Остражка детДомАвец. Магия БлагоРодной

Глава пятая

Меры по перевоспитанию испортившегося ребенка были приняты

Дома, первым делом убедившись, что ни в шкафах, ни в холодильнике, ни на столе, ни даже под столом и кроватью не появилось никакой еды, Женька взялась за уроки. Отыскивая в рюкзаке нужную тетрадь, она, к своему ужасу уронила на пол дневник, и тот предательски открылся на пристыженных учительницей страницах. Но, к Женькиной радости, рядом в этот момент оказалась только прабабушка Александра, вечно жалующаяся на свое плохое зрение. Ну, пусть не вечно, но очень часто, настолько часто, что временами Женьке даже казалось, – во всех страданиях старушки каким-то образом виновата именно она. А иначе – почему прабабушкины сетования и причитания всегда покушались именно на ее уши?

Женька торопливо подняла дневник, и хотела было спрятать его назад в рюкзак, но отворившаяся входная дверь заставила ее замереть. Из-за двери показался папа.

– Папка! Мама! папка из черной дыры выбрался! – девочка бросилась навстречу отцу. Но прабабушка неожиданно схватила ее за руку и выхватила из нее дневник.

– Вот, возьми, Александр, полюбуйся, до чего твой ребенок докатился, без крепкой отцовской руки. Погляди, может, хоть образумишься.

Папа, подобно фокуснику, безошибочно отгадал загаданную прабабушкой страницу и, доказав помрачневшим взглядом, что от черной дыры он избавился не окончательно, потянулся к ремню.

Если бы к Женьке домой сейчас заглянула Ира, то она посоветовала бы подружке загадать желание, так как Женька стояла между двух людей с одинаковыми именами. И у Женьки, действительно было сейчас одно очень большое желание, – она желала, чтобы папин ремень так вцепился в его брюки, чтобы никакая сила не смогла вытащить этого злобного змея из их петель. Но, видимо, чуда с прабабушкиным зрением и чуда с появлением папы, на этот день было более чем достаточно, и сбыться Женькиному желанию, оказалось не суждено.

Каких-то пять секунд, и красные линии из дневника будто переползли на тело его хозяйки. Взвизгнув пару раз и разрыдавшись, Женька убежала в детскую, где, утопив лицо в большой подушке со скомканным наполнителем, представила себе довольный взгляд Нины Сергеевны.

– «Меры по перевоспитанию испортившегося ребенка были приняты», – мысленно отчиталась девочка перед учительницей. И ей, вдруг, подумалось, будто учительница написала в дневнике не простые слова, а сильное магическое заклинание, которое смогло сотворить то, чего не мог сделать ни детский голод, ни отцовская совесть. – «Может, она могущественная волшебница, которая просто работает под прикрытием?» – спросила Женька у самой себя. – «В следующий раз, когда соскучусь по папе, опять не выполню задание, прабабушка прочитает заклинание и папа появится», – загорелась в маленькой голове необычная идея. Но заклинание, отпечатавшееся на теле девочки, заставило ее тут же передумать. – «Нет, лучше подговорю Алешку – не выполнить», – закончила она мысль, и продолжила смачивать подушку соленой водой.

– Посмотрите, кто пришел, – вернув ремень на его место, папа прошел в зал и раскинул руки в стороны, ожидая, что дети бросятся ему в объятья. Но Даша, читающая в это время очередную толстую книгу, только отвернулась. Алешка встал по стойке смирно, не зная, что будет правильнее – бежать «к», или бежать «от». А малышки спрятались за подлокотник дивана, выдавая себя только непричесанными макушками.

– А ты нас тоже бить будешь? – немного погодя рискнул спросить Алешка.

– Что это за вопрос такой? – нахмурился папа. – Папка вас столько дней не видел, а вы как чужие себя ведете.

