! – уверенно заявила Иветта.
– Ошибаетесь, братья и сёстры! Поразмыслите, и вы поймёте, как трудно вам порой понять другого. Культура поможет вам навести мосты между вашими разошедшимися душами.
Адамису с Иветтой стыдно было посмотреть друг другу в глаза. То, что сказал Проповедник, было горькой правдой. Куда делось их былое единство, когда они без слов понимали друг друга? Раньше они были одним целым, чувствовали все порывы души другого. Их сердца часто вели безмолвные беседы, когда уста молчали. Для них не существовало расстояния и времени. Но постепенно и как‑то незаметно для обоих каждый начал скрывать свою душу от другого, и теперь, хотя былая любовь между ними ещё не умерла, их единство было разрушено.
– Кроме того, вы не только утратили связь с миром и друг с другом, но и стали до некоторой степени чуждыми самим себе, – продолжал Проповедник. – Раскол произошёл и в вас самих – это раскол душевного чувства и ума. Если вы внимательно понаблюдаете за собой, то поймёте, о чём я вам говорю. Разве всегда чувства и разум действуют согласно в вашей душе? Поэтому и тут вам без культуры никак не обойтись. Она вам просто необходима теперь для самопознания.
Адамис опять почувствовал, что Проповедник прав. В нём самом, действительно, уже нет той целостности, которую он ощущал раньше. Как будто какие‑то части его души стали расходиться в разные стороны, и он никак не мог удержать их вместе. Значит, культура способна вновь склеить их воедино?
– Культура, конечно, не может полностью скрепить ум и сердце, – как будто отвечая на безмолвный вопрос Адамиса, проговорил Проповедник, – но она может в какой‑то степени компенсировать этот разрыв, сделать его менее болезненным.
– Похоже, ты прав, и нам действительно не обойтись без культуры, – признал Адамис. – С чего ты посоветуешь нам начать?
– Если вы хотите познавать этот мир, братья и сёстры, советую вам освоить науку. Ею занимались многие великие люди. Путь рассудочного познания медленный, но верный, – проговорил Проповедник.
– Расскажи, что такое наука! – попросила Иветта.
– Наука – это деятельность, направленная на изучение окружающего нас мира.
– Значит, мы уже занимаемся наукой, ведь мы постоянно исследуем и изучаем наш мир! – обрадовался Адамис.
– Какая же это наука! – возмутился Проповедник такому вопиющему невежеству своих слушателей. – Ваши наблюдения субъективны. Наука же имеет дело с объективными фактами, то есть с такими фактами, которые можно проверить. Она анализирует, систематизирует и обобщает эти факты и на их основе строит теории, объясняющие вещи и явления окружающего мира. Наука как бы раскладывает мир по полочкам, препарирует его, чтобы докопаться до основ всего сущего.
– Что означает «препарировать»? – спросила Иветта.
– Препарировать – значит расчленять, дробить что‑то на мелкие части.
– Мне жалко дробить этот мир, ведь он такой красивый! – воскликнула Иветта.
– Но без этого, братья и сёстры, вам никогда не узнать причин всех вещей, – объяснил Проповедник.
– Это моя мечта – узнать причины всех вещей! – страстно проговорил Адамис. – Расскажи поподробней, как наука это делает? Я давно хочу понять, почему, например, существуют деревья?
– Для этого в первую очередь нам надо свалить одно дерево, распилить его на части и посмотреть, что у него внутри, – объяснил Человек с большой буквы.
– Какой ужас! Ведь тогда оно уже перестанет существовать, мы уничтожим его! – в негодовании вскричала Иветта.
– Для науки это не важно, братья и сёстры, деревьев ведь много. Зато мы узнаем, как они устроены, – спокойно возразил ей Проповедник.
– Не проще ли спросить у самого дерева, как оно устроено? Иногда я сажусь рядом с каким‑нибудь деревом, как бы сливаюсь с ним воедино, и оно раскрывает мне свои секреты, – сказала Иветта, вспоминая, как в первый раз сроднилась своей душой с душою дерева. Это было так захватывающе прекрасно! – Но для этого надо обязательно полюбить это дерево, – продолжила она задумчиво. – А иначе оно никогда тебе ничего не расскажет.
