Пустынная дорога смерти

Пустынная дорога смерти.

Пролог.

Могилы… Моросящий, холодный дождь… серое, нависшее словно неведомое, древнее существо, небо… Ангел смерти Азраил, сложивший свои огромные чёрные крылья и стоящий у входа в Мрачные врата. Его окружают белые, будто первый январский снег, лилии и чёрные, словно бездонное ночное небо, розы. Они тонут в густом, клубящемся тумане. Их окружает белёсая, мутная пустота. Шипы роз ядовиты и остры, как только что наточенное лезвие хладнокровного убийцы. Их отравил Ниарцинель тремя каплями смерти: первая прекращает жизненный путь, вторая являет собой горькую желчь смерти, третья навеки завершает начатое…

Это неизбежная часть нашего существования. Мы рождаемся и умираем. Всю жизнь мы ищем пути там, где их нет, а потом нас засыпают чёрной могильной землёй, закрывая печатью гниения уста. Мы стремимся к небесным высотам, желая познать их величие и силу, но за ними скрывается лишь беспредельная, холодная пустота… Небеса безразличны к нашим мечтам и желаниям. Они давят нас, заставляя разбиться, отбирая дыхание. Так мы умираем… Это извечный цикл. Всё живое со временем обречено на увядание, на превращение в первородную пыль забвения. Всё старое уступает тернистый путь к свету новому. Мир меняется. Время мчится неумолимо быстро на своей колеснице. Мы рождаемся и умираем. Но тьма знает, как остановить время, тьма знает, как прекратить цикл…

«…Erat autem angelus mors non habet potestatem super umbra. Illa refert immortalitatem, non caelum et benedictus Deus veritatis…»

(И ангел смерти не властен над её тенью. Она дарует проклятое бессмертие, а не истинное, благословлённое небесами и Богом…)

Часть 1

Город Теней и Туманов.

«Лучший дар, который мы получили от природы и который лишает нас великого права жаловаться – это возможность сбежать. Природа назначила нам лишь один путь появления на свет, но указала нам тысячи способов, как уйти из жизни.»

М. Монтень

Брось чёрную землю в могилу, на гроб,

Стой, слушая стоны забытых.

И кружат вороны, дождь тихую дробь

Бьёт грустно по плитам могильным.

Ты слышишь мученья? И крики в аду?

Считаешь всё это лишь бредом?

Они среди нас, они уже тут.

В тени проклинают рассветы.

Ты видишь пустыню? Дорогу в тени

Под сводом свинцового неба?

Где чёрные скалы в слой пепла вросли,

И море вскипело от гнева.

И чёрные птицы, кружась над водой,

Всё ищут своё отраженье.

Здесь демонов нету, и Бог здесь слепой,

И ангелы пали в забвенье.

Брось чёрную землю в могилу, на гроб.

Отринь всё былое навечно.

Ведь страх твой – метанье средь призрачных троп,

Мученье твоё бесконечно.

1

Густой и едкий сигаретный дым тяжёлым, непроницаемым облаком наполнял полупустой зал старого, придорожного бара. Большинство столов были убраны и на них стояли перевёрнутые стулья. Бармен устало протирал пивные бокалы докуривая дешёвую сигару с очень резким отталкивающим запахом. Его чёрные, сальные волосы были причудливо взъерошены, а рукава некогда белой рубашки закатаны по локоть. В помещении стояла невыносимая духота, смешанная с тяжёлым дымом курительных смесей. От двух последних сонных посетителей исходил резкий запах спиртного.

