- -
- 100%
- +
***
В субботу с первой электричкой приехал папа. Как всегда привез свежий хлеб и колбасу. Хозяйка, тетя Таня, стала квохтать:
– Ну зачем? Когда все есть.
– Это спецпаек для похода, – смеялся папа, – Мы после чая уходим. Нас ждут приключения и воспитание чувств. Эля, ты со мной? А впрочем, к чему вопросы?! Собирайся.
Мальчиков не позвали, потому она, вздернув голову, побежала надевать удобные парусиновые туфли.
Папа повел ее, как всегда, в долгую прогулку, куда-то за Измалково, к Лукино. По дороге он весело рассказывал о боярах, что поселились здесь сто лет назад, нет, наверное, еще раньше. Колычевы, Шереметевы, Самарины, митрополит Филипп – он же тоже Колычев, потом тут селились их беспутные сыновья, брошенные жены. Голова шла кругом. Тут же жили писатели – Бабель, Серафимович, Ясенский. Откуда папа столько знает?
Она вдруг вспомнила Эльзины слова о нарушении когнитивности. Это она про нее, Элю, говорила, а Эля потом выяснила значение слова – просто «восприятие». Ну не поняла она ни слова из того, что папа говорит: слишком много и сразу.
Папа, понятно, почему такой образованный, он у издателя Полякова еще мальчиком-курьером служил. В ожидании посылок все книжки издательства перечитал. И все запомнил. Но ей нравилось не рассказы его слушать, а просто гулять по бульвару, медленно идти с ним рядом, пинать листья, ждать мороженое в рожке, вернуться к обеду и тихо сидеть со всеми за уже накрытым столом, слушать, как они спорят, пытаются перебить друг друга.
В эту прогулку она ждала, что папа спросит о том, что с ней произошло, хотя она и сама не поняла, что произошло. Не признаваться же, что ей уже два года нравится Валерик, что она радуется его появлениям и совместным прогулкам, ей жалко его и гордо за него – его папа погиб как герой.
Валерий был окружен ореолом трагедии и тайны, он намекал, что дело расследовали не так, что-то осталось за скобками толстых томов следствия. И он почти знает про это что-то, но вынужден по известным причинам молчать. Она и не спрашивала. Просто смотрела на него с восхищением, понимая, как трудно хранить тайну. А он напускал на себя таинственность и трагичность.
Их семейная история ни в какое сравнение не шла. Дядя Миша исчез буднично и стыдно. Все перевернули в квартире и увели его, и все. А потом пришли и конфисковали его вещи. Алек после этого не хотел утром в школу идти, но его заставили, запретив говорить о семейных делах. Подбадривали друг друга, разберутся и отпустят.
Алека выпихнули в школу. В тот день Юрка Гиндин не явился в школу. Поговаривали, что у него что-то с отцом случилось. Алек смылся после второго урока, побежал к Гиндиным. Оказалось, у него отец, известный врач, от инфаркта умер. Вот ведь как хорошо вышло, не забрали, а просто умер, не стыдно получилось, не успели его забрать, а уже с вопросами приходили, Юрка рассказывал про людей в форме и сапогах. Да опоздали они.
***
У святого источника папа остановился:
– Ты не бойся, Эля, – она подняла голову. О чем он говорит? Но папа продолжил:
– Ты очень красивая. Особой, как Пушкин говорил, тихой и достойной красотой. Ты ангел, счастье тому, кто встретит тебя. Не пытайся стать иной.
– Ты правду говоришь?
– Конечно.
– Потому, что ты мой папа, – опустила голову и не смогла удержать слез. – А я толстая, глупая и никому не нужная.
– Ты ангел, – повторил папа, – Ты несешь тихое счастье и покой. И мне кажется, что кое-кто это тоже заметил. Ну что? Пошли обратно? Там уже чай накрыли.
– Нет, – заупрямилась она, – Вон какие тетки, все вокруг них крутится. И на маме ты женился, и сам говоришь, что она командир. А я так не умею…
– А ты знаешь, я не сразу заметил, какая твоя мама. Они приехали из Митавы, им надо было где-то жить. Я не мог просто так поселить четверых девушек. Выход был один – фиктивный брак с одной из них. Не знаю, почему я моментально принял решение жениться на самой младшей из них. Может, потому что она была самой серьезной, или потому, что она не похожа на остальных, или потому, что она похожа на тебя.
– Опять ты смеешься? – папа был намного выше, потому пришлось поднять голову.
