Страна рухнувшего солнца

Но самый большой сюрприз преподнесли обороняющимся японские танкисты. Бронетехника, это Колесников хорошо помнил, была не самой сильной стороной островной империи. Да и здешние специалисты с этим соглашались безоговорочно. Японские танки – барахло со слабым вооружением, никакой защитой и далеко не лучшими двигателями. И если одна тридцатьчетверка выйдет против роты японских танков, то ставить надо именно на советскую машину.

Все так, но никто почему-то не учел последнюю войну с американцами. А вот японцы учли, и, пользуясь бедственным положением США, без особых проблем заключили с ними контракты на поставку военной техники, в первую очередь танков Шерман, бронетранспортеров и грузовиков. Американцы, с трудом вылезая из послевоенного кризиса, ухватились за предложение недавних врагов руками и ногами, а СССР и Германия не обратили на этот факт должного внимания. Сейчас это выходило боком, и на границе советские танки столкнулись, пускай, и с уступающими им, но все равно конкурентоспособными противниками.

В свете происходящего, расклады вырисовывались довольно паршивые. Все же пропускная способность советских железных дорог, как и сорок лет назад, оказалась совершенно недостаточной, и японцы, с их кораблями, портами и несравнимо меньшим плечом доставки оказались в выигрышном положении. Сдерживали их только лучшая тактическая подготовка советских офицеров и самоотверженность опытных, прошедших тяжелую войну солдат. Только вот, насколько хватит этого задела, оставалось большим вопросом.

Из первоочередных решений напрашивалась, пожалуй, массовая переброска войск и кораблей. Ускорить первую русские предложили за счет увеличения числа, а главное, длины составов, что, в свою очередь, требовало более мощных паровозов. В СССР их не было, но зато они имелись в Германии, и на их предоставление Лютьенс тут же согласился. Правда, требовалась их адаптация к более широкой советской колее, и пока этот вопрос будет решаться, грузы придется таскать по старинке. В общем, все упиралось во время, притом, что мобилизационный и производственный потенциал континентальных держав превосходил возможности Японии в разы. А вот с кораблями выходило сложнее.

Теоретически сила в руках немецких и советских адмиралов имелась немаленькая. У СССР даже после потери «Советской Украины» и «Советской Белоруссии» оставались два первоклассных, по мнению советских военных теоретиков, лучших в мире линкора, «Советский Союз» и «Советская Россия». Дополняли их грозную мощь два линейных крейсера: «Кронштадт» и «Севастополь», вооруженные шестью орудиями главного калибра каждый, и шесть авианосцев. Правда, тяжелый только один – «Владивосток», бывший американский «Интрепид», остальные, трофейные и собственной постройки, легкие, созданные на основе переработанных до полной неузнаваемости проектов крейсеров. Плюс, естественно, крейсера, эсминцы и подводные лодки, не считая старых кораблей, вроде все еще находящихся в строю, но для современной войны малопригодных линкоров-дредноутов дореволюционной постройки.

Немцы могли похвастаться бо́льшим. С учетом трофеев и серьезной модернизации флота, проведенной после окончания большой войны, они располагали двумя линкорами собственной постройки, «Бисмарком» и «Тирпицем», и двумя линейными крейсерами, «Шарнхорст» и «Гнейзенау». Причем орудия уже легендарного «Шарнхорста» сейчас должны были стать сюрпризом для любого противника. Изначально созданные с расчетом на дальнейшую модернизацию, стволы его шестнадцатидюймовок были рассверлены до жутких четырехсот двадцати миллиметров, что позволило кораблю сравняться и даже чуточку превзойти по весу залпа «старших братьев».

Еще три корабля, «Фон дер Танн», «Гебен» и «Зейдлиц», начинавшие свою карьеру как британские линкоры типа «Король Георг V», были серьезно модернизированы. Усилена противоминная защита, изменено, больше с целью стандартизации, вооружение. Теперь эти линкоры могли похвастаться восемью такими же, как у «Бисмарка», пятнадцатидюймовыми орудиями каждый. Довеском к ним шел многократно модернизированный, но все равно тихоходный антиквариат. «Фридрих дер Гроссе» и «Дерфлингер» все еще могли продемонстрировать любому врагу чудовищную мощь своих орудий, однако годы брали свое, и тащить их на Дальний Восток выглядело задачей не для слабонервных. Да и вообще, должен же кто-то остаться в Атлантике.