– В науке нет места чувствам! – строго осадил Иветту Проповедник. – Полученное таким образом, твоё знание не будет научным. Ведь оно непроверяемо. Наукой не доказано, что деревья могут раскрывать кому‑то свои секреты. Может, это всего лишь плод твоего воображения. Если бы это можно было зафиксировать с помощью какого‑нибудь прибора, тогда другое дело!
– Моя душа зафиксировала этот опыт, и я могу поделиться им с другими, например, с Адамисом, – возразила Иветта.
– Наличие души вообще не доказано наукой. Её ведь нельзя расчленить и узнать, что у неё внутри. Её невозможно даже увидеть, потрогать или исследовать с помощью приборов, – растолковывал им Проповедник.
– Но мы видим души друг друга! – не отступала Иветта.
– Вы в этом уверены?
Адамис с Иветтой смутились. Они давно уже не видели душ друг друга. И теперь, попытавшись вернуть былое зрение, они потерпели неудачу.
Проповедник возликовал:
– Вот видите, душу нельзя увидеть, когда вам этого захочется, значит её нельзя сделать предметом научного исследования! Поэтому для науки её не существует.
– Но я знаю, что у меня есть душа. Я чувствую её! И для меня очень важно, что она существует! – заволновалась Иветта. Ей совсем не хотелось признавать отсутствие души у себя или Адамиса.
– Ещё раз повторяю, братья и сёстры, – терпеливо растолковывал Проповедник, – в науке нет места чувству. Она предельно рационалистична.
– Допустим, расчленив дерево, с помощью науки мы поймём, как оно устроено, – вернулся к предыдущей теме беседы Адамис. – Но может ли ваша наука дать ответ, для чего существует это самое дерево? Каково его предназначение и цель в этом мире?
– Боюсь, что пока это знание науке недоступно, – признал Проповедник.
– А ты говоришь, что наука позволяет узнать причины всего! Какой смысл ею заниматься, если она в лучшем случае даёт ответ на вопрос «как» и не даёт ответы на вопросы «почему» и «зачем»! – разочарованно проговорил Адамис.
– Знать, «как», – это уже очень много, братья и сёстры! Возможно, со временем наука сможет ответить и на вопрос: почему и для чего существует этот мир? Всё ещё впереди.
– Вряд ли ей это под силу, – усомнился Адамис. – Даже если она сможет расчленить весь мир на кусочки!
– Вы ещё слишком неопытны и наивны, чтобы узреть всё величие науки, – подняв свой перст к небу, произнёс Проповедник. – Но ничего, у вас ещё всё впереди. Поверьте мне, братья и сёстры, когда‑нибудь, когда вы устанете от ощущения неопределённости и непредсказуемости этого мира, вы сами обратите свои взоры к науке и другим формам культуры. Всё это только лишь вопрос времени. – Сказав это, он погрузился в какие‑то свои мысли, словно и вовсе забыв об их присутствии.
Адамис с Иветтой постояли немного, ожидая продолжения речи, но поняв, что ничего не дождутся, тихонько ушли с поляны, где возвышалась Кафедра со стоящим на ней странным существом в длиннополой чёрной одежде. Мир вновь засверкал для них своими красками, и влюблённые на время забыли о существовании чёрного цвета.
Глава шестаяНеверность
Однажды Иветта ни с того ни с сего завела необычный разговор.
– Скажи, Адамис, я красивая? – спросила она.
Прежде чем ответить на её вопрос, Адамис внимательно оглядел свою возлюбленную. Она предстала пред ним, наряженная в какие‑то чудныме тряпки, очевидно, купленные без него у Лавочницы. Тряпки эти были на редкость непрактичные – все в разрезах, полупрозрачные и едва прикрывающие тело Иветты, – так что вряд ли были способны защитить от холода. Зачем она только их на себя напялила? А лицо его любимой было раскрашено почти так же, как у Лавочницы. Неестественно алые губы, подведённые чем‑то чёрным глаза – всё это вызывало отвращение и брезгливость, и Адамису захотелось заставить Иветту тотчас же смыть с себя всю эту гадость. Но он сдержал себя, понимая, что она не просто так всё это с собой сделала, и он смертельно обидит её, если критически отзовётся о её перевоплощении.