– Ну, уж нет, – не согласилась Даша, – чужих бы ты лупить не стал. – А Женьке вон прямо с порога влетело. Откуда же нам знать, что ты и нас не отлупишь? Сидел, наверное, у бабушки, ждал, пока наши провинности скопятся. И теперь разом всех воспитать решил. Умно, конечно, – раз в пару недель пришел, ремень достал – и отцовский долг выполнен.

– Даша, прекрати, – появившаяся в зале мама, остановила дочь, но сама подняла на мужа осуждающий взгляд. – Тебя что, мать прислала?

– Почему сразу, прислала? Просто попросила позвать вас всех к ней на ужин. Она ждет. Пирогов гору напекла.

– С чего это? – вместо того, чтобы обрадоваться, мама насторожилась.

– По внукам соскучилась, – неуверенно ответил папа. – Бабушка она им или нет?

– А ты сам-то как думаешь? – Светлана вытащила Нину из укрытия и, усадив ее на диван, бросила Даше детское платьице.

– Если проанализировать ее отношение к нам за последние пару лет, то она скорее – антибабушка, – сквозь зубы проговорила Даша, пытаясь вдеть в платье перевернувшуюся вверх ногами сестренку.

– Вот каким разговорам тебя твои книжки учат, – папа взял в руки книгу, недочитанную дочерью и, открыв окно, выбросил ее на балкон. – Чем такой грамоте учиться, лучше уж тебе безграмотной остаться.

– А книга-то тут причем?! – рассердилась Даша. – Мы не у книг, а у старших жизни учимся. Какой пример подадите, такими и вырастем.

– Вот именно! – Алеша скрутил руки на груди. – А с чем пирожки?

Папа хотел отразить удар Даши гневной речью, но вопрос сына вернул ему доброе расположение духа.

– С яйцами и зеленым луком.

– Ух ты, мои любимые!

– А мои не любимые, – донесся из детской сипловатый голос Женьки.

– А тебе их и не есть, – голос папы снова стал строгим. – Ты еще наказана. Посидишь дома и хорошенько подумаешь над своим поведением. Такого еще никогда не было, чтобы Островы учителям дерзили.

– Было, – девочка вынырнула из подушки и приросла к дверному косяку, – Алешка же дерзил.

– Тоже мне, сравнила – Алешка – пацан, а ни кисейная барышня.

– А я что – кисельная барышня? – Подумав про кисель, Женька сглотнула слюну и, оглядев себя, сделала вывод, что на кисель она не похожа. Разве что ослабшие ноги немного напоминали нечто подобное – но все ж таки, не кисель, а скорее, дрожащее желе. – И ни чуточки не кисельная. А значит, меня не надо было наказывать, и значит, я должна теперь тоже с вами идти.

– Ты что, со мной еще спорить будешь? – папа зачем-то подцепил большими пальцами рук опоясывающую его «змею».

– Я боюсь! – Женька опять начала всхлипывать и давиться плачем. – Я не хочу одна дома…. Я боюсь! Вы меня одну не оставите! Я хочу с вами. В черную дыру…, с вами хочу.

– Ты останешься не одна, а с бабушкой Сашей, – попыталась успокоить Женьку мама, с трудом переборовшая сопротивление крутящейся Инны, не желающей перемещаться из домашнего сарафана в брючки с кофтой.

– Но она же почти всегда спит, – под Женькины острые ноготки заползли осколки сухой краски, покрывающей косяк. – И я не знаю, живая она или нет. Она же не двигается, и так на скелет, когда лежит, похожа. Особенно, когда темнеет, – у нее же глаза, как дырки становятся. Я не хочу с ней оставаться. Я с вами пойду. Мама, скажи! ну, я же боюсь!

– Да, пусть с нами идет…, – робко предложила мама.

– Я свое слово сказал, и менять ничего не собираюсь, – не уступил папа.

– Но ты же видишь, что ребенок сильно нервничает.

– Что ты мне из ребенка девчонку трусливую делаешь?