– Я радуюсь, – обнял ее за плечо и повел к дачам. – А потом она стала моей настоящей женой, а потом родилась ты, а после – Алек. И я говорю правду, потому что доверяю тебе тайну.
– Тоже мне тайна! Будто мы не знаем, что ты нас любишь.
– Любовь всегда тайна.
– Знаю, – сказала она грустно.
– Точно? – то ли смеется, то ли серьезно.
– Это когда, хоть на край света.
– А будет ли тебе хорошо на краю света? Или ты вскоре обвинишь того, кто тебя туда затащил, лишил тебя твоего мира, друзей, родных, вида из окна, лета на даче, чая на веранде. Сможет ли он заменить собой все?
– Если любишь, сможет. У тебя мещанский взгляд на любовь! Газета утром, чай.
– И семья, которая понимает тебя без слов. И еще ты герань на окне забыла. И камни в шкафу, которые вы порознь собирали в детстве, а потом объединили их в одной коробке. Мне кажется, любовь – это одинаковая кровь.
– Ты неправ. Люба говорит, что это сейчас мы думаем, что всего четыре группы крови. А их больше, намного больше. И получается, по-твоему, что выбирать тебе из двух человек. А сейчас все знают, что групп – восемь!
– И выбирать не нужно. Просто почувствуй, что тебе хорошо! Тебе, да-да, комфортно, знаю, будешь протестовать против этого слова. А оно хорошее. Представь, как жить с человеком каждый день, а не только пройтись по бульвару, если он не так ест, не так пьет чай, не любит прогулки на бульварах по воскресеньям, а тебя весной так и тянет, как тогда?
– Разделить его интересы.
– Да ты герой. Не зря тебя назвали Эльгой – Воительницей. Ты стала взрослой. Как раньше говорили, отроковица. И потому говорю с тобой, как со взрослой. Семья это не только любовь между двумя людьми. Человек, с которым ты будешь всегда, должен принять твою семью, а ты – его семью. Две семьи станут родней, семья станет огромной, размером с мир, и другого мира тебе не захочется. Ты будешь любить его родителей, как нас, его сестер, его братьев, далеких и близких, а он отвечать за нашего Алека, и его будущих детей, и все друг друга будут любить.
– Как ты теток?
– Они мои сестры.
– А почему они не выходят замуж?
– Встречаются им не те. Не родня.
***
Бабушка любила рассказывать историю женитьбы своих родителей. Она ей казалось романтичной. Мама ее, самая младшая из сестер Якубович, приехала в Москву позже всех.
В Риге девочек в институты не брали, оставались только женские курсы, а вот в Советской России было полное равенство. Брат уже перебрался к какому-то дальнему родственнику в Царицыно, в Подмосковье, девочки остались в Митаве одни. Училась она хорошо, в художественной самодеятельности участвовала, пела прекрасно, танцевала на праздниках в гимназии латышские танцы, потому классная дама что-то там схитрила и после шестого класса выдала ей свидетельство об окончании полного гимназического курса, правда, пришлось и год рождения подделать. Словом, стала на год старше.
И сразу отправилась в Москву, чуть ли не с вокзала побежала сдавать документы в университет. И тут мечты Реи Якубович разбились: иностранцев не принимают, а ныне Латвия суверенное государство. За неделю она обошла все начальство, но ответ был один: «С видом на жительство на учебу не принимают».
Теткам, ее старшим сестрам, пришла в голову гениальная идея, эту историю Эльга знала с их слов, а папа с мамой не хотели ее помнить. Все просто – заключить фиктивный брак и получить гражданство, и тогда путь к знаниям будет открыт. Вот Арон и женится, он не первый день знает их семью, должен помочь.
Но вот опять незадача. Брак с иностранкой! Нужны еще бумажки, разрешение посольства и прочее, никто в загсе не хочет связываться, проще отказать – не положено, и все.
И тогда они решили рвануть в Подмосковье, в Царицыно, где уже работал старший брат моей иностранной в те годы прабабушки. Там законы соблюдались кое-как. Местный писарь их и вовсе не знал, да и подзабыл, что Латвия уже не Российская империя, в пригороде все оставалось постарому. Поженим, – сказал писарь-старичок.
И вот уже решающая минута. Сейчас их объявят мужем и женой, но вредный старичок по старинке сообщил, что ей присваивается фамилия мужа. Мама сразу возмутилась: «Никогда!» Служка предложил наоборот. Папа тоже уперся: «Не будет он носить фамилию жены». Служка не выдержал и погнал их прочь. Если они на берегу не договорились о фамилии, то как же они дальше жить будут?