Глаза Дина слегка покраснели, его начало клонить в сон. На лбу и щеках его выступили маленькие, блестящие капельки пота. Он немного ослабил галстук и расстегнул две верхние пуговицы на рубашке. Свой дорогой светло-коричневый плащ он небрежно бросил на свободный стул, стоявший напротив него. Поставив ноги на стол Дин достал из кармана заканчивающуюся пачку «Мальборо», взял сигарету и нервно закурил. С юношеских лет Дин знал меру, и когда его друзей и одноклассников рвало от выпитого, он любил стоять и самодовольно наблюдать за происходящим со стороны. Да, пил он немного, но часто. Каждый вечер он приходил сюда, в придорожный бар Нила, садился за этот столик и медленно убивал своё свободное время и крепкое здоровье, заливая пустоты в душе дешёвым алкоголем. Он был шерифом, поэтому жители города никогда не осуждали его за пристрастие к спиртному. Со временем осознав это он всё чаще начал списывать такие вечерние посиделки на сложную, напряжённую работу, обманывая таким образом не только окружающих, но и себя.

За окном моросил противный мелкий дождь вперемешку с быстро тающей снежной крупой. Дин задумчиво смотрел сквозь вьющийся и летящий к самому потолку дым своей сигареты на капли, лениво и причудливо стекающие по грязному стеклу. Сквозь мутную пелену дождя и сумрачную дымку, царившую в зале, он видел чёрные силуэты редких прохожих, исчезающих в таинственной тьме переплетений улиц. Тусклый, дрожащий свет фонаря освещал пустынную, сверкающую от холодных потоков дождевой воды, дорогу и создавал причудливые белёсые блики. В баре царил загадочный полумрак.

Дин не заметил, как последние посетители нетвёрдой шатающейся походкой, словно приплясывая под слышимую лишь им музыку, вышли из заведения. Он был глубоко погружён в свои мрачные мысли, давящие на его нетрезвое сознание. Что-то тревожное крылось в этом, обычном на первый взгляд, ноябрьском вечере, медленно наползшим на суетливый Грейвс-Сити и окутавшим его сетью снов, тишины и пустоты. Его размышления прервал хриплый голос незаметно подошедшего бармена:

– Мы закрываемся, – произнёс он, пристально разглядывая засидевшегося гостя. Дин быстро встал, расплатился и, небрежно накинув слегка помятый лёгкий плащ, вышел из бара. Его пшеничного цвета волосы взмокли от пота и были взъерошены, длинная щетина придавала его облику ещё более небрежный и причудливый вид. Потушив окурок своей сигареты, он печально посмотрел в затянутое тяжёлыми, чёрными тучами небо, давящее на мир тяжёлым, беззвёздным брюхом.

– Скверная погодка, да? – послышался слева знакомый голос. Дин резко повернулся к незваному собеседнику. Это был Израил, странный парень, немного пугавший Дина: высокий, жутко бледный, с длинными, чёрными волосами, иссиня-чёрными глазами и густыми, пушистыми ресницами, от которых взгляд его становился ещё более загадочным и мрачным. Он был худощав, у него были ярко выраженные квадратные скулы и тонкие, изящные, как у пианиста, длинные пальцы. Он всё время носил чёрное, хотя Дин точно знал, что тот не принадлежит ни к каким новомодным субкультурам. Ему стало не по себе при виде его кривой, неприятной улыбки.

– Согласен, погода не самая лучшая, – пробурчал Дин поёжившись и доставая дрожащими руками ещё одну сигарету. Всё его существо снова охватил таинственный, безотчётный страх. – Будешь? – спросил он пытаясь успокоится и протягивая её своему собеседнику.

– Нет, спасибо, – брезгливо сморщившись и засунув руки в карманы своего дорого, чёрного пальто, отказал Израил.

