Цвет иных миров

Пора домой

Поезд на перроне издаёт протяжный гудок, возвещая о том, что время отправления неизбежно настигло реальность. Я вижу лица пассажиров за окнами: служащие, врачи, учителя, туристы — те, кто приезжает сюда в начале сезона. Сколько лиц я вижу день за днём? Десятки? Сотни? Тысячи? Я уже перестала различать их черты — лица сливаются в бесформенную серую массу.

Я смотрю человеку в глаза только тогда, когда приходится заговорить. И уже давно я не говорю с людьми просто так — не по работе, не по необходимости. Ни о чём личном, ни о душе, ни о том, что меня волнует.

Ты никогда не станешь «своим» — как бы хорошо ни выучил язык, сколько бы ни сделал для местных, как бы глубоко ни знал их культуру. Здесь ты — никто. Иммигрант может служить обществу, но никогда не станет его частью. А ведь я так хотела… очень хотела жить здесь. За спиной — пять лет упорного труда: учила язык, пыталась найти нормальную работу, сохранить любимое хобби.

Ничего. Вот и весь ответ. Что у меня есть сейчас?

Дорога из ниоткуда в никуда. Пустой причал, к которому больше не вернётся разбитый корабль. Внутри меня — дыра, из которой сочится тьма и боль. Даже хозяин бара заметил, что я на грани срыва.

— Эй, девчонка! — сказал он в прошлую смену. — Ходишь с угрюмым видом и распугиваешь клиентов! Улыбнись хоть немного! И не приходи в бар с таким лицом, будто кого-то похоронила!

Спросят — и я отвечу. Чем стал опыт прошедших пяти лет?

Упорный труд? Я живу в маленьком бунгало на краю района, где по вечерам шатаются бедняки. Денег хватает только на еду, одежду и кое-какие принадлежности для черчения.

Нормальная работа? Я мечтала проектировать мосты, помогать развитию страны. А кто я теперь? Жалкая официантка в забегаловке.

Любимое хобби? Я мечтала каждый вечер приходить к океану и кататься на доске. Теперь у меня нет денег даже на доску. В первый год я действительно приходила к морю — почти каждый день. А теперь… ненавижу море. Не могу на него смотреть: оно напоминает мне обо всём потерянном. Ненавижу этот город, бар, работу… Зачем я здесь?

Меня не отпускает мысль: не пора ли вернуться?

Друзья? Я пыталась завести знакомства, но здесь ты никому не нужен, если не богат и не можешь быть полезен. Приезжих в глубинке почти нет. Что у меня есть здесь, кроме боли и одиночества?

Семья? Любимый человек? Нет. Я бросила всё, чтобы уехать, надеясь найти себя. Но оставила нечто бесценное — там, на родине. В маленьком пригороде большого города, где всё было знакомо.

Иногда я закрываю глаза — и будто снова гуляю по улицам детства. Залезаю на крыши домов, где меня уже никогда не будет. Меня там больше нет. Остались только воспоминания о маленьком двухэтажном доме, где всегда горел свет. Где меня ждали.

Там у меня была семья. Пусть дом был тесным, пусть не хватало места — но я не была одна. Меня любили, и я любила. Обо мне заботились, и я заботилась.

Я отдала часть своей жизни, надеясь построить что-то новое. А получила — страх, фобии, бесконечные попытки найти путь там, где его, возможно, никогда и не было.

Любимый человек? Пожалуй, я уже забыла, как доверять. Как делить радость и боль. Как не бояться прикосновений. Здесь доверять нельзя — особенно мужчинам. Для них ты лишь объект желания. Им неинтересно, как прошёл твой день, какую книгу ты читала, о чём мечтаешь. Хотя, если честно, и местным девушкам стоит быть не менее осторожными.

О, нравы! О, страна! Пейзажи — словно из снов, а общество будто лишено цивилизованности. Когда я уезжала, мне казалось, что это место — воплощение мечты. Мир, куда не докатилась антиутопия потребления. Прекрасный край на берегу Индийского океана, прогулки под звёздным небом, беззаботное будущее…

А теперь я хочу домой. Мысль, которая не оставляет ни на минуту. Но где он — мой дом? Куда я хочу вернуться? Какие глаза хочу увидеть, в каком месте проснуться завтра утром?

Берег, которого нет. Размытый горизонт. Из рук на песок падает книга. Я часто прихожу сюда, на отшиб, просто почитать в тишине. Отсюда не видно моря, но слышно. Шум волн успокаивает… и я плачу. Здесь никто не видит моих слёз. Никто не назовёт меня слабой. Никто не услышит мою боль. Никто не сможет причинить вред.