На улице мама разрыдалась, а папу осенила очередная гениальная идея. Двойная фамилия, двойная! И побежали обратно, пока ЗАГС не закрылся. Час они уговаривали старичка зарегистрировать их отношения, тот сомневался, но настойчивость брачующихся победила. Удалось убедить его в своих чувствах. А, может, они тогда и сами поверили? А может, это просто семейная легенда? Или они скрывали свои слишком громкие чувства от всех. Через неделю после свадьбы молодая жена блистательно сдала экзамены в университет. Она была счастлива, ей повезло, позже именами ее учителей назвали улицы в Москве.
***
В тот день чай с мятой пили на веранде. Папа затеял разговор о новых переводах Стендаля. Тетки были против переводов, мол, искажает подлинник. Алек, быстро съев пирог, куда-то сбежал. А она сидела молча. Родители и тетя Мина ушли в сад, громко, чтобы все слышали, как они заняты собой, обсуждая сорта яблок. Только бабушка Валерия, Генриетта, осталась спокойно дремать в кресле. Эльга видела, как старшие поглядывают на них. Но она молча пила чай, как и Он. И он слова не сказал.
Вечером Вульфсоны засобирались в Москву. Их уговаривали остаться, мол, все поместятся, да вдруг последнюю электричку отменят, но они все же решили ехать.
Папа пошел провожать, не предложив ей сопровождать его. Долго прощались у калитки, она улучила мгновение, взяла Валерия за руку и тихотихо сказала:
– Я буду писать, адрес пришли. Мы в августе из Митавы вернемся.
И я тебе сразу напишу.
Он пожал ей руку. Никто не заметил, и потому она не стала отнимать руки. А потом все стали целоваться на прощание, началась суматоха, уже опаздывали на электричку, надо было почти бежать.
***
Ей казалось, что потом она скучала на даче. На самом деле ей было не просто тоскливо, ей было больно и обидно. Она не поняла, что же она сделала не так, чтобы Валерий, намекнув на чувства, тут же отвернулся от нее. Она и мечтать не могла о его ухаживаниях. Но он сам предложил ему писать. Это же не просто так. А потом замолчал.
И не так уж ей скучно было на даче. Много лет спустя его двоюродный брат вспоминал: «Валерий Вульфсон-Дамье – мой двоюродный брат по отцовской линии. С ним мы познакомились в один из предвоенных годов в Переделкино (Моск. обл.), где проводили летний отдых наша бабушка Генриетта с внуками Валериями. Мой двоюродный брат был сыном замечательных родителей – героя-полярника Вульфсона, трагически погибшего на острове Врангеля и ассистентки знаменитого профессора Плетнева Мины Григорьевны Дамье (родной сестры моего отца). Валерий Вульфсон-Дамье во время нашего с ним знакомства был московским школьником средних классов. Он отличался смышленостью и добродушным, покладистым характером. Лето в Переделкино запомнилось мне приятным общением с бабушкой и братом, редкими патефонными пластинками с записями арий и романсов в исполнении замечательного бельканто Яна Кипура, освоением езды на велосипеде, принадлежавшем моему брату… и несносным ежедневным (дважды в день) приемом свежего коровьего молока (в качестве чудодейственного лекарства от всех болезней)… Позже мы с моим братом возобновили нашу дружбу. Бабушка Генриетта настолько плотно опекала моего тёзку, что он часто разводил руками и бормотал: «Лас мих ин руй!» (оставь меня в покое!) Надо пояснить, что они в основном разговаривали по-немецки (так они привыкли во время многолетнего проживания в Латвии)».
А на самом деле неделя выдалась скучной. Альке купили велосипед, и он пропадал с утра до ночи на улице. Письма из Ленинграда не приходили, понятно, там же вступительные испытания. Папа не приезжал, их министерство работало и в воскресенье. Оставалось только читать книжки. Эльза и Лейба, на которых оставили детей, радовались. Все они говорили, рано или поздно Эля будет интеллектуалкой. Вот Стендаля читает.
А ей не нравились эти зануды Фабрицио и Сорель, невыносимые они, только себя и любят.
Заточение закончилось 18 июня. Пора было в Москву, собираться в Митаву, через три дня отъезд – впервые заграницу.