Ну и, вишенкой на торте, два трофейных, достроенных уже после войны линкора типа «Айова», ныне «Дойчланд» и «Кенигсберг». По девять шестнадцатидюймовых орудий, отличный ход и дальность плавания. Идеальные рейдеры либо корабли сопровождения авианосных соединений. На фоне всего этого великолепия заслуженные старички «карманные линкоры» смотрелись гадкими утятами, хотя и их списывать со счетов никто не собирался.

А вот авианосные силы выглядели куда менее впечатляющими. Те же шесть авианосцев, что и у русских, правда, легких всего четыре, но и два более мощных тяжелыми не назовешь. «Граф Цеппелин», построенный бездумно и неумело, а позже неоднократно перестраивавшийся, и «Корморан», успевший побывать и британским «Глориесом», и «Фон дер Танном», прежде чем уступить это имя новому линкору. Они были неплохи в прошлую войну, но сейчас уже морально устарели. Словом, прикрыть основные силы еще сгодятся, но не более того.

Зато хватало крейсеров и эсминцев – в прошлую войну этими корабликами затрофеились так, что часть пришлось выводить в резерв, иначе их содержание стало бы излишней нагрузкой на и без того уставшую экономику. И подводных лодок тоже оказалось немало – технология их производства, спасибо неутомимому Деницу, оказалась настолько отработана, что субмарины буквально штамповали, сделав их не только эффективными, но и сравнительно дешевыми.

Адмирал Жансуль, сменивший недавно маршала Петена на посту главы Франции, выставлял два линкора, «Ришелье» и «Жан Бар», и два линейных крейсера, «Дюнкерк» и «Страсбург». Еще четыре легких авианосца плюс крейсера и эсминцы. И эти корабли не растерявший боевого задора и вкуса к победам адмирал готов был вести сам. Во всяком случае, в этом он Лютьенса заверил еще, когда тот был в Берлине. Устаревшие «Фридрих Великий» и «Мольтке» должны были присоединиться к «Фридрих дер Гроссе» и «Дерфлингеру», базирующимся на Канаду. Два вконец устаревших французских линкора, «Прованс» и «Лорэн», оставались в местах постоянного базирования – так, на всякий случай. Ну и итальянцы… Если удастся договориться с дуче, то четыре первоклассных линкора (старье, опять же, тащить не имело смысла), два легких авианосца, крейсера и эсминцы. Если не удастся договориться с дуче… Значит, придется договариваться с его преемником.

Все эти подсчеты заняли не так уж много времени. Когда Лютьенс закончил, Сталин, с интересом его слушавший (он всегда был неравнодушен к большим кораблям), встал, вновь медленно прошелся по кабинету и спросил:

– Это… серьезно. Скажите, а кого бы вы поставили во главе этих сил?

– Никого, – серьезно ответил адмирал, ловя на себе удивленные взгляды окружающих. – Здесь одних линкоров будет двадцать одна штука. Как у вас говорят, очко?

По кабинету прокатились неуместные вроде бы смешки. Даже Сталин чуть заметно улыбнулся в прокуренные усы и кивнул.

– Да, именно так. И вы считаете, что никто с таким флотом не справится?

– Да, я так считаю. Просто потому, что при таких больших размерах структура теряет гибкость. Именно поэтому я предлагаю использовать тот же подход, что и в прошлой войне. Ваш флот и итальянцы под общим командованием советского адмирала, а я веду свои и французские корабли. Как-то так.

– Логично… Товарищ Кузнецов, кого вы предлагаете в качестве командующего вашей группой?

– Я пошел бы сам, – советский адмирал вскочил, будто подброшенный пружиной.