Мне некого обнять, не на чьём плече поплакать. Здесь у меня никого нет. А может, и там — уже тоже нет.

Иногда я вспоминаю их лица и улыбаюсь сквозь слёзы.

— Зачем ты плачешь, глупая? — спрашиваю себя. — Не ты ли собрала вещи пять лет назад и купила билет в один конец? Зачем жалеешь себя? — вопросов много, ответов нет. Я просто хочу домой.

«Вшух… вшух…» — прислушиваюсь к шуму волн. Становится чуть легче. С подветренной стороны виден город — огни чужого города, где живёт чужая любовь и чужой мир. Мир, в котором для меня нет места.

Сколько ещё времени уйдёт на отчаянные попытки вернуться? И что, если там меня уже не ждут?

Мысль не отпускает: пора домой. Расстояние не лечит. Никогда не лечило.

Я видела так много дорог. Здесь дороги соединяют деревни с пляжами, джунгли с жилыми кварталами, пристани с рынками. Сотни троп к храмам и плантациям — пыльных, разбитых, едва заметных. Но есть ли среди них дорога, которая приведёт меня домой?..

Лучший друг

— Марина! Марина! — голос пробивается сквозь полусон, и по ногам проходит дрожь. В кабинете холодно. Мысли постепенно возвращаются, и я начинаю понимать, где нахожусь. Третий сеанс. Кажется, стало легче.

Доктор встаёт со стула напротив, подходит к окну и распахивает шторы. С глухим звуком открывает створку — прохладный воздух помогает прийти в себя. Затем он подходит к столу, включает чайник и через несколько минут возвращается, протягивая мне кружку с тёплой водой.

— Свежий воздух и чай — чтобы вам стало легче. Думаю, на следующей неделе отменим таблетки. Пару сеансов — и, возможно, они уже не понадобятся.

— Да, мне и правда легче. Настроение скачет меньше, особенно после того, как мы разобрали первый «якорь».

— Их три, — спокойно отвечает он. — Вам нужно пройти через все. Пережить, осознать и научиться с ними жить.

Я поджимаю губы, пытаясь убедить себя, что осталось совсем немного. Доктор хороший, и после первого сеанса гипноза действительно стало легче. Главное — пройти остальные и, наконец, справиться с паниками.

— Я не хотела вспоминать, если честно. Говорить об этом сложно, — говорю я, и он понимающе кивает.

— Постарайтесь рассказать главное.

— Почему вы называете самые тяжёлые воспоминания «якорями»?

Доктор наливает себе чай и, чуть улыбнувшись, отвечает:

— «Якорь» — это сильнейший отклик в сознании человека. Он вызывает реакции тела — страх, тревогу, радость. Ваши панические атаки связаны с тремя такими якорями. Но память, защищая вас, прячет боль. И когда в жизни случаются похожие ситуации, вы непроизвольно задействуете тот самый якорь — и он запускает панику. Если мы примем и осознаем эти воспоминания, — дело в шляпе.

— Хорошо, тогда я попробую рассказать…

Каждое лето мы с родителями ездили отдыхать на озеро. Вместе с нами всегда собирались их друзья — шумная, весёлая компания. Папа дружил с ними ещё со школы: дядя Глеб, дядя Вадим, дядя Павел и дядя Егор.

Особенно близок он был с дядей Егором — своим лучшим другом с детства. Они жили по соседству, потом вместе прошли войну. После Афгана не все смогли сохранить дружбу, между ними случались мелкие обиды, недопонимания. Но папа всегда пытался их помирить, и в том году ему это удалось. Мы решили поехать все вместе — целой компанией, на четырёх машинах, к Селигеру.

Папа был невероятно счастлив. Говорил, что давно не чувствовал себя так легко.

Мы приехали днём — усталые, но довольные. Взрослые занялись лагерем, костром, ужином. А мы, дети, носились по поляне, которая спускалась прямо к воде. Селигер — место удивительное: высокие сосны, синее небо, целые поля черники. Даже цаплю видели у берега.

Взрослые сидели у костра с гитарами, смеялись, вспоминали прошлое. Мама время от времени звала меня поесть, но мне хотелось только бегать и играть.

От лагеря до воды было метров десять, но спуск — крутой, и у самого низа — небольшой обрыв.