В это время усталый бармен закрыл дверь бара на ключ и вяло побрёл в сторону своего дома, не глядя по сторонам. Он не удостоил своим вниманием двух странных собеседников, стоявших на крыльце и выглядевших весьма причудливо и комично в этот непогожий ноябрьский вечер. Дин никак не мог унять дрожь в руках и прикурить сигарету. Наконец у него получилось зажечь спичку, и он с облегчением втянул в себя ядовитый дым. Навес над порогом бара защищал его с Израилом от ноябрьского дождя со снегом, но не спасал от гулкой тишины и клубящегося мрака улиц. Любому одинокому прохожему, увидевшему этих странных, полночных собеседников, освещаемых лишь тусклым, неживым светом фонаря, стало бы жутко, и он бы поспешил скорее скрыться из поля их зрения. Но они здесь были одни. Все жители прятались в недрах своих уютных квартир и домов, оставив сырость и холод улиц за порогом. Новая волна страха окатила Дина своим промозглым дыханием. Сигаретный дым возвращал его к реальности, оставляя во рту неприятный, горьковатый привкус.

– В такие вечера я часто думаю о смерти, – негромко сказал Израил, наблюдая за фееричным падением капель. Они падали, отвергнутые небом и запредельной пустотой вселенной. Они разбивались о вечность и забвение ночной темноты, и лишь избранные слышали их печальную, прощальную мелодию. Глаза Израила странно сверкали в тихом сумраке пустынных улиц. Холодными цепями теней тёплое тело Дина сковал ледяной, безумный порыв страха. Ему хотелось сбежать отсюда, как можно дальше от этого странного парня, от причудливого, гротескного города. Он едва сдержался, чтобы не закричать, и, переселив себя и пытаясь подавить леденящий душу ужас, похлопал по-дружески Израила по плечу.

– Ну, парень. Ты ещё молод. Рано тебе думать о смерти, – наигранно бодро произнёс Дин. Израил как-то странно и горько улыбнулся, но ничего не ответил. Он неотрывно смотрел на падающие и сверкающие в холодном, электрическом свете уличного фонаря, капли. Падая с большой, чёрной высоты, они разбивались о серое дорожное покрытие, отвергнутые небом. Дин угрюмо наблюдал за сизым дымом сигареты, вьющимся тонким, призрачным столбиком. Сквозь него всё казалось неясным, сюрреалистическим, неестественным, словно причудливый сон безумца, нарисованный больным сознанием.

– И всё же в такие вечера только мрачные мысли заполняют разум, скованный меланхолией, – вздохнул Израил, пронзая Дина взглядом своих иссиня-чёрных, таинственных глаз. – Нам не сбежать от неё, как быстро бы мы не мчались, не спрятаться, какие бы укромные уголки мы не находили.

– Не стоит думать о конце, нужно просто наслаждаться жизнью и радоваться каждому дню, каким бы сложным и непогожим он не был, – приободрившись произнёс Дин.

– Возможно это правильный подход.

Израил отвернулся и снова начал наблюдать за искусным и древним, как мир, танцем дождя, жадно выхватывая взглядом отдельные крупные капли из этой серой мороси. Дин косо смотрел на него, выпуская клубы сизого сигаретного дыма через нос. Непонятное, но цепкое чувство страха лишь росло, а выпитый алкоголь начинал исчезать из горячей, наполняющейся адреналином крови. Он начал трезветь. Тишина вокруг них сделалась гнетущей, давящей на воспалённое сознание. Можно было услышать биение собственного сердца и шум горячей крови в ушах. Дин сходил с ума.

– Как поживает твоя мать? – спросил он, пытаясь развеять жуткое, гнетущее состояние. – Давно её не видел,

– Хорошо, – неохотно бросил Израил не отрывая взгляд своих бездонных глаз от капель. Чувствовалось, что он не хотел продолжать разговор на эту тему. Присутствие здесь, в полумраке пустынной улицы, рядом с этим странным парнем, так часто гуляющим по ночам, сделалось для Дина совсем невыносимым. Докурив сигарету, он протянул руку Израилу чтобы попрощаться по-дружески, но тот лишь сдержанно кивнул.