– Так она и есть девочка, – мама тоже начала терять спокойствие.

– Тьфу ты, забыл, – папа щелкнул по так и не расстегнутой пряжке ремня.

– «Совсем память короткая стала, – подумала Женька, – наверное, короче дециметра даже. Только что, ведь, помнил, что я барышня. Наверное, у него теперь в памяти тоже черные дыры. А если он так совсем беспамятным станет, или даже безумным?».

– Почаще надо с детьми видеться! Удивительно, что вообще еще их имена и лица не забыл.

– Да, пока различаю как-то, – толи пошутил, толи вполне серьезно сказал папа. И, подхватив на руки одну из малышек, добавил: – Идемте уже. Бабушка не любит долго ждать.

– А Женька-то как? – мама взяла на руки вторую малышку.

– А Женька все так же.

– Что, боишься, что Женька опозорит тебе перед твоей мамой? Ты же привык перед ней по струночке ходить. А тут вдруг – такая невоспитанная дочь. Позорное пятно на сияющей репутации всего рода Островых! – съязвила мама.

– Вот видишь, до чего доводят твои выкрутасы, – папа метнул в Женьку взгляд, утопающий в черной дыре. – Если ты будешь ссорить меня с мамой, я….

– Что, ты? – мама встала между мужем дочерью.

Женька не знала, что собирается сделать с ней папа, если она продолжит свои выкрутасы. В общем-то, она не знала даже, что именно подразумевалось под этим странным словом. Вроде бы она ничего ниоткуда не выкручивала. Раньше, конечно, бывало, – к примеру, лампочки цветные из гирлянды однажды выкрутила – они для бус нужны были, чтобы маму порадовать. Однако, как итог – и гирлянда светиться почему-то перестала, и бусы светиться даже не подумали. Но девочку беспокоил не скрытый смысл папиных слов, – она очень боялась войны. Войны, которая могла вот-вот завязаться между родителями. Боялась многим больше, чем страшной участи – остаться дома наедине со спящей прабабушкой и ее провалившимися в темноту глазами.

– Не надо, не ссорьтесь, я буду…, буду отбывать наказание. Я виновата! – Осколки краски вонзились под Женькины ногти так глубоко, что частично поменяли цвет. – Я уже не хочу к бабушке. Я хочу остаться дома. Не надо, не ссорьтесь.

– И останешься! – громыхнул папа.

– И хватит ныть! Тебе уже восемь лет! – зачем-то прикрикнула мама. Как будто до восьми лет человеку плакать полагается, а в восемь эта способность должна куда-то исчезать. Но плачь, это же не молочный зуб, чтобы раз – и выпасть, или раз…, два…, три…, четыре…, – и выдернуть.

– Я не буду, не буду! – Наблюдая, как все самые близкие поворачиваются к ней спиной и двигаются к выходу, Женька захлебнулась рыданиями. Ей сейчас было так необходимо, чтобы кто-нибудь ее обнял, иначе, как казалось девочке, дрожь, разбивающая тело на мелкие частицы, могла просто разбросать ее молекулы во все стороны, подобно взрыву. Про то, что тело человека состоит из молекул, Женька, благодаря маминому интересу к научным журналам, знала уже давно. Мало того, она знала даже про атомы. Но, в данный момент, такие глубокие знания лишь вредили, заставляя несчастного ребенка воображать, как микроскопические непослушные существа, радуясь свободе, разбегаются по дому. Женька хоть и смутно, но понимала – случись такое, обратно атомы уже не собрать. Потому, чтобы хоть как-то сохранить свою целостность, она сама обхватила себя руками. – Я не буду…, не буду…, я не хочу…. Мама, я боюсь….