– Конечно, ты красивая, Иветта, почему ты об этом спрашиваешь? – Адамис покраснел и отвёл глаза. Наряд Иветты начал странным образом действовать на него – в душе, несмотря на брезгливость, вновь начал загораться огонь телесной страсти. Ему стало стыдно и неприятно от того, что он вновь видит в Иветте одну только плоть.
– Отчего же ты тогда не хочешь смотреть на меня? Неужели я тебе противна? – заметив странную реакцию возлюбленного, допытывалась Иветта.
– Для меня ты самая красивая женщина в этом мире! – честно ответил он, в очередной раз справившись с желанием.
– Да я ведь в этом мире одна‑единственная женщина и есть! В этом‑то и заключается проблема. Откуда ты знаешь, что я красивая, если тебе не с кем меня сравнить? – почти закричала Иветта.
– Ну, я просто знаю и всё. Я ведь люблю тебя, Иветта!
– Вот именно! Ты меня любишь, а значит необъективен.
– Что же ты тогда от меня хочешь? – Адамис непонимающе уставился на подругу.
– Да я и сама не знаю! – плаксиво‑раздражённым голосом ответила она и отвернулась.
В последнее время Иветта всё чаще стала обращать внимание на своё тело. Горец говорил, что тело надо изучать так же, как и душу, что это такое же самопознание, а значит в этом ничего плохого нет. С того раза, когда влюблённые впервые познали свои тела, у них больше не было телесной близости. Адамис почему‑то не хотел повторения этого опыта, а Иветта не настаивала, но в душе мучилась от сомнений и противоречивых чувств. Ей казалось, что всё дело в ней – что она недостаточно хороша для Адамиса. Порой, когда он не видел её, она подолгу изучала собственное тело и даже купила у Лавочницы зеркало, чтобы можно было рассмотреть себя со стороны. От изучения тела в ней зародилось стремление быть желанной и привлекательной для Адамиса. Но как этого достичь, она не знала. По совету Лавочницы Иветта надела не себя эту неудобную одежду и размалевала лицо, но, похоже, всё это не впечатлило Адамиса. Он по‑прежнему избегает телесных контактов с ней. Неужели она совсем ему не нравится? Или он просто стыдится своих чувств к ней? Но как бы всё‑таки узнать про себя правду?
Иветта решила одна пойти к Горцу и спросить у него совета. Похоже было, что он неплохо разбирается во всём, что касается телесной любви и красоты.
– Вах, красавица, какой приятный сюрприз! – Горец как всегда был приветлив и весел.
– Почему ты называешь меня красавицей? Я действительно красива? – придирчиво спросила Иветта.
Горец рассмеялся гортанным смехом. Но вдруг глаза его затуманились, и в них отразилась какая‑то вечная неизбывная печаль.
– О, ты прекрасна, дочь земли, как ты прекрасна! – нараспев проговорил он, словно вспоминая что‑то давно забытое. – Глаза твои словно озёра синие, скрытые под сенью плакучих ив. Волосы твои – бурлящие водопады, низвергающиеся с горных вершин, зубы твои – белые водяные лилии, устилающие гладь лесных прудов. Подобны алой заре губы твои, и уста твои манят путника, словно колодец среди пустыни. Как половинки спелого граната – щёки твои, и стан твой тоньше копытца молодой серны. О Иветта, прекраснейшая из женщин, – дочь и матерь, невеста и жена!..
Иветта замерла, внимая этим странным и немного непонятным словам. Она и не знала, что Горец способен говорить так красиво и возвышенно, а может быть, говорил вовсе и не он? Ей почудилось, будто слова эти предназначены не ей, а какой‑то другой женщине, или ей, но иной – той, которой она была когда‑то, или той, которой она должна стать. Древней неразгаданной тайной дышали эти слова, унося Иветту за грань этого мира.
Но тут Горец словно очнулся и вновь превратился в задорного и хитрого продавца вин.
– Любой джигит, что на ногах стоит, от чар твоих, Иветта, не устоит! – закончил он совсем уже на другой ноте.
– Почему Адамис никогда не говорит мне таких слов? Мне было бы приятно услышать их из его уст, – тихо сказала Иветта.
– Вай‑вай, не грусти, красавица! Однажды Адамис увидит в тебе женщину, поверь мне.
– Но как это возможно, если Адамис всеми силами сопротивляется этому?