– У Вас завтра будет очень болеть голова, а работы будет много,– сочувственно произнёс парень и бесстрастно посмотрел в его сторону. Дин резко повернулся и зябко поёжившись вышел под холодную, противную ноябрьскую морось, смешанную с быстро тающей снежной крупой. Он шёл мимо спящих в ночном, таинственном сумраке, домов, мимо людей, безразлично смотрящих в запотевшие окна на город, укрытый холодной пеленой дождя, по тёмным, неосвещённым улицам и переулкам. Эти камни видели много человеческих драм, много боли и счастья. Они видели тёмные, пыльные тайны, сокрытые в сознании многих людей. Он шёл домой и думал о смерти, о безграничном, вечном пространстве, скрытом за облаками, о холодной, чёрной пустоте, существующей вне времени и замкнутого человеческого сознания. Дин чувствовал чьё-то незримое присутствие, чей-то холодный, бесстрастный взгляд. Этот город, казалось, наблюдал за ним.

2

Города. Они безмолвные хранители великой памяти и человеческих эмоций. Город – это не просто серые камни и подобное своеобразному лабиринту сплетение улиц, переулков и мостовых. У каждого города есть особая, живая и неповторимая душа, манящая или отталкивающая, таинственная и непостижимая, сокрытая за зашторенными окнами жителей и на дне сырых, заплесневелых колодцев.

Грейвс-Сити на первый взгляд обычный, тихий городок затерянный в лесах на окраине штата и умело хранящий свои полуистлевшие тайны за дверными засовами, в полумраке пыльных чердаков, шкафов и грязных чуланов. Город, в котором все жители знают друг друга в лицо, а большие и значимые события происходят очень редко. Это город, в котором старожилы рассказывают о суровых зимах, бушевавших в дни их давно увядшей молодости, о яростных лесных пожарах, угрожавших городу не одну сотню раз. Но все они молчат о страшных тайнах, сокрытых туманом, о жутких скелетах, хранящихся в причудливых шкафах памяти города. Они скрывают истинное лицо серого, безмолвного города могил. Сонный и тихий Грейвс-Сити с севера и с запада окружают высокие, тёмные, непроходимые леса, полные причудливой, но пугающей жизнью. Почвы там зыбкие и болотистые, местами превратившиеся в гиблые топи, полные страшными легендами. Ночами среди тяжёлых, удушливых испарений парят белёсые бесовские огоньки, являющие собой по мнению местных, души не упокоенных странников, погибших в этих бездонных трясинах. Чем дальше к востоку, тем почвы становятся более каменистыми, пейзажи менее живописными и всё больше навевающими уныние и скорбь. На востоке за чертой города раскинулась печальная, туманная пустошь, поросшая редкими серыми сорняками. Она поднимается на холм, где завершается резким высоким обрывом. А дальше мутное, бездонное небесное зеркало, именуемое Озером Духов, с небольшой, старой, полусгнившей пристанью. Именно с этого озера нередко на сонный городок наползал непроницаемый, клубящийся туман, похожий на мёртвое, холодное облако, упавшее с бесстрастных небес на грешную, гнилую землю.

Как Вы поняли Грейвс-Сити был мрачным, угрюмым и бесплодным городом, словно сама земля отрицала его и противилась его существованию. Это был город теней и туманов, обрывочных воспоминаний и разбитых надежд. Тёмными, бесконечными, угрюмыми ночами, когда души умерших кричат от боли и одиночества, сливаясь в причудливые картины с белёсой мглой, он навевал скорбь и увядание. Даже яркий свет электрических ламп не мог развеять печаль, ставшей в этом городе вполне осязаемой материей. В Грейвс-Сити словно бы таилась некая тёмная и непостижимая тайна, уходящая корнями в далёкое, забытое всеми прошлое.

В городе были две основные дороги Соннет-Хилл-стрит и Хайзер-Хилл-стрит, пересекающиеся и образовывающие подобие креста, как бы в насмешку над верой и небом. На севере Хайзер-Хилл-стрит упиралась в мрачный лесной массив, в то время как на юге заканчивалась станцией Хезервинд, единственным выходом из этого забытого Богом, проклятого города. На западе Соннет-Хилл-стрит вела до ворот кладбища Колд Грейвс, на востоке поднималась на поросший сорняками холм и исчезала у входа на кладбище Сансет Хоррор. Одна лишь южная дорога могла вывести заплутавшего странника из Грейвс-Сити туда, куда осенью, во время холодов и дождей, в поисках тёплого, укромного, уютного уголка улетают перелётные птицы.

