Публицистика по случаю
- -
- 100%
- +
Возможно, потому, что мое советское детство было исключительно счастливым и радостным, и вспоминаю я его с удовольствием и теплотой. Потому что я была ребенком и весь мир казался огромным и прекрасным. И были рядом все те кто меня любил, и кого любила я. И вообще, ну как в детстве, если у тебя есть семья, дом и все что нужно для жизни, можно быть несчастным?! Да все мелкие незначительные неприятности, если они и были, со временем забываются. И в памяти остается только хорошее.
Кроме любящих родителей, у нас с сестрой было невероятное количество бабушек. Две с папиной стороны. И четыре с маминой. И два деда. Папин отец, и еще муж одной из двоюродных бабуль по маминой линии Естественно, родных бабушек, как и у всех, у нас было две, остальные являлись их сестрами, но в то время меня очень удивляло, если кто-то из любознательных и дотошных любителей позадавать вопросы типа «А бабушка-то у тебя есть?», и услышав, что, да, у меня есть шесть бабушек, начинал с умным видом обьяснять, что бабушек, может быть только две. А все остальные это не бабушки. Потому, что они не родные. Во как! Я в таких случаях очень твердо и уверенно говорила, что, а вот у меня все родные. После этого «великие знатоки» степени родства, обычно, одаривали меня, неразумное дитя, снисходительной улыбкой и отставали. И слава Богу. Я любила всех своих бабуль и разделять их по близости и дальности родства была не намерена. Вообще это очень здорово, иметь столько, тех близких и любящих людей, которые дарят тебе тепло, балуют и обожают. И сегодня я с благодарностью и грустью вспоминаю всех моих милых бабушек и дедов. Всех, абсолютно, для меня родных. Никого из них давно уже нет. Но осталась светлая-светлая память.
Первые два с половиной года моей жизни прошли в коммуналке на Таганке. Я, разумеется, практически не помню этот период, но мама часто рассказывает, как дружно они все жили. И совсем недавно одна из бывших соседок, с которой мама поддерживает связь и по сей день, со смехом вспоминала, как я лихо отплясывала, стоя в большой кастрюле, принадлежавшей ей, аккомпанируя себе столовыми ложками. Я не помню) . Но, уверена, и мне и ей эти зажигательные танцы доставляли истинное наслаждение.
Когда коммуналки начали расселять, нам дали квартиру в спальном районе, на окраине Москвы. Совсем недалеко от МКАД. Сначала было всего два дома, а кругом яблоневые сады. Постепенно район расстраивался, разростался. А часть уцелевших между многоэтажками яблонь и по сей день каждый год буйным цветом цветут по весне и продолжают плодоносить.
Маминой маме, при расселении, дали квартиру прямо рядом с нашей. И чуть позже она нашла обмен своей однушки на двушку в соседнем доме. Где они и поселились, в результате того самого обменв, вместе с ее старшей сестрой. Одной из шести моих многочисленных Родных бабушек) .
По вечерам мы ходили гулять за МКАД. Никаких переходов наземных, надземных и прочих и в помине не было. Переходили кольцевую даже не бегом, а просто быстрым шагом, пока вдали приближалась пара-тройка машин. Сразу за дорогой начинался лес. Летом собирали ягоды и грибы. Неподалеку от нашего дома, даже не доходя до МКАД, были березовые рощи, где росли целыми семейками крепенькие белые. И в окружении берез находилось небольшое болотце, квакающие обитательницы которого давали по вечерам уютные концерты.
Так как бабули жили в соседнем доме, я много времени проводила у них, считая их квартиру таким же своим домом, как и ту, где мы проживали с родителями. Мамина мама работала на какой-то серьезной работе в научно-исследовательском институте, а ее сестра, которая была значительно старше, занималась хозяйством и, когда я «гостила» у них, и мной. Своих детей у бабули не было. Муж, военный летчик, вскоре после войны умер от болезни сердца, и бабушка, очень тяжело пережившая утрату, так больше замуж и не вышла. И всю свою нерастраченную любовь она изливала сначала на мою маму, свою племянницу, а потом на нас с сестрой. Я, как младшая, и чуть ли не поселившаяся в гостеприимном доме бабушек, была и вовсе ее «светом в окошке». Бабушка никогда не сюсюкала и не тискала меня, как часто выражаюи свою любовь взрослые по отношению к маленьким детям. Но я точно знала, что любовь ее безграничная и самая-самая искренняя. Настоящую любовь просто чувствуешь. Она как исходящее от человека тепло.