Глава шестая

Черная дыра и знакомство с Остражкой

Простояв в собственных объятьях не менее пяти минут, Женька с опаской посмотрела в сторону комнаты, где спала прабабушка – из комнаты не доносилось ни звука. Жужжащая тишина втолкнула девочку в детскую, и она заткнула уши углами подушки. Подушка, как ей и полагалось, в отличие от своей хозяйки, не умела ни говорить, ни выражать чувства. А будь иначе, она бы уже возопила: – «Хватит!» Потому, как не являлась ни морским дном, ни берегами, и ее предназначением было поддерживать уставшие головы, а не держать и хранить соленую воду.

Нарыдавшись до жжения в глазах и горле, Женька смяла невинную подушку при помощи кулаков и оперлась об нее спиной.

– Мама, – еле слышно выкашлянула девочка, подумав, – а, вдруг, ей все просто привиделось. Ведь не могло же быть так на самом деле, чтобы все ушли, а ее оставили. Чтобы даже мама не пожалела. Чтобы всем было все равно. Но мама, естественно, не отозвалась. – Значит, не хотите, чтобы я была с вами? Значит, не хотите быть со мной? Значит…, значит, не хотите и мой мел. А я вам его оставила, – Женька достала из кармана платья драгоценный мелок и поднесла его к губам. – Теперь я сама его съем! Сама! Вы все равно там…, в черной дыре пирожков наедитесь! У вас там целая куча пирожков. А у меня…, а у меня, зато, мел! И я сама его съем! Сама! Сама…, ма-ма…. Сама! – ее голос вырвался за пределы детской, и из прабабушкиной комнаты донеслось невнятное ворчание.

Открыв рот пошире, будто намереваясь проглотить мелок целиком, Женька прикрыла глаза. Но не успела она и начать приводить месть в исполнение, как ее что-то остановило. И этим чем-то была новая нежелательная встреча с желтоглазым существом. На этот раз существо подошло к Женьке так близко, что девочка почувствовала себя в его плену. Все ее тело будто оцепенело от страха. Почти слившись с кроватью воедино, она не могла пошевелить ни руками, ни ногами, даже пальцы – и те словно принадлежали кому-то другому.

– Я найду. Я обязательно найду, – простучало существо по барабану в Женькиной голове. Его теплое дыхание влетело в Женькины ноздри, а его взгляд проник в самые ее мысли. – Нельзя сворачивать с выбранного пути. Нельзя пятиться назад. Нельзя предавать свои надежды. Если я ищу, – значит, я найду. Я найду…. – стук в голове сменился протяжным воем, подобным завыванию ветра в трубе. И существо, напоследок обронив по несколько искр в Женькины глаза, прошло прямо сквозь нее и кровать, словно спускаясь по склону горы.

Девочка тряхнула головой, проверяя, способна ли она уже шевелиться и, открыв глаза, несколько мгновений наблюдала только за сверкающими бликами, так как помимо них больше ничего не видела. Но постепенно блики растворились, и Женька обнаружила, что все еще держит мелок перед лицом.

– Съем, сама съем, – сказала девочка вслух, пытаясь приободрить самую себя.

– «Нельзя», – прозвучало в ее голове.

– Вот возьму и съем. Пусть потом жалеют, что….

– «Нельзя», – прокатилось щекоткой от горла к сердцу.

– Ну и что? Вот возьму и… не съем…, – Женька скатилась с кровати и, разломив мелок на две части, один кусочек положила в мамин шкафчик. А другой вложила в Дашину книгу, между страниц, разделенных закладкой. При этом Женькин взгляд успел скользнуть по названию не начатой Дашей главы: «Ищи и ты найдешь» – гласило оно. Женьку передернуло. Она растерянно оглянулась по сторонам и, дыша на руки, будто пытаясь согреться, подкралась к комнате прабабушки.

Старушка лежала на спине, пальцы ее ног, равно как и макушка, стремились вдавиться в спинку кровати. Она казалась настолько худой, что не верилось, что ее кости покрывает не только кожа. Женьке подумалось, что каждый раз перед сном прабабушку вытягивает какая-то невиданная сила. Солнце, еще заглядывающее в окно, отчего-то отказывалось освещать бабушкины глаза, и они выглядели темными дырами.