Романтические бредни, как называла мама французские романы, сделали свое дело, и ей мечталось, что в Митаве ей встретится тот, кто увидит в ней ангела, так папа обещал, оценит ее, и она отзовется на его чувства, а тот еще будет жалеть об упущенном шансе.
Главное – узнать свою любовь, и как-то так выступить, чтобы он понял все. Как – она не думала, это потом, на месте и по ситуации, ныне она знает, как себя вести, чтобы не попасть впросак по наивности. Теперь у нее есть опыт влюбленности и разочарования, а это избавляет от глупости и напрасных надежд. Этим летом она стала другой. Ее даже не волновали одноклассники с их детскими разговорами. У нее совсем другая история. Тетки правы, у нее все впереди, и там она будет иной, уверенной и смелой, какой никогда не решалась быть. А папа и не сомневался, что так и будет.
***
Девочке нужен папа, хотя говорят, что мальчишка без отца расти не может. Все не так, все совсем наоборот. Мальчику папа не нужен, ему мама нужна, чтобы любила и баловала, а он добрым, ласковым и щедрым вырос. А девочке – как раз, папа: чтобы восхищался ею, а она гордилась им, и знала, что мужчиной должно гордиться. Папа есть – ты принцесса. А если так, случайно заблудший папа, сам не осознавший, что он отец, то быть тебе неудачницей. Мальчик не хочет быть, как папа, он по закону природы отрицает его. Но хочется, чтобы те, кто смотрят на тебя, девочку, смотрели как папа, с такой же бескорыстной любовью и нежностью. Моей бабушке повезло. Мягкий добрый папа и энергичная резкая мама, хотя это все по рассказам бабушки и известно.
***
Она не спросила у Валерия, кто кому первый напишет. Первой неудобно, будто она навязывается. А ждать томительно. Хорошо, что дел навалилось много. Надо было собираться в Ригу, покупать подарки неизвестным друзьям, хотя мама утверждала, что в Латвии все есть.
Из прошлой поездки мама привезла белье с вышивками, наряды теткам,
изумительной красоты льняные скатерти, топленое масло, янтарную брошку.
И в этот раз московские заказы на нее буквально сыпались, телефон не смолкал. Тетя Мина тоже что-то просила, заодно сообщила, что Валерий прошел медкомиссию и признан годным к учебе. Значит, домой он пишет. Три раза она подходила к ящику, висевшему на входной двери, но там были только газеты для папы и какой-то отчет из академии для мамы. Наверное, подготовка к вступительным испытаниям заняли все его время, объясняла она самой себе. Ну и хорошо, что они завтра уедут. Целый месяц почти за границей.
Наконец, чемоданы собраны, папа еще не пришел с работы. Но через час поезд, потому на двух трамваях они с мамой поехали на Рижский вокзал.
Накануне случилось ЧП – Алька с велосипеда упал, коленку расшиб, тетки подняли крик – срочно в больницу, немедленно прививку от столбняка, вдруг у него сотрясение мозга, какой поезд, ему только лежать, а как его заставить, только морсом поить и вслух читать в очередь. Пришлось ей вместо Альки рюкзак тащить и свой фибровый чемоданчик. Лицо стало красным, волосы прилипли ко лбу, словом, ясно: на вокзале принца лучше не встречать, не узнает. Да там было его и не увидеть.
Толпа не давала пройти. Почему-то в этот день все поезда отменили. Народ толпился, требовал начальство. Мама, оставив ее с баулами на перроне, ушла звонить папе. Вернулась она слишком строгой, Эля даже спросить побоялась, в чем дело. Мама, будто в походе, схватила рюкзак и баул и, проталкиваясь через толпу, пошла к трамваю. Эля почти бежала за ней с чемоданчиком. И вот же неудача, замок открылся, вещи рассыпались, кое-как запихнули все обратно, перемотали неизвестно откуда взявшейся веревкой, у мамы всегда все было с собой.
– Ну что же за день такой! – не сдержала гнев мама, – Все не задалось. На железной дороге какие-то проблемы. Чемодан этот! Давно надо было его выбросить. И я же говорила, что надо на 20-е билеты брать. Уже бы там были.
***
Эту историю бабушка всегда рассказывала в свой день рождения, заканчивая словами: «Если бы мы 20-го уехали, нас бы не было. Вся родня, жившая в Митаве, погибла. И мы бы погибли. А Алька один бы остался. А так все кончилось хорошо, нам повезло. К 11 утра 22 июня все пассажирские поезда отменили, забрали под воинские эшелоны. Да и там уже бомбили. Это же только мы узнали днем».