Каждый день мы отправлялись с бабулей в небольшой «поход» за мороженым. Единственная палатка, торгующая мороженым, в то время, находилась по другую сторону железной дороги, разделявшей наш район на восточную и западную части. Перехода через жд, как и через МКАД, тогда еще не было. Мы шагали через пути. Я, естественно, прыгала по шпалам, пыталась, как канатоходец, проходить по блестящим полоскам рельс. Бабушка с идеальной выправкой гимназистки дореволюционного периода шла рядом, попыхивая сигареткой, а то и вовсе беломориной. Всегда безукоризненно аккуратно и даже как-то изысканно одетая, хотя все вещи у нее были самые простые. И я до сих пор помню ощущение этого необьяснимого чувства переполняющего до краев абсолютного счастья. Просто потому, что над тобой голубое небо и светит солнце, и есть любимые люди, и бабушка, дымя папироской, рассказывает одну из бесчисленных и невероятно интересных историй, и сейчас будет вкусное мороженое. И завтра, совершенно точно, будет снова такой же прекрасный день. И ничего больше, вообще ничего, тебе в жизни не нужно – вот оно счастье. У тебя для него есть все…
Мы доходили до изогнутой буквой П металлической трубы, которую я называла воротами, и я непременно проходила под этими «воротами». А потом мороженщица, хорошо знавшая нас, и всегда дружелюбно перекидывавшаяся с бабушкой несколькими фразами, доставала, из клубящегося белым паром сухого льда, выбранное мною мороженое, и мы шли домой. И пломбир, или «Лкомка», «Бородино», «Эскимо» были невероятно вкусными. И я твердо знала, что страна наша самая лучшая, и семья моя самая лучшая, и место, где мы живем тоже… Я снова ныряла через импровизированные ворота, ощущая во рту восхитительный вкус лакомства. Вкус детства… и единственное, что чуть-чуть нарушало абсолютную идиллию, это взволнованные, традиционно повторяемые бабулей слова: «По многу не откусывай, а то горлышко застудишь!»…
Как-то, когда ремонтировали наш подземный переход через железную дорогу, я немного похулиганила, чтобы не толкаться в узком, заляпанном побелкой и краской проходе, и прошлась через пути, как в детстве. И та самая труба в форме П все еще была между путями на своем месте. Я подошла и провела по потемневшему от времени металлу рукой, ощущая как в горле встал комок. «Ворота» из детства по высоте не доходили мне даже до талии. Но зато сколько милых сердцу воспоминаний хранит обычная труба, на которую сейчас я бы и внимания, скорее всего, не обратила.
Детство оно прекрасно всегда. Не важно на какую эпоху оно приходится. Да и жизнь вообще. Просто кто-то не может или не хочет видеть то хорошее и прекрасное, которое, по-любому, всегда есть, и его всегда больше. И неважно из чего состоит это хорошее – из каких-то глобальных, значимых вещей или из милых, трогательных мелочей и деталей.
Бабушкам и дедушкам, всем родным и любимым посвящается.
Издержки профессии
Все жизненные ситуации, за исключением, по-настоящему трагических или уж действительно крайне неприятных, со временем превращаются во вполне милые воспоминания. А случаи, когда мы выглядим нелепо или даже глупо, впоследствии и вовсе воспринимаются как забавные истории.
Но в тот самый момент когда все только происходит, смешно или глупо выглядеть никому, естественно, не нравится. И, зачастую, в ход идет способ «перекладывания ответственности» за допущенные промахи на кого-то другого.
***
Во времена «перестройки» я работала в отделе кадров одного из московских ВУЗов. Работы было много. Штат сотрудников насчитывал больше тысячи человек, плюс еще большее количество студентов. А на каждый чих и на каждое телодвижение оформлялось великое множество бумажек. Всеобщей компьютеризации тогда еще не было. Зарплата была крайне скромная, а цены росли и росли. И денежный вопрос стоял крайне остро, так как на тот момент я была разведенной мамашей, имеющей на руках маленькую дочь, и крутилась с этой своей мизерной зарплатой, как только могла. И как-то мои друзья сообщили, что у нас в районе идет набор сотрудников для нового большого магазина, и, в числе прочих, там требуется специалист по кадровой работе. Я столько лет ездила с окраины бог знает куда, а тут работа, практически, рядом с домом и зарплата, вроде как, больше. Упускать такой шанс было глупо и я отправилась на собеседование. Директор будущего торгового «предприятия» оказался человеком весьма своеобразным. Такой слегка психоватый тип, при том очень вьедливый и дотошный, да плюс еще и страшный бабник. Гремучая смесь, одним словом. По имени отчеству он был тезкой великого поэта, и, естественно, для сотрудников он был, исключительно, «Пушкиным».