– Исключено, вы нужны нам здесь. Можете потом отправиться к месту боевых действий, осуществлять общее руководство, но вести туда эскадру – а дело это, как я понимаю, долгое – предстоит кому-то другому. Ваши кандидатуры?

Кузнецов замялся на миг, и Лютьенс этим немедленно воспользовался:

– Я бы предложил Белли. Владимир Александрович – человек опытный, в той войне зарекомендовал себя с наилучшей стороны. Наши… ваши моряки его уважают, союзники – тоже. Опыт взаимодействия с итальянцами у него есть. Думаю, старый конь борозды не испортит.

Кузнецов, не слишком довольный вмешательством немца, все же неохотно кивнул. Сталин повертел в руке трубку:

– Если возражений нет, предлагается согласиться с предложением герра Лютьенса. И напоминаю вам, товарищи, что времени на раскачку у нас нет. Сейчас на Дальнем Востоке гибнут наши люди. Товарищ Рокоссовский. Вам предлагается возглавить наши сухопутные войска.

– Готов вылететь немедленно! – вскочил со стула генерал-полковник. Как любой нормальный офицер, он был в меру карьеристом и отлично понимал, что хотя работа предстоит тяжелейшая, но в конце его вполне могут ждать маршальские погоны, и такой шанс упускать нельзя. И Сталин, прекрасно улавливая ход его мыслей, кивнул. Большая война набирала обороты…

До Берлина Колесников еще дотянул, но потом организм выразил решительный протест такого рода перегрузкам и потребовал отдыха. Как будто не мог подождать до лучших времен, зараза! Хотя, с другой стороны, заснуть в воздухе за штурвалом – глупость. Есть варианты самоубийства и попроще. Так что пришлось оставить истребитель в Берлине и пересесть на борт представительского «Кондора», благо тот стоял, что называется, под парами. И весь оставшийся путь до Рима адмирал бессовестно проспал, не желая ни о чем думать и беспокоиться. Расслабился за годы мирной жизни… А ведь знал, что еще одна вой на будет, и скоро. Теперь предстояло срочно наверстывать упущенное.

В Риме светило солнце, и небо казалось прозрачно-белым от жары. По сравнению с суровой прохладой Москвы и занудным берлинским дождем контраст разительный. Вылезая из самолета, адмирал выругался про себя – рубаха и китель мгновенно промокли от пота. На Кипре, возле моря, жара ощущалась совсем не так. Не была такой удушающей. Да и форма одежды, честно говоря, отличалась. Во всяком случае, шорты, в которых Лютьенс выглядел невероятно потешно, для такой погоды подходили куда лучше рассчитанной на северные широты военный формы.

Его, конечно, встречали, да и попробовали бы не встретить, честно говоря, но выглядело это непривычно, утомительно и, на взгляд Лютьенса, срежиссировано оказалось бездарно. Если в Берлине к не слишком любящему пышные церемонии адмиралу просто приехали, а в Москве его по-деловому встретил один из порученцев Сталина, правда, аж в полковничьем звании, то здесь… Парадный строй гвардейцев в идиотской форме – такой длины, что вдоль него собаку выгулять можно. Оркестр. Ковровая дорожка. Боги, что за маразм!

Однако же пришлось соответствовать. Идти по этой самой дорожке, церемонно поручкаться с каким-то лощеным шпаком в дорогом, шерстяном даже на вид костюме (как он в нем по том-то не истечет), затем шествовать дальше, но уже в сопровождении двух отменно чеканящих шаг офицеров с невероятно одухотворенными лицами и саблями наголо. Интересно, они и в самом деле чувствуют сопричастность к чему-то важному, или им это выражение к лицам приклеили?

На середине пути примерно адмирал не выдержал и содрал с плеч китель. Стало полегче, но ненадолго. Пропитавшаяся едким потом форменная рубаха, высыхая, царапала спину. Ощущения были отвратительные. И все же он выдержал променад и даже смог улыбнуться торчащей в почтительном отдалении, за редкой, но грозной на вид цепочкой карабинеров, внушительной группе журналистов. Те, словно того и ждали, тут же застрочили ручками в своих блокнотах, но Лютьенс, не обращая на них более внимания, решительно направился к ожидающему его автомобилю. Плевать, что черный кузов накалился, словно печка. Может, хоть сквозняк в дороге компенсирует местную жару и духоту.