А потом шла история про эвакуацию. Как они перебрались в Уфу, как ее отправили в колхоз собирать зерно, как она остью проколола ногу, начался сепсис, и ее отправили в Уфу, одну, на перекладных, как она шла в гору от станции с больной ногой, грязными волосами, превратившимися в войлок, а когда добралась, хозяйка дома, где квартировала ее семья, не пустила в дом, погнала, потому что приняла ее за цыганку-побирушку, и она села на порог и заплакала от обиды и бессилия. И тут выскочила Эльза, стали ее мыть, лечить, слава богу, где-то раздобыли пенициллин, словом, вылечили. Опять повезло.
Тут ее подруга Нелли всегда вступала:
– Да… Вы в эвакуацию в сентябре уехали… Ты не застала 16 октября в Москве. А я здесь сидела, убежала в Люберцах на голубятню и ждала, как сейчас войдут немцы и меня убьют как еврейку. Или наши убьют, потому как толпа, что магазины грабила, кричала «Евреев убить, это они виноваты». Все одно выходило – жизнь моя кончена.
14 октября по радио сказали, что немцы близко и возможен прорыв обороны столицы. Руководство страны выехало в эвакуацию, приказом Микояна закрыли метро, все рабочие и служащие были уволены с месячной зарплатой, началось стихийное бегство из Москвы, магазины раздавали продукты, в конторах и министерствах жгли документы, Москву заволокло едким дымом горящих бумаг. Говорили, что через два дня немцы возьмут столицу. Только на четвертый день удалось навести порядок. Все это описано в приказах, сводках, воспоминаниях очевидцев, расшифровках радиообращений. Только про Неллю, которая уже семьдесят лет обижена на лучшую подругу, там нет. Она сидела и плакала на голубятне, зная, что ее жизнь кончится через два дня, так и не начавшись. А бабушка начинала убирать на столе, менять посуду, и оправдываться:
– Ну меня же увезли, я не сама уехала. Я там, в колхозе, чуть не утонула. С лодки свалилась и на дно пошла, пока мужик с лодки не крикнул:
«Ботинки сбрось!» Я сбросила, а ватное пальто намокло и тянуло меня, ну как-то меня багром зацепили и вытянули, а ботинки я сбросила. В тот же день это и было. А потом я первая в Москву вернулась, как только можно стало. Папа мне вызов прислал, меня посадили на поезд, ему телеграмму дали, а поезд сломался, на сутки опоздал. Я думала, как же папа меня встретит, если я вчера должна была приехать. А вот ведь как повезло, телеграмма опоздала на сутки, папа получил ее утром, прибежал на вокзал, стал меня искать, а поезд тоже опоздал, и он меня встретил, вот ведь как повезло.
Ей всегда везло. Или она так думала. Вот и война у нее иначе началась.
***
Папа приехал с работы, когда они с мамой уже вернулись с вокзала, сказал, что он ничего не понимает, поезда на запад отменены все. И днем будет важное сообщение по радио. Наверное, что-то с путями случилось. А в обед «началась война». Все кинулись звонить друг другу, было непонятно, что делать. Все стали как-то строже, чтобы скрыть растерянность. К вечеру в магазинах выстроилась очередь, скупали спички, соль, крупы.
Через несколько дней пришлось сдать телефон и радиоприемник, который купил еще дядя Миша. Значит, остаются ей только письма, бесполезно ждать звонка из Ленинграда, на который она надеялась.
Война и война, это ей казалось несерьезным. Не то что их отношения.
***
В самом начале войны, которая всем тогда казалось короткой, Эльгу со всей школой неожиданно отправили в пионерлагерь, в Рязанскую область, на станцию Тырново. Они там что-то пололи, жили в крестьянской избе, все было хорошо, пока не пришло письмо из дома – маму отправляли в экспедицию, хотя на самом деле это было эвакуацией в Башкирию, уезжать надо было в 20 числах июля, можно было взять семью. Мама так и решила: едут все вместе. Отправила телеграмму в лагерь с просьбой отпустить Эльгу, не просто телеграмму, а за подписью Президента Академии Наук.
Учительница отвела Эльгу на пристань и посадила на пароход «Максим Горький». И дала ответную телеграмму родителям: «Уехала 20-го.» Без уточнений. На чем уехала? Как? – ломала голову семья. Двухдневная поездка на теплоходе навсегда отбила у нее охоту к речным круизам. Теплоходик был переполнен, спать пришлось на второй палубе, на воздухе, на своем же саквояже и бауле с подушкой. В первый день в буфете кончились суп и второе, остался только хлеб и компот, а ко второму дню и хлеб кончился.