Я до сих пор помню тот момент. Мы играли с сыном дяди Егора — Кириллом. Он кинул мяч, а я побежала за ним, смеясь. Рядом бежала Лиза — старшая дочь дяди Вадима. Я добежала первой, но ударила по мячу неудачно — он отлетел в сторону и, отскочив от дерева, полетел прямо в воду.

— Кирилл! Что теперь делать? Я не полезу туда! — возмутилась я.

Взрослые заметили, что мы стоим у обрыва. Папа, дядя Егор и родители Лизы подошли.

— Ну и как вы умудрились его туда закинуть? — усмехнулся папа.

— Ерунда! — отмахнулся дядя Егор. — Сейчас достану. Заодно искупаюсь!

— Афган прошёл — и тут справишься, да? — поддел его дядя Вадим.

— Плохая шутка, Вадим, — ответил Егор, но улыбнулся. — Всего-то пара метров!

Он снял футболку, ботинки, разбежался и прыгнул. Вода всплеснула, но почти сразу послышался глухой удар.

На секунду повисла тишина. Я подошла к краю — и увидела его спину, торчащую из воды. Голова не поднималась. Мне показалось, что он просто ныряет, но папа уже рванул вниз, скользя по склону, и бросился в воду.

А я стояла, не понимая до конца, что происходит. Только когда мама закричала, я сорвалась и зарыдала. Он перевернул друга, прижал к себе, потащил к берегу.

Прошло семнадцать лет.

А боль того дня всё ещё не отпускает.

Яхтовые записки

17 июня. Вторник. Прошли Рыбинское водохранилище под двигателем. Ветер — N3b. Вся команда благополучно проспала. В 10:00 были в Череповце. Команда разделилась — часть пошла по магазинам, часть — в музей. Долго и упорно добирались до музея Верещагина. Потом в Тузике (маленькой лодочке) переправились обратно на яхту. После обеда отправились вниз по реке Шексне до Шекснинского шлюза. На яхту напала банда маньяков! Вымогали у нас деньги, но денег им никто не дал — потому что у нас у самих их не было. Спас нас только шлюз. Ночью шли до Гориц, в 5:00 были уже там.

18 июня. Среда. Все, кроме капитана, отправились на экскурсию — на гору Муара, на которой некоторые из нас были в прошлом году. Потом бедных детей потащили в Горицкий монастырь, в котором, опять же, мы уже были в прошлом году. Чего туда вообще ходить? Дорога к монастырю была трудной — через ряды сувенирных лавок. Там были куплены носки. Зашли в магазин — кончилась водка. Вернулись на яхту. А потом была экскурсия на остров «Кладбище». Когда вышли из Тузика, первое, что увидели, — челюсть и кучу костей! Пошли за корягами, там же и купались. Вода была тёплая. Купались тётя Мила и тётя Света, а я только по лодыжки — но зато в купальнике! Остальные купались голышом — прямо перед туристическим лайнером. Из-за волн все в Тузике промокли по возвращении на яхту. В пять вечера вышли в Белое озеро — там были огромные волны, и мы плыли на одном боку, да ещё и подпрыгивая. Поначалу было всё нормально, но потом, когда я спустилась вниз с палубы, выпила таблетку и забралась в «гроб» (пространство под кормой), думала, что усну, но не уснула. Меня начало выворачивать наизнанку и рвать. Сначала я блеванула раз или два в свой пакет, потом мне принесли целое ведро — блюй, сколько хочешь! Через час стало плохо и Кате — её тоже рвало. Теперь у нас было одно ведро на двоих. Нам раздали леденцы — все съели. Вечером Кате снова было плохо, и только к утру она пришла в стабильное состояние.

19 июня. Четверг. Пошли к Вытегорским шлюзам. У первого шлюза пришвартовались рядом со старыми причалами, где жили чайки с птенцами. Капитан сказал: «Чайки — дуры! Берега им мало, и они гнёзда на шпалах делают». Потом обозвал чаек курицами. Потом капитан (Виктор Иванович) поплыл на шлюз — «давать взятку диспетчеру», чтобы нас пропустили. Ему там сказали ждать туристического лайнера, и мы просидели до вечера. Но неожиданно диспетчером оказалась Валюша — та самая, у которой капитан когда-то покупал молоко, а у её мужа — солярку. Она замолвила за нас словечко, и нас пустили шлюзоваться одних. К шлюзу №5 подошли уже поздно. Солярку покупали у мужика с зубами, как у Бабы-яги. Все легли спать.