Это город, существующий вне времени, вне правил и законов этого мира. Здесь всё прошедшее не исчезает, а оставляет след на холодных, серых, бездушных камнях. В Грейвс-Сити незримые призраки смерти и тлена блуждают по укромным, пустынным улицам, садятся ужинать с жителями холодными, зимними вечерами, когда жуткое завывание ветра в трубе похоже на траурный плачь баньши. Здесь эти призраки всегда сопутствуют живым, навевая меланхолию и нашёптывая мысли о смерти и тлене, о пустынной дороге из пепла, пролегающей среди бесплодных холмов.

С высокого западного холма, на котором раскинуло свои скорбные просторы кладбище Сансет Хоррор, с престола, окружённого нежными белыми розами, печальными «Афродитами», сидит погружённые в мрачные раздумья ангел смерти Азраил, с каменными крыльями, испещрёнными сотней пронзительных глаз, холодно и бесстрастно взирающих на сонный городок, разлагающийся изнутри от греха и тёмных тайн. Сам он смотрит на лежащий на коленях изящный меч и каменный терновый венок. Копать могилы здесь тяжело, все они неглубокие, едва прикрытые каменистой, бесплодной землёй. Когда солнце садится, и темнота прокрадывается к поросшим мхом надгробиям и крестам, Азраил единственный сторожит тревожный сон города, накрытого его гигантской тенью. На мгновение, лишь на одно мгновение, когда солнечный раскалённый диск окончательно скрывается за горизонтом, он словно оживает, возвращая себе былое величие и безграничную мощь. Он верен и подчинён только Богу… Он знает бесконечные сплетения дорог в царстве тьмы и страданий… Он слышит песни мёртвых и шёпоты бесконечной череды душ, облачённой в саван тумана. Розы оплетают его каменный престол, покоряясь ему, как истинному, великому обладателю. Он видит чёрную душу Грейвс-Сити, лежащего у его ног словно змей с блестящей, скользкой, чёрной чешуёй. От него ничего нельзя скрыть, ведь сказано некогда о нём, что он – это глаза.

На востоке, на вязких, мягких почвах кладбища Колд-Грейвс восседает на своём престоле мрачный ангел смерти Аббадон-губитель. У ног его растут хрупкие и нежные лилии. Тяжёлый, жуткий взор его пронзает окрестности и город с восточной стороны. За спиной его начинаются дни и ночи. Так два ангела смерти встречают и провожают луну, солнце и звёзды, без устали наблюдая за маленьким сонным городком, затерянным во времени и тумане. Они великие и несокрушимые хранители здешних угрюмых мест.

С двух древних церковных колоколен, стоящих друг напротив друга, одна севернее, другая южнее, два архангела, так же имеющие власть над смертью, распахнули свои мощные, каменные крылья, подставляя их холодному, суровому ветру. В центре Грейвс-Сити, в старом, угрюмом, тенистом парке восседает на своём престоле Самаэль. Он правит самым сердцем этого серого города, чья мелодия улиц и капель в сточных трубах напета гниением и смертью. Южная дорога ведёт в мир тепла и живых, светлых чувств, а дорога на север в тень густых, седых лесов, где должен править тёмный демон Ниарцинель. Но нет его престола, нет его каменного грозного образа. Ведь существуют тайны, укрытые глубоко под землёй…