Встреча с потенциальным работодателем прошла не очень. С первой секунды обозначив некоторую неуравновешенность и дурной нрав, «Пушкин» просмотрел мои документы, и вполне удовлетворившись приличным стажем и достаточной степенью моего профессионализма, все же решил, что нужно хоть до чего-то докопаться и вывести меня «на чистую воду», мало ли что там у меня в голове. Такая у него была система подбора персонала. Агрессивная, по американскому образцу (насчет западного образца я уже впоследствии узнала). Поинтересовавшись, как скоро я смогу приступить к работе, если мы придем к соглашению, и я, пройдя все этапы проверки, все же подойду, он, не дожидаясь моего ответа, твердо заявил, что приступить нужно срочно. Я сказала, что через пару дней могу закончить все дела на прежнем месте и приступить к работе здесь. «А как же две недели отработки, положенные по закону? Вы же должны быть в курсе, раз так долго работаете?» – подозрительно вглядываясь в мое лицо, поинтересовался директор. Не хватало только света лампы направленного мне в глаза. Я совершенно искренне заверила, что у меня прекрасные отношения с начальницей и она пойдет мне навстречу. «Ага! – аж подпрыгнул от возбуждения и ткнул в меня пальцем тезка классика, явно радуясь, что наконец допрос с пристрастием дал результат и удалось подловить меня и выявить мою истинную сущность. – Вы, наверное, так плохо работаете, что начальница будет просто счастлива избавиться от такой сотрудницы!» Тут я окончательно поняла, что, пучащий на меня глаза в течение получаса, собеседник, не в себе и работать под его началом у меня никакого желания нет. Решив, что с меня хватит, попрощалась с придурковато-припадочным и ушла. Только я дошла до дома, позвонила помощница не совсем вменяемого оригинала-директора и сообщила, что Александр Сергеевич сказал, что я им подхожу, и он ждет меня через два дня, как я и обещала. Ну, я высказала, стараясь сохранять вежливость и спокойствие, что именно я думаю по поводу этого козла, Александра Сергеевича, с его методами проведения собеседования и его заскоками. Помощница была милая и приятная, выслушала меня с пониманием и сочувствием, и как-то все же меня уговорила. Надавив, естественно, и на жалость, мол она сама тут временно, и у нее своей работы невпроворот, и я просто должна ее спасти. Видимо, спасти, в первую очередь, от временного дурака-начальника.
Я была молодая, отважная. И мы даже как-то довольно быстро нашли общий язык со странным, не очень адекватным руководителем, обладавшим удивительной способностью доводить большую часть столкнувшихся с ним людей до белого каления.
В то время в Москве закрывались крупные универмаги вроде «Праги», «Белграда», «Будапешта» и прочих. И именно «Будапешт» и «перекочевывал» к нам в район. Вместе с многочисленной и довольно бесполезной верхушкой руководства, а также немногочисленными наиболее ценными действительно работящими сотрудниками. И со значительными запасами нераспроданных товаров. Пока шел ремонт здания будущего нового торгового центра, я занималась подбором персонала. Учитывая «местный контингент» и завышенные требования руководства к набираемым сотрудникам, задача это была непростая. Психоватый Александр Сергеевич, естественно, подливал масло в огонь, отсеивая неподходящих, на его взгляд, кандидатов пачками. Когда желающих заметно поубавилось, пришлось менять «американизированную» тактику чрезмерно строгого отбора и брать то, что есть. «То что есть», было, в основном, так себе. Всех более менее нормальных кандидатов, Пушкин-пампушкин отшил в своей милой сумасшедше-маниакальной манере. Налицо, в основном, были либо пьющие, кто сильно, кто не очень, либо явно не слишком работящие. Либо и то и другое одновременно.
Целыми днями А. С. носился по ремонтируемому зданию, пучил глаза, багровел до пугающего предаппоплексического оттенка, орал на строителей, на уже имеющийся персонал, на потенциальных кандидатов в сотрудники. При этом, умудряясь совмещать это свое не вполне вменяемое поведение с нескончаемыми заигрываниями с каждой более-менее привлекавшей его представительницей женского пола, оказывавшейся в непосредственной от него близости. Таким образом, что-что, а скучно у нас не было. И название, выбранное для торгового центра – «Вереница», как нельзя лучше соответствовало этой слегка сумасшедшей, но в какой-то степени даже забавной своей абсурдностью атмосфере.
В конце концов, штат был набран, ремонт окончен, товары, в неимоверном количестве, доставленные многочисленными поставщиками, рассортированы и расставлены в торговых залах, и, о чудо, состоялось, дважды откладываемое и начинавшее казаться уже чем-то нереальным, открытие ТЦ. На самом открытии я не присутствовала, тк торжественный момент совпал со временем, когда нужно было забирать из садика дочку. Но я не особенно расстроилась. Мероприятие было, как мне рассказали не фонтан. Приехала та самая «элитная верхушка власти» бывшего Будапешта, появлявшаяся исключительно «пройтись с инспекцией» или на проводимые генеральным, примерно раз в две недели совещания. Каждое подобное явление высокого начальства, для которых все мы, рядовые сотрудники, были исключительно чернью, недостойной никакого с их стороны внимания, традиционно заканчивалось выносом тела генерального, после употребления им во время совещания пары бутылок «Хенесси». Открытие ТЦ не стало исключением. «Высшие» прошествовали в директорский кабинет, где уже была накрыта поляна. И спустя несколько часов бесчувственного, в смысле, пребывающего в отключке, «самого-самого главного» почтительно закинули в ожидавший его автомобиль. И на этом мероприятие и закончилось. Началась напряженная работа. Будни недостойной черни.