20 июня. Пятница. Утром собрались завтракать, как вдруг та самая злая тётка-диспетчер (по словам капитана — «стерва»), что вчера не хотела нас пускать, связалась и сказала, что будем шлюзоваться с баржей. С этой баржей проплыли до самой Вытегры. Пришвартовались у старого корабля. Пошли на почту вчетвером, капитан сказал, что подойдёт позже. И зачем-то попёрлись на другой конец города! Когда наконец добрались до почты, капитан уже стоял в телефонной будке и вызывал спецназ — на тот самый шлюз, где «маньяки-уголовники стадами ходят». Вернулись к яхте. Тётя Мила и тётя Света пошли в музей Кобыляева — конечно, не попали, зато сфотографировались у таблички, где он жил. По возвращении долго решали, куда плыть дальше — к Оленям или в Кижи. В итоге поплыли на Южный Олень. На Онеге было много лосося, но, как сказал капитан: «Они под камнями сидят, у моря погоды ждут». Чтобы нас с Катей снова не выворачивало, нам дали таблетки, и мы уснули.

21 июня. Суббота. В 7:00 утра были на Оленях. Оказалось, что этот остров — один большой камень. Почти у всех взрослых было похмелье, и почти все пошли спать. Нам с сестрой дали персональное задание — сварить кашу. После дегустации тётя Света сказала, что мы сварили мало. Видимо, после дегустации её стало ещё меньше. Дядя Коля пошёл ловить рыбу. Поймал шесть штук, а ещё четыре ему подарил местный рыбак. Дядя Коля уверял, что поймал всех сам, но правда всплыла наружу! Потом пошли копать червей. Капитан сказал: «Их там видимо-невидимо!» Перекопали всю деревню — накопали десять червяков. По одному червяку в час! Но потом они все выползли гулять по палубе. Пошли гулять по берегу — в лес с клещами. Видели красивые камни, рельсы и старый пункт таможенного контроля. А ещё с утра потерялась тётя Мила — оказалось, она по берегам изучала какой-то помёт, а мы думали, что её медведь съел. В 7 утра нас разбудили какие-то «немцы». Собрали вещи и вышли в Кижи. Все говорили, что это змеиный остров — змеи там, как по паркету, ползают. Потом тётя Мила, тётя Света и Катя ушли купаться голышом — на другой конец света, прямо на глазах у местных коров. Я пошла на яхту, ноги были квадратными от долгой ходьбы. Взрослые снова ушли в запой, когда начался обед. Тётя Света утверждала, что не пьёт — «а то превращаюсь в головореза, который таскает сумки — любые, свои и чужие». Скоро мы уедем на «комете». Вот сейчас дядя Коля выпьет литра три-четыре пива, пройдёт фейс-допинг-контроль — и поедем. На ракету все прошли фейс-допинг-контроль. Хотели проехать «зайцами», чтобы сэкономить, но не получилось. Все оказались не зайцами, а просто баранами. В Петрозаводске до автобусной остановки шли с сумками — как цыгане. А Катя опять загуляла — на этот раз с таксистом, который предлагал ей поехать с ним в сауну! Поймали другое такси — у бедного водителя чуть инфаркт не случился при виде всех этих сумок. На вокзале дядя Коля побежал «за одной бутылочкой пива», но на самом деле купил десять и никому не сказал. Хотел всё сам выпить, но я его сдала. В поезде дядя Коля смотрел косо на тётю Свету — как она у него пиво ворует. А ведь говорила, что не пьёт! На самом деле она самогон бутылками глушит. Но потом мы пили чай с тортиком — это был лёгкий полдник.

Система

Человеческая личность давно уже могла быть записана и перенесена на носитель — любая искра индивидуальности теперь считалась уязвимостью. Двое пришли из разных эпох, но их встреча казалась неизбежной: они не могли пройти мимо друг друга.

Неоновый свет рвал пространство между мирами, внизу ревел тёмный океан, волны били по платформе. Её залило белой пеной, с лестницы, ведущей к порталу, капали бирюзовые капли плазмы перехода. Темноту резали всполохи спасательных фонарей и одинокий прожектор под платформой. Рев океана заглушал сирену.

Последний Вестник сидел на краю, сжимая пистолет у него в руке. Плащ промок насквозь, он напряжённо всматривался в бездну портала. На нём была простая стёганая куртка объединения и удобные чёрные штаны; он в который раз достаёт зажигалку и бессмысленно пытается поджечь мокрую сигарету. Сколько бы тел он ни сменил — зависимость от никотина оставалась с ним.