3

Дин чувствовал, что происходит нечто страшное и ужасное, будто древнейшее зло восстаёт из засыпанной чёрной, кладбищенской землёй, забытой могилы, дабы затмить свет тьмой. Жизнь или смерть, что страшнее? Вечность или тлен? Он задумался вновь. Ответ крылся казалось совсем рядом, к каждой загадке есть ключ, открывающий пыльный ларец с истиной. Дин с грустью взглянул в загадочное, бездонно-чёрное ночное небо, лелеющее в беззвёздном пространстве древние, безумные кошмары. На город опустилась зловещая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь редким, пронзительным завыванием ветра меж угрюмых, гротескных зданий. Луна изредка выныривала из тёмной, клубящейся словно дым, завесы демонических туч, и свет её был печален и мрачен. Она в последний раз взглянула в закрытое, мутное от дождя окно перед тем как надолго исчезнуть в гнетущей, голодной пучине рассерженного неба. Дождь прекратился, резко похолодало. Дин с дрожью вспомнил вечер накануне, разговор с Израилом и долгий путь домой по тёмным сплетениям улиц старого поседевшего города теней и туманов.

Сердце его всё ещё немного болело после разрыва отношений с Сарой, но оно не было разбито на сотни кровоточащих кусочков. Он даже не чувствовал того опустошения, о котором так часто пишут в дешёвых любовных романах, бесхозно лежащих на грязных прилавках газетных киосков. В его чёрной, истлевшей душе не было места для такого чувства, как любовь. Его вера пошатнулась и рухнула, разбившись о суровую, каменистую твердь реальности ещё в 14 лет. Жизнь сломала его, словно никчемную, забытую куклу и оставила скитаться по бесконечным и бесстрастным улицам холодного серого города призраков. В тот день он познал смерть и истинную, неизлечимую боль, навечно осушившую и опалившую его существо. Он с безразличием смотрел на глупые, безликие массы прохожих, скрывающих свои лица под лицемерными масками. Он сам был подобен им. Его не волновали жизни и чувства многих девушек, которыми он обладал. Его раздражала их красивая и живая оболочка, под которой прятались пустота и слепая покорность. Их было легко укротить, поставить на окровавленные колени, сдавив шею колючим, холодным ошейником. Воспоминания вновь нахлынули на него чередой монохромных кадров. К нему вернулось то чудовищное 22 сентября 1992 года. Он снова видел её бездонные серые глаза, застывшие навечно и устремлённые в холодную, серую высь, остававшуюся безучастной к происходящему. Если Бог взирал на это кукольное, искалеченное тельце, то он был слеп и воистину суров, его подлинный лик скрыли облака и туманы. Нет, в тот день здесь не было Бога. В её пшеничных, вьющихся волосах запутались пожухлые сухие листья, рассыпающие от лёгкого прикосновения, а на белой, фарфоровой щеке ярко выделялась серая полоска грязи. Осень укрыла её в тени сказочного леса, полного печалью увядания и холодной пустотой. Когда-нибудь, ложась спать и закрывая глаза Вы чувствовали странные, особенные запахи, которые не могли бы здесь существовать, в этом месте и в этот промежуток времени? Если нет, то вам не понять всего того ужаса, который проникает в твою душу, когда ты вдыхаешь этот призрачный аромат. Дин чувствовал один такой запах каждую ночь. Это был запах сырой, могильной земли, такой явственный и осязаемый, пробуждающий в его сознании самые жуткие картины пережитого, что сбежать от него казалось невозможным. Он снова вспомнил её похороны. Она лежала в гробу, слишком серьёзная и кукольная, чтобы быть реальной, усыпанная белыми, хрупкими розами и лилиями. Колокола звенели, словно лишённый души металл скорбел по маленькой, причудливой девочке с большими, серыми глазами, полными света и доброты. Чёрные вороны, сбившись в огромную стаю, кружили над траурной процессией, наводя тоску своими жуткими, хриплыми криками. Бесконечное, небесное пространство затянуло пеленой серых, громоздких туч, готовых пролить тяжёлые слёзы ангелов на грешную землю. Их мать рыдала, упав на колени. Её русые волосы безжалостно трепал суровый северный ветер, а на подоле старого, чёрного, траурного платья застыли причудливой формы капли дорожной грязи. Она молила Бога, который давно покинул это проклятое место. Дин стоял тогда в стороне, едва сдерживая горькие слёзы. Он смотрел, как последние перелётные птицы улетают на юг. Раньше они с сестрой часто забирались на прохудившуюся от непогоды крышу старого амбара и мечтали, глядя на них, как когда-нибудь вместе они улетят на тёплый, приветливый юг, прочь от мрака и холода жуткого Грейвс-Сити. Они всегда жили отрешённо, у самой кромки леса на севере, с восточной стороны дороги. Мать работала на фабрике, которую закрыли 5 лет назад, отец умер через год после рождения Энни, замёрз вьюжной, зимней ночью в лесу. Они жили в нищете, но в счастье и любви. Главное, что они были друг у друга, и для них словно бы не существовало насмешек сверстников, осуждения сварливых старух и отчуждения со стороны жителей этого странного города. Но теперь их жизнь была поломана так, что никогда не получилось бы собрать нечто, хоть чем-то отдалённо напоминающее этот причудливый механизм ИХ семьи. Смерть пришла, не стучась и не предупреждая. Это горе казалось сплотило вокруг них и сварливых старух, смотрящих на них с наигранным сочувствием, и новых друзей, пытающихся их бесстрастно и холодно утешить, и чёрствых, высокомерных людей, брезгливо относящихся к ним, но обещающих помочь. Но это было лишь злой иллюзией, похожей на наркотический бред, за которым обязательно существует та безутешная, давящая реальность, от которой нет смысла бежать по путанным дорогам сна. Все эти обещания были пусты и не искренни, скоро они забылись навсегда. Людей охватила будничная, бурлящая суета. Похороны – это глупый спектакль, на котором все только играют свои роли, навеянные этикетом и привычным восприятием, надевая фальшивые, мерзкие маски скорби и боли. Их сердца холодны и пусты, как серое, свинцовое небо. В них нет Бога, которому они так пылко и жарко молятся, прося о пощаде и щедрости. Бог суров, он глух к их мольбам, дрожащим на осквернённых ложью, гнилых устах. Наверное, самый главный порок современного общества – это холодное и пугающее безразличие. Мы не смотрим на проблемы других вечно играя однообразную лицемерную роль сострадания. Чужие проблемы для нас – это чёрно-белая кинолента с неинтересным, но трагичным фильмом.