– Бабушка, – скорее мысленно, чем вслух позвала Женька.

Старушка даже не шелохнулась, но из ее слегка приоткрытого рта послышалось шипение и, смешавшись с хрипом, преобразовалось в почти неразборчивую речь.

– Я ближе, чем тебе кажется. Ищет…, найдет…. Близко… скоро….

Женька перестала дышать в кулачки и большой палец правой руки сам заскользнул ногтем под ее зубы.

– «Лучше ногтегрызство, чем все это», – продиктовало сознание напуганного ребенка. Женька добежала до своей кровати и позволила вредной привычке взять верх над ее решимостью. А почему нет? Ведь сейчас у нее даже было вполне весомое оправдание – требовалось выковырять из-под ногтей осколки краски, причиняющие все более ощутимую боль.

Женькины острые зубки трудились очень усердно, основательно заглушая своим щелканьем все пугающие звуки окружающего мира. Но результатом их усердия стало не устранение боли, а ее обновление. Так как, избавившись от осколков, Женька едва не избавилась и от ногтей, которые теперь огибали красно-белые шершавые дуги.

– Как же щиплет…, щ…. Почему я это сделала? Мама будет ругать, а бабушка…, – подумав про прабабушку, девочка поджала ноги и, спрятавшись под одеяло, принялась считать воображаемых петухов. Почему петухов? Потому что их громкое кукареканье мешало прислушиваться к тишине, которую все еще могло нарушить что-нибудь очень нежелательное.

С каждым новым петухом под одеялом становилось все более душно, но Женька и не думала выбираться из своей темницы. Скоро ее мысли стали похожи на спутавшиеся после мытья волосы и девяносто седьмой петух прокукарекал уже во сне.

– «Кыш!» послышалось из-за богатого петушиного хвоста. Петух испуганно захлопал крыльями и, скакнув в Женькину сторону, поцарапал ей щеку.

– Вот вредная птица, – вырвалось у девочки.

– Это не птица вредная, а ты, – в одном шаге от Женьки стояла ее бабушка. – Почему ты не пришла ко мне сегодня?

– Меня не взяли.

– Нет, ты сама не захотела, я слышала твои слова. Ты ненавидишь мои пирожки. Ты ненавидишь меня. Ты очень плохой и невоспитанный ребенок.

– Это неправда, – Женька шмыгнула носом.

– Правда, – бабушка протянула к Женьке руки, Женька сделала шаг назад. – Напрасно…, напрасно ты удаляешься от меня. Они все равно достигнут тебя.

– Кто они? – не поняла Женька, но растущие бабушкины руки в ту же секунду ответили на ее вопрос.

– Не надо, бабушка, я не хочу в черную дыру, – взмолилась девочка. – Я не хочу.

– А кто предлагал тебе выбор? – захихикала бабушка и, сдавив плечи внучки пухлыми пальцами, расплылась в темное пятно.

– Я не хочу, не хочу, не хочу, – Женька начала брыкаться. Ее колено врезалось в ее же щеку, и девочка открыла глаза. Она по-прежнему находилась в детской, правда, уже не под одеялом. Никаких петухов в комнате не было, как и бабушки с ее, не знающими границ, руками. Но темное пятно на стене – было, и растворяться вместе со сновидением почему-то не собиралось, даже после того, как Женька потерла глаза.

– Уходи, – дрогнули губы девочки.

– Надо…, надо искать, – послышалось в ответ.

В следующий же момент из Женькиной груди вырвался искрящийся шар. Женька онемела. Шар описал несколько кругов вокруг ее головы и, резко нырнув за черное пятно, взорвался с таким громким звуком, что к Женькиной немоте добавилась глухота.