Коллектив, в результате долгого и мучительного подбора (мучительного, в основном из-за вредоносной деятельности сумасшедшего директора) , удивительным образом, подобрался более-менее нормальный. И хотя, в связи с тем, что помимо всего прочего, на меня повесили еще и расчет зарплаты работающим по временным договорам, а это были, практически, все «местные», я обычно не вылезала из своего кабинета до позднего вечера, возвращаясь после посещения садика, на рабочее место вместе с дочерью, ставшей таким «ребенком полка», в принципе, работа мне нравилась.
В «наследство» от бывшего «Будапешта», помимо царственного начальства и заведующих отдельных секций, нам достались трое водителей. Один из них являл собой очень колоритный персонаж. Звали его Валера. Он был крайне непривлекательным внешне, но при этом, обладал невероятным обаянием и был очень веселым. Причем веселье это, периодически, было на грани почти что хулиганских выходок. Подобным образом Валера вел себя далеко не со всеми, а только с теми , к кому он испытывал симпатию. С теми кто был ему не симпатичен, он мог быть грубым, чуть ли не до хамства и еще и вредным. Он, как и наш шеф-американист был большим ценителем женского пола. Причем, в отличие от директора, выхаживающего вокруг привлекшей его внимание дамы, этаким павлином, Валерка сходу расставлял точки над И. Чуть ли не напрямую интересуясь не желает ли дама «большой и чистой любви». Если дама не желала, любвеобильный Валерка был не в претензии. Думаю, ему нравился сам процесс заигрывания, а конечный результат был не так уж и важен. У нас, практически сразу (после того, как точки над И были «по быстренькому» расставлены и вопрос с «большой и чистой» был решен отрицательно) сложились очень дружеские отношения. Как-то мы «совпали» не в «большом и чистом» чувстве, но в любви подурачиться и посмеяться от души.
Большинство сотрудников обращалось ко мне исключительно по имени отчеству. Даже наша уборщица, которой было далеко за семьдесят, называла меня, исключительно, Татьяной Михайловной. И на все мои попытки противиться подобному официозу, она неизменно говорила: «Нельзя, Татьяна Михайловна. Никак нельзя. Вы же отдел кадров. Как же без отчества…»
Валерка был одним из немногих, позволявших себе «вольное» обращение, вплоть до «Танька». Впрочем, примерно также он вел себя и с нашими бухгалтерами, с которыми у него были дружеские отношения еще со времен «Будапешта» и с кладовщицами, тоже перебравшимися в «Вереницу» оттуда же. Все три бухгалтерши и две из трех кладовщицы, кстати, были Татьянами. И все мы, будучи Таньками, эти его шалости прощали.
Приехав в магазин, он мог запросто ввалиться в мой кабинет, открыв дверь чуть ли не ногой и нахально заявить: «Все, хватит ерундой заниматься, бросай свои бумажки. Чаю налей, устал я….»
Как-то летом, в страшную жару ( а никаких кондиционеров тогда, естественно, не было), чувствуя себя в прямом смысле слова сварившейся и умирающей от духоты, я сидела перед малюсеньким полудохлым вентилятором, гоняющим горячий воздух, пытаясь как-то собрать в кучу расплавленные мозги и сосредоточиться на работе. В кабинет, как всегда, без какого-либо выражения почтения и соблюдения субординации, ввалился Валерка и окинув меня фамильярно-нахальным взглядом заявил: «Ты чего сегодня такая страшненькая? Даже не накрашенная. Ты случайно не беременная?» Орать на наглого хама и даже огрызаться сил не было. Да и сердиться, возмущаться и пытаться «перевоспитывать» было бесполезно. Валеру можно было либо воспринимать таким, какой он есть, либо вообще не воспринимать.
С Александром Сергеевичем у Валеры были довольно напряженные отношения. Директор не входил в число симпатичных ему людей, а скорее даже, относился к тем, кто пользовался у Валеры «глубоким» неуважением. О причинах он не рассказывал, но судя по всему, неприязненное чувство возникло не на пустом месте. Валерка тоже не входил в число любимчиков АС.. Да и, думаю, ревновал стареющий ловелас к той явной симпатии, которой пользовался хулиганистый водитель со стороны представительниц женского пола. В результате этой взаимной нелюбви, общались они, исключительно, по служебной необходимости, и чуть ли не сквозь зубы.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.