Осень всегда была для них с сестрой волшебным временем, когда рыжие, пожухлые листья опадали с деревьев и начиналось медовое время сказок. Теперь её гроб засыпали чёрной, тяжёлой землёй, комья которой, падая на деревянную крышку гроба, издавали звуки, схожие со звуками биения чудовищного сердца пустоты. О, как печальны и старинны напевы этого призрачного пульса тишины и забвения! В тот день в душе Дина умерла вера. Вера в мир, людей, человеческие чувства и Бога.

Уже давно он не вспоминал эти ужасные страницы своей жизни. Они словно бы стёрлись из его сознания. Он чувствовал, что не может вспомнить нечто важное, являющееся ключом к разгадке какой-то страшной тайны. Этот момент его жизни всё время ускользал от цепких пальцев воспалённого бессонницей, жадного сознания. Он вспомнил, что сестра часто в шутку называла его Динго, когда они играли в прятки или искали приключения и странности в тенистом лесу. Самые близкие друзья матери считали их детьми осени из-за глубоких, печальных глаз, цветом напоминающих октябрьское небо, затянутое тучами, и пшеничных, непослушных волос. Зачем память сыграла с ним такую злую шутку? Ему приснился кошмар, который казался до боли реалистичным и от которого он в ужасе проснулся. Больше уснуть Дин не мог. Непрошенные воспоминания вернулись к нему, моменты давно забытого, болезненного прошлого, заставляя погрузиться его с головой в омут скорби и страдания.