И девочке осталось только сидеть и молча наблюдать за рассыпающейся стеной. Будто та была сделана из одного песка.

Вопреки Женькиным ожиданиям, за исчезнувшей стеной открылась не соседняя комната, а пустота…, сплошная пустота.

Из этой самой пустоты в детскую ворвался сильный ветер. Обогнув черное пятно с двух сторон, он окутал Женьку собой, как пеленами и, сдунув ее с кровати, забросил в черную дыру. Теперь Женьке казалось, что она еще и ослепла. Так как, сколько бы ни оглядывалась по сторонам, везде виделась одна кромешная тьма. Будто, ни вокруг, ни вверху, ни внизу, совершенно ничего не было. Но спина девочки – причем каждый ее несчастный позвонок, а также колени, а после и локти с темечком, болью кричали об обратном. Женька то катилась, то кувыркалась по чему-то твердому и неровному, словно по круто падающей вниз дороге, наскоро заасфальтированной кем-то не особо ответственным и честным.

– Ау! Ф-ф-ф…. Ау! – Словно выплюнутая из гигантской трубочки, похожей на ту, из которых знакомые Женьке мальчишки обычно пулялись неспелой ягодой, девочка налетела на что-то пушистое, но не очень мягкое. – Ой, это мне не кажется, – теперь ты на самом деле здесь? – с удивлением обнаружив перед своим лицом морду поверженного ею уже почти знакомого существа с желтыми глазами, удивленно протараторила Женька.

– Нет, это ты здесь…, – недовольно ответило существо. – То есть…. Ну, я тоже здесь…, только я тут был и до «теперь». А вот ты пришла оттуда, – существо ткнуло изумрудным носом в сторону исчезающей черной дыры.

– Не оттуда, а из дома. И не пришла, а прикувыркалась, – отважилась поспорить Женька, но вдруг вспомнила, что забыла испугаться, и испугалась.

Существо почувствовало, что давление ослабло, и через мгновенье поверженной оказалась уже Женька.

– А ты кто? Волк? – спросила девочка, надеясь немного заболтать существо и, вывернувшись, убежать. Однако, с трудом повертев головой, обнаружила, что бежать некуда. Черная дыра исчезла, а трехметровый пятачок земли, к которому она сейчас была прикована лапами, почти лишившимися шерсти, со всех сторон окружал глубокий обрыв. Точнее, не совсем так, – одна дорожка все же соединяла пятачок с большой землей. Но она была настолько узкой и выглядела так ненадежно, что Женька вряд ли могла отважиться ступить на нее.

– Вовсе не волк, – даже обиделось существо. – Я крылтон. Самый настоящий, между прочим. Благородных кровей, – последние слова прозвучали как-то неуверенно, казалось, что существо, где-то под серо-белой с бирюзовым отливом шерстью, даже покраснело.

– Так ты меня теперь будешь есть, что ли, да? – Женька уже начала подбирать в голове слова для прощальной речи, посвященной семье, но подходящие слова, как назло, попрятались по извилинам мозга, как прячутся по углам дома непослушные дети, когда заканчивается время игры и приходит время платить за веселье уборкой.

– Фу, – существо брезгливо поморщилось, – я мясо вообще не ем, тем более, – живое.

– Сам ты – мясо, – к Женьке начала возвращаться смелость.

– Прости, – желтые глаза-фонарики выразили чувство вины. Существо убрало лапы с Женькиной груди и, сев рядом с ней, уронило голову.

– Ты что, заснул? – просидев в молчании долгие шестьдесят секунд, Женька толкнула существо плечом.

– Нет, я просто грущу, – тихо ответило существо.

– А…, ну тогда, ладно, – Женька приготовилась помолчать еще минуту, потому что ей тоже очень захотелось погрустить. Но, защекотавший язык новый вопрос, заставил девочку усмехнуться. – А почему ты так странно называешься? Как будто у тебя крылья есть.