Медленно и томительно тянулся пароходик. Эльга намечала себе впереди дерево, а к нему все не приближались и не приближались, пароход петлял, подбирая людей на пристанях, шел все медленнее и медленнее, потому как был перегружен. Казалось, что они никогда не доберутся. И родители уедут без нее. И что ей делать одной в Москве? Как искать их в Башкирии? Уныние овладело ею. Но к вечеру второго дня их высадили почему-то не в Северном, а в Южном порту. Она испугалась, ведь встречать должны там, на Речном вокзале. И как теперь быть?
Но на берег никого не выпустили, проверяли у всех прибывших документы до утра. У нее и был всего лишь ученический билет. Мол, вот – ученица седьмого класса, школа в Вузовском переулке. Но билет с фотографией. Проверяющий сказал:
– Ты завтра поедешь. Куда уж тебе в двенадцатом часу? Ночуй здесь.
А завтра домой.
Многих не пустили и вовсе, потому смотрели на нее плохо, женщины начали плакать, всю ночь она простояла на палубе, а утром побежала к трамваю. И вдруг поняла, что чемодан и баул не поднять в горку. А трамвай уже шел. Ну не бросать же подушку с одеялом! И заплакала от безысходности, как люди на палубе. И вдруг мальчишка, ее ровесник, но выше, подхватил ее баул, нет, не украсть, а помочь:
– Побежали.
Прыгнул с ней в трамвай.
– Ты откуда?
– Из Рязани. Мы там в лагере были. Домой надо.
– Я сегодня свободен, – весело сказал он. – Куда катим?
– На Солянку. – Погрустнела: а вдруг все уже уехали в Башкирию,
а у нее даже ключей от дома нет.
– Эй! Да еще никого не отправляли, – понял он.
А потом затащил чемодан с баулом на четвертый этаж: лифт уже отключили. И такое счастье, все оказались дома, даже папа. Оказывается, все эти два дня ее искали. Папа отправлял телеграммы, мама пыталась дозвониться в Рязань.
Уже все сложено, все едут в Уфу, Амалия и Эльза приедут позже, они оправляются с консерваторскими. А Люба ушла на фронт, медсестрой. Все шумели, мальчик – Эльга даже его имени не спросила – так все стремительно все понеслось, стоял в прихожей, мял кепку. Амалия потащила его кормить. И скоро все сидели в комнате теток за столом, по случаю купленном десять лет назад в комиссионке, у стола на ножке был знак «Метрополь». И все вечно шутили, мол, едим, как в «Метрополе». Эльга не понимала значения слова, но знала, что это вечная присказка, которая веселит гостей.
Коля – так, оказывается, звали мальчика – пришел на следующий день утром, пригласил погулять, но ее не пустили: надо было собирать вещи. Он пришел и на третий день, но к обеду надо было быть уже на вокзале, где к эшелону прицепили вагон Академии Наук. Коля даже пошел их провожать, но на вокзале опять, как всегда, произошла неразбериха. Ночь накануне была неспокойной.
Опять, уже в третий раз, объявили воздушную тревогу, все спустились в подвал. Но эта тревога с 21 на 22 июля оказалась настоящей, не учебной на полчаса: немецкие самолеты прорвались к Москве.
Вышли из бомбоубежища только утром и сразу понеслись на Казанский вокзал, нашли свой эшелон, загрузились в теплушки. Снова повезло: досталась даже одна нижняя койка. И опять воздушная тревога.
Сначала сказали: «Академии Наук оставаться на местах, сейчас отправляемся». Потом другое начальство поменяло решение, велели всем спуститься в метро. Мама, бросив вещи в теплушке, потащила ее и Алека. Коля потерялся в толпе, даже адрес не успела у него спросить. Как теперь ему напишешь?
После тревоги хотела его поискать, но было уже не до этого. Эшелон Академии наук ушел. С вещами. Пришлось догонять его на электричке. Говорили, что он их дождется в Раменском. Ночной электричкой добрались, но поезд уже успел уйти дальше. Только к Голутвину и догнали поезд, побежали к своей теплушке, а в небе шел воздушный бой. Алек остолбенел, рассматривая самолеты в лучах прожекторов. Но мама дернула его за руку и забросила в вагон. Опять повезло, успели, а кто-то догнал поезд только в Коломне.