Не компенсировал. Лютьенс, подъезжая к резиденции Муссолини, истекал потом и мечтал только об одном – холодном душе. А его потащил сразу – и на прием к дуче. Оставалось только скрипнуть зубами. Что же, если Муссолини считает, что, поставив собеседника в неудобное положение, он облегчит себе жизнь, то это – его ошибка. Колесников стал тем, кем стал, не потому, что не умел терпеть неудобства.

– Герр адмирал! Рад вас приветствовать в моем скромном жилище, – дуче шагнул ему навстречу с гостеприимной улыбкой на губах. Еще немного, и она выглядела бы издевательски, а так – доброжелательность, и ничего более. Положительно, старый журналист и политик умел владеть собой. – Как вам Рим?

– Отвратительно, – Лютьенс крепко сжал протянутую ему руку. Все, что он успел, это умыться, и настроение его было отнюдь не лучшим. Даже тот факт, что здесь было малость прохладнее, чем на улице, положения не исправлял. – Те, кто строил этот город, были не слишком предусмотрительны в выборе места.

– Или просто более выносливы, чем вы? – Муссолини даже не пытался удержаться от колкости.

– Или, что вернее, тогда климат здесь был лучше. Впрочем, плевать. Не нам судить великих предков. Догадываетесь, зачем я здесь?

– Представления не имею.

Играешь, гад? Ню-ню, подумал Колесников, а вслух сказал:

– О нападении Японии на СССР вы, я думаю, слышали?

– Да, мне докладывали.

– Это очень хорошо. В таком случае вам стоит знать, что Германия вписывается за союзника.

– Что делает? – не понял Дуче случайно затесавшийся во фразу адмирала речевой оборот из будущего. Колесников мысленно выругался.

– Не обращайте внимания, русский сленг приставуч. Поддерживаем союзника, так правильнее.

– И которого из них?

Ну да, формально-то Германия пока что в союзе с обоими. И, кстати, Италия тоже. Адмирал усмехнулся:

– Русских, само собой. Вы против?

– Да нет, – пожал плечами Муссолини. – Нам, в общем-то, все равно.

Вот так, сразу дал понять, что участвовать в войне не собирается. Ми-и-лай, да куда ж ты денешься? Лютьенс усмехнулся мысленно, но внешне остался бесстрастен.

– То есть вам все равно, с кем воевать?

Брови Муссолини поползли вверх, что вкупе с общей нездоровой одутловатостью его лица, выглядело достаточно комично.

– Вообще-то, мы не воюем, – осторожно сказал он.

– Ваше право. Но если вы не поддержите никого, то тем самым предаете обе стороны. И они имеют право на соответствующие ответные действия. Что до японцев – так они далеко, и вам на них можно внимания не обращать. Только вот незадача: мы-то близко.

– Вы мне угрожаете?

– Ну, что вы. Просто вспомните, что было в прошлый раз.

Муссолини вспомнил. И о том, как Италии пришлось вариться в собственном соку, и о том, как началось массовое, почти мгновенное обнищание населения. И как тяжело было успокоить заводной итальянский народ. И еще о том, что кредиты, данные ему немцами, надо возвращать. Лютьенс смотрел на него холодно, не мигая. Тому, кто привык к соленому ветру в лицо, это не так и сложно. Потом усмехнулся:

– Ну что, подумали? Взвесили? Мне можно улетать?

– Адмирал, – голос дуче звучал хрипло. – Мне требуется время, чтобы…

– Даю минуту, я добрый, – без зазрения совести украл фразу из неснятого еще советского мультфильма Колесников. – Имейте в виду, наши запросы еще достаточно скромны. Только ваши корабли. Содержание и ремонт техники, плюс жалованье экипажей за наш счет. И доля в трофеях ваша, в том числе территориальная. Вы как, от колоний в Тихом океане откажетесь?