– Испей вина из кубка ты любви, с другим мужчиной счастье обрети!
– Как же так? – растерялась Иветта. – Ведь я люблю одного Адамиса, мне никто другой не нужен!
– Чтоб женщину в себе тебе найти, увидеть надо страсть в глазах мужчин! Тогда и Адамис тебя узрит, и отношенья это оживит! – сказал Горец.
– Но я не хочу обманывать Адамиса! – вскричала Иветта.
– Какой обман, послушай? Коль не обмолвишься сама о том, что было, то не обманешь ты любимого мужчину.
Увидев сомненье в глазах Иветты, Горец продолжил свои уговоры:
– Всё будет происходить не по‑настоящему, красавица, а значит обмана в этом не будет! Игра всего лишь это, или сон, к реальности ведь не имеет отношенья он. Зато потом ты будешь точно знать, как разбудить огонь в любых сердцах!
Иветте очень хотелось почувствовать себя настоящей женщиной. Действительно, что плохого в том, чтобы немножко поэкспериментировать и пообщаться с другим мужчиной? Она абсолютно уверена в своих чувствах к любимому, и никто не заставит её зайти слишком далеко в отношениях с кем‑то другим. Это будет просто невинная игра! Потом она, конечно, всё расскажет Адамису, и они вместе посмеются над этим приключением. Адамис будет счастлив рядом с ней, все его сомнения и тревоги улетучатся, и ничто больше не омрачит их жизнь!
В качестве оплаты Горец потребовал рассказать о том, что она испытывала, когда Адамис впервые познал её. Сгорая от стыда, Иветта поведала продавцу вин все подробности того случая. И опять она почувствовала, как будто её любви к Адамису стало чуточку меньше, чем было раньше, как будто она отдала её в обмен на вино Горца. «Это в последний раз! – пообещала себе Иветта. – Больше я никогда не обращусь к нему за помощью».
* * *
Чудесный напиток подействовал тотчас же. Иветта не успела даже вскрикнуть, как потеряла сознание и упала на землю. Очнувшись, она поняла, что находится совсем в другом месте. Тут было много света и цветов, звучала нежная музыка и всюду за маленькими столиками парами сидели мужчины и женщины в красивых ярких нарядах.
Иветта тоже сидела за таким же столиком, и на ней было длинное облегающее платье цвета чайной розы, а шею украшало ожерелье из бледно‑розовых камушков. Густые волосы цвета мёда были собраны на затылке в тугой узел, подчёркивающий правильный овал её лица. Рядом с нею сидел черноволосый молодой мужчина в безукоризненном смокинге и белой крахмальной сорочке. Она смутно помнила, что зовут его, кажется, Аполлонием, и они познакомились пару дней назад, когда столкнулись в вестибюле отеля, куда она приехала провести свой небольшой отпуск.
– Простите меня, мадемуазель, за мою дерзость – за то, что я осмелился нарушить ваше одиночество, – говорил мужчина. – Но у меня есть оправдание – увидев вас впервые, я был так поражён вашей красотой, что вот уже два дня не могу ни есть, ни пить, ни спать. Мысли мои всё время возвращаются к нашей встрече. Когда я заметил вас сегодня в ресторане, то был не в силах побороть себя, и решился, невзирая на явное нарушение правил приличия, предложить вам свою скромную компанию.
Аполлоний был молод и красив, его большие оленьи глаза с томной поволокой смотрели так умоляюще, а голос был такой бархатистый и чарующий, что Иветте не захотелось прогонять их обладателя. Почему бы не провести вечер в компании этого милого молодого человека, раз уж он так домогается её общества? Ведь ей всё равно нечего делать сегодня, и этот ужин ни к чему её не обяжет. В глубине сознания промелькнула мысль, что ей по какой‑то причине не стомит этого делать, что кто‑то другой, любимый и очень дорогой, где‑то далеко ждёт её, но Иветта отогнала эту мысль, как назойливого комара. Ей не помешает маленькое невинное приключение на отдыхе, а после она забудет дерзкого юношу навсегда.