Внезапно портал вспыхнул яркой вспышкой.

— Время перерождения мёртвых, да? — тихо бормочет Вестник. — Почему завод по восстановлению тел нельзя было устроить где-нибудь поприличнее? В кабаре, например. Или в баре.

Портал дрогнул и погас. Вестник выкинул так и не зажжённую сигарету и поднялся — перед ним открылся шлюз. Океан, бурливший через время и пространство, на миг замер.

— Итак… ты ждал здесь кого-то, правильно? Почему именно я? — послышался спокойный, но холодный мужской голос.

Сирена стихла, и океан словно затаил дыхание. Худощавый мужчина в белой рубашке и тёмных льняных брюках сделал шаг вниз. Длинные, поседевшие волосы развевал ветер; на лице у него почти не было эмоций, лишь лёгкое презрение и улыбка.

— А ты умеешь эффектно появляться. Но раз уж я открыл проход и запустил принтер, использовав твою биометрию для восстановления, жаловаться не стану, — отвечал Вестник.

— Привет. Какой сейчас год? — спросил пришедший, его голос был ровен и бесстрастен.

— Год — не главное, — ответил Вестник. — Но раз ты упомянул время… любопытный ты человек.

Незнакомец улыбнулся — улыбка тихая, хладная. Его способность сохранять внутреннее спокойствие в любой ситуации бросалась в глаза. Но под этой маской скрывались и другие более сложные мотивы: человек, которого знали как организатора взрывов и хаоса в старом мире, человек, бросивший вызов Системе, считавшей людей её собственностью. Он пал, прежде чем довёл своё дело до конца.

— Зачем тогда спрашивать про год? Ты думаешь, что здесь всё связано с той сетью Надзора и с твоим прошлым? — продолжил он.

Вестник убирает пистолет в кобуру; он ещё не доверяет человеку, восстановленному по найденному образцу ДНК.

— Сеть Надзора на этой планете была уничтожена сто лет назад, — сказал Вестник. — И многое из этого было делом твоих сторонников.

Незнакомец рассмеялся и крутил в пальцах складную бритву.

— Ты прячешь её слишком часто, — усмехнулся Вестник, не успев заметить, как лезвие выскочило из кармана.

— Это не суть. Ты задаёшь не те вопросы, — произнёс пришедший и сел на ступеньку, глядя в темноту океана. — Не верю, что ты тащил мой генетический профиль через полкосмоса просто чтобы выяснить дату и место. Ты ведь не ради этого наверняка пришёл. И не ради любопытства. Что хочешь… Точнее. Кого ты ищешь? — он улыбнулся снова, теперь с оттенком вызова.

— Кира мертва. Ты знал её задолго до того, как появились способы хранить память. — В голосе Вестника слышалась усталость и тепло к имени, которое он произнёс тихо.

Незнакомец убрал лезвие в карман и положил взгляд на горизонт. — Знал. Она была блестящим учёным и хотела уйти от власти Системы не меньше, чем я. Её решения — её собственные. Люди ценны, лишь когда действуют по собственной воле. Она хотела сломать контроль, а не стать частью его. В этом она была права. И способ у неё был… свой.

Вестник — человек, прошедший через бесчисленные смены тел и битвы в поисках утраченной любви, — помнил многое. Она оставила ему надежду и идею: если у человека есть средства, он может продлевать жизнь, перенося сознание на носитель. Но вместе с этим возникло другое зло — те, кто управляет такими носителями, становятся хозяевами судеб живых. Человеческая воля должна была снова принадлежать самому человеку.

— Скажи прямо, что мне нужно сделать, чтобы уничтожить верховную власть? — голос Вестника дрогнул от печали и решимости. — Всё это ради неё. Она не сможет жить в покое, пока Система существует.

— Ты действительно хочешь этого? Это путь мести, — тихо спросил пришедший из принтереа. — Ты уверен, что никакой другой дороги нет?

— Да. — Ответ был твёрдым. — В мире, где чужая воля решает за тебя, она никогда не будет свободна. Я видел, как она умирала на моих руках слишком много раз.

Человек, сидевший напротив, знал: он — единственный, кто мог когда-то серьёзно подорвать инфраструктуру Системы Надзора. Он сам разрушал узлы контроля и почти уничтожил центральные механизмы. Смерть прервала его тогда, но теперь — с новой формой и с новой возможностью — всё можно завершить.