– А вот с этого места поподробнее…

Когда спустя два часа Колесников покинул резиденцию своего оппонента, он мог лишь в восхищении крутить головой. Торгашеская жилка у Муссолини, безусловно, имелась, вытребовал он все, что смог, ухитрившись ни разу не перейти ту грань, за которой немец мог решить, что небольшой государственный переворот в отдельно взятой Италии обойдется ему дешевле. Но, правда, при этом, к чести своей, ничего не потребовал для себя, все исключительно для страны. То ли идейный, то ли уже не разделяет свой карман и государственный. Впрочем, не так уж это и важно, главное, что объединенный флот в необходимый для себя момент получит еще одну эскадру, и неплохую.

Вице-адмирал Белли проснулся от телефонного звонка. Поворочался на койке, а потом сообразил, что отпустил домработницу на выходной и сейчас находится в огромной квартире совсем один. Стало быть, снимать трубку ему предстояло лично. Если, конечно, на том конце провода не сообразят, что его следует оставить в покое.

Телефон не унимался. Кто бы ни звонил, он обладал изрядной долей настойчивости, и пришлось немолодому уже адмиралу, кряхтя, вылезать из кровати и, надев мягкие домашние тапочки, шлепать к столику, на котором притулился огромный, неуклюжий аппарат. Реликт прошлой эпохи, такой же, как и сам Белли.

В самом-то деле, кому потребовалось звонить в такую рань, тем более в воскресенье? Особенно учитывая, что его и в обычные-то дни звонками особо не баловали. С того времени, как немолодой уже вице-адмирал практически отошел от дел, занимаясь сейчас только преподаванием, интерес к его персоне у окружающих мало-помалу угас. И сейчас герой минувшей войны (да-да, самый настоящий герой, и маленькая звездочка высшей советской награды, уютно устроившаяся на парадном кителе, тому свидетельницей) тихо доживал свой век, никому не мешая и ни во что не вмешиваясь.

– У аппарата.

– Здравствуйте, Владимир Александрович, – голос в трубке был незнаком. – Я приношу извинения за раннюю побудку, однако через час вас хотел бы видеть товарищ Кузнецов…

Еще через сутки Белли, держась чуть позади командующего советским флотом, уже входил в кабинет Сталина. Руководитель огромной, крупнейшей в мире державы выглядел отнюдь не парадно. Усталый, постаревший… Однако взгляд его по-прежнему был острым, твердым, улавливающим каждую мелочь.

Однако если сам факт вызова к Сталину выглядел удивительно, то новое предложение в буквальном смысле слова ошарашило. И Кузнецов, вот зараза (а еще ученик, пусть и бывший), и словом не обмолвился. А ведь знал, не мог не знать, такие вопросы с кондачка не решаются. Но, пускай задача и выглядела невероятно трудной, отказаться было выше его сил. Хотя, конечно, по результатам ее выполнения можно было как попасть в историю, так в нее и влипнуть, уж это-то Белли отлично понимал.

В самом деле, перевести на Дальний Восток сводную эскадру разнотипных кораблей при возможном противодействии обладающего всеми возможными преимуществами противника – задача сама по себе нетривиальная. А потом, может статься, придется возглавить эту эскадру в бою… Словом, очень тяжело – и очень заманчиво, ведь со времен Рожественского такое не удавалось никому. И то, царский адмирал смог выполнить лишь первую часть задачи, хотя, надо признать, и вполне неплохо, что бы там про него ни говорили. Испытание? Да. Но за спиной Белли стояли тени его предков, людей, во флоте известных, в том числе и храбростью. И старый адмирал отнюдь не собирался посрамить их память.

Откровенно говоря, именно дальний переход и выглядел в этой истории самым сложным. Уж драться-то мы умеем – так для себя решили все, и, в принципе, имели все основания на подобный ход мыслей. Воевали, умирали, побеждали… Но с переброской