Аполлоний тем временем рассыпамлся в самых изысканных комплиментах, всё больше и больше усыпляя бдительность Иветты. Наконец подали ужин и бутылку сухого красного вина. Вино, аромат экзотических южных цветов и плавная речь Аполлония постепенно туманили сознание Иветты, разжигая в ней чувственность и заставляя забыть обо всём на свете. Вот уже рука Аполлония накрыла её руку. По телу Иветты пробежала сладостная дрожь.
Молодой человек пригласил её на танец, и они закружились в медленном вальсе. Аполлоний обнимал Иветту за талию и шептал в ушко какие‑то нежные слова, а она смеялась и играла с ним, то раззадоривая его пыл многообещающими намёками, а то превращаясь вдруг в неприступную и холодную как лёд недотрогу. Она вела себя так легко и естественно, как будто всю свою жизнь только тем и занималась, что флиртовала с разными мужчинами. Всё получалось само собой, и Иветта всей душой наслаждалась атмосферой праздника и упивалась вниманием обаятельного юноши.
Разгорячённые танцем и романтической игрой, они вышли на террасу, чтобы немного освежиться. Вокруг не было ни души, воздух был напоён запахами южной ночи, солёного моря и сладким благоуханием обвивающих перила террасы роз. Юноша властно притянул её к себе, и его губы стали медленно приближаться к её губам. У Иветты не было ни сил, ни желания сопротивляться…
* * *
Она проснулась одна на поляне Горца. На губах всё ещё горел поцелуй Аполлония, а сердце готово было выпрыгнуть из груди от обуревавших её эмоций. С этим мужчиной она впервые почувствовала себя желанной и любимой, и ей страстно хотелось немедленно повторить этот опыт, вернуть те чудесные мгновения, которые она пережила. Но ко всему этому примешивались жгучий стыд и чувство вины. Иветте казалось, что своим поступком она предала Адамиса, и теперь навеки потеряла его. Ощущение непоправимости утраты, боль от того, что нельзя вернуть прошлое, отрезвили её. В душу закрались сомнения: любил ли её Аполлоний, или ей только так показалось из‑за того, что он говорил ей красивые слова и нежно смотрел на неё? Какая‑то фальшь и пошлость сквозили во всём, что он делал, – теперь она поняла это. Как она могла поверить ему и подпасть под его чары?
Что она теперь скажет Адамису, как посмотрит в его любящие и честные глаза? Она должна немедленно всё ему рассказать! Может быть, он простит её и тем смоет с неё вину за этот проступок?
Но тут внутри Иветты зазвучал вкрадчивый убеждающий голос, чем‑то похожий на голос Горца. Он говорил ей: «Зачем ты мучаешь себя из‑за какого‑то пустяка? Ведь всё это происходило не по‑настоящему и не может иметь никаких последствий в реальном мире. Аполлоний – всего лишь плод твоей фантазии, воплотившаяся мечта, ты не относилась к нему серьёзно. Да и Адамис виноват во всём не меньше тебя. Ведь он сам толкнул тебя на этот поступок своей холодностью и тем, что уделял тебе недостаточно внимания. Значит, тебе не в чем себя винить. В конце концов, ты пошла на это ради его блага и счастья! Рассказав Адамису про своё приключение, ты только расстроишь его и навеки разрушишь ваши отношения. Для него же лучше будет, если ты сделаешь вид, что ничего не произошло. Зато теперь ты приобрела бесценный опыт, почувствовала себя настоящей женщиной и сможешь подарить любимому больше счастья, доставить ему истинное наслаждение. Разве тебе не этого хотелось?»
Иветте нравилось слушать этот голос, который успокаивал её совесть и заставлял смотреть на свой поступок совсем с иной точки зрения. Оказывается, она чуть ли не героиня, пожертвовавшая собой ради любимого. Думать так было приятно, и она решила пока ничего не рассказывать Адамису.
* * *
Адамис смотрел на свою Иветту и ему казалось, что рядом с ним находится какая‑то чужая, совсем не знакомая ему женщина. Внешне вроде бы ничего в ней не изменилось, но глаза её стали тусклыми и безжизненными. Она была скорее похожа на заводную куклу из Магазина Лавочницы, чем на живого человека. Иветта вела себя как прежде, весело болтала и смеялась, а от неё при этом веяло невыносимой искусственностью и фальшью. Адамису стало страшно, и он поспешил под каким‑то пустяковым предлогом уйти подальше от этой незнакомки.