— Тогда будем действовать вместе. — Глаза пришедшего сверкнули решимостью. — Сеть, Надзор и их картели — неважно, как они называют себя в новом мире. Мы рождены, чтобы жить. Если система контролирует нашу жизнь и смерть, мы перестаём быть людьми и превращаемся в скот. Скотовод не признает скот равным себе — это и есть аксиома, которую нам надо уничтожить раз и навсегда.

Глаза вечных снегов

Её зовут Келес, и это её история. Полуэльфийке около семидесяти лет по меркам своего рода — она ещё очень молода. Худощавая, с мускулистым телом и длинными ногами. Лицо изрезано тремя белёсыми шрамами, кожа бледная, покрыта многочисленными шрамами и ожогами. На левом плече — знак рабыни: выжженная огнём печать в виде круга с цветком снежного лотоса внутри. Глаза — светло-голубые. Волосы короткие, каре; с левой стороны пряди чуть длиннее, на затылке — несколько косичек, переходящих в удлинённые пряди. Цвет волос — золотистый, как у человека, но с редкими седыми прядями. Все снежные эльфы носят белые волосы. Но она не снежный эльф — она бастард.

У Келес невротичный, мнительный характер. Возможно, эльфийка страдает раздвоением личности из-за тяжёлых психических травм. Она крайне жестока к людям, но добра к животным и природе — как и все эльфы. Не признаёт человеческую мораль, лишена способности чувствовать и любить. Без колебаний убьёт любого человека, что встанет на её пути.

Она испытывает удовлетворение от своих поступков, но действует часто осторожно и осмотрительно. Путешествует одна и редко присоединяется к группам искателей. Делает это лишь тогда, когда преследует большую цель. Даже присоединившись к отряду, ведёт себя скрытно, долго не раскрывая свою истинную природу, наблюдая и оценивая удобный момент. Исчерпав все возможности группы, предпочитает убить спутников или исчезнуть без объяснений.

Иногда Келес впадает в состояние апатии, и тогда защитные механизмы её разума пробуждают вторую личность — «Потерянную». Эльфийку годами насиловали и избивали в темницах Ярла. В этом состоянии она почти не может говорить и мыслить рационально, но обычно быстро приходит в себя — услышав крик полярного сокола или пережив лёгкий шок. По легенде племени Келес, рядом с драконом всегда жил сокол, который появлялся в Аонтэртале за несколько дней до прибытия дракона.

Детство и юность она провела в темнице — первые двадцать лет своей жизни. После того как колдун обучил её выживанию, а один из стражников — стрельбе из лука и бою, Келес сбежала из темницы Ярла и убила всех во дворце. Она украла оружие, которое Ярл сделал из дерева её предков. Самого Ярла Келес убила особенно жестоко — на глазах у его жены.

Иногда эльфийка любит поохотиться на уток в лесу, хоть и не всегда удачно. Она не верит ни в одного из богов, предпочитая полагаться лишь на себя. Цель жизни последней из снежных эльфов — убить всех людей, причастных к гибели её народа. А может быть, просто убить как можно больше людей.

Келес ненавидит свою внешность — из-за издевательств Ярла и его людей, хотя, как и все жрицы снежного народа, она очень красива. Её лицо с удлинённым подбородком, мускулистые плечи и узкая шея. От шеи к левой лопатке тянется огромный ожог, полученный ещё в детстве. В лучах солнца полуэльфийка выглядит словно фарфоровая кукла с большими глазами и длинными белыми ресницами.

У Келес есть одно желание — умереть, хотя бы раз увидев дракона. В подсознании всех жриц мороза живёт любовь к дракону холода и желание увидеть его хоть раз — магическая связь поколений не исчезает. Народ снежных эльфов был перебит. Она рождена от последней царицы эльфов и одного из воинов дружины Ярла. Мать Келес была единственной, кого Ярл увёз из города, прежде чем сжечь его дотла. Он срубил священное дерево, забрал реликвии и мать Келес. Её насиловали, сделали рабыней, подвергали публичным пыткам. Кто из этих чудовищ был отцом Келес, её никогда не интересовало. Сам факт её рождения при таких обстоятельствах — уже чудо.

Мать Келес умерла в темнице, истощённая, больная, со сломанными костями. Девочку выходил колдун, запертый там много лет. Ярл хотел, чтобы он нашёл способ продлить ему жизнь. Келес любит плести странные узлы из верёвок — привычка, оставшаяся со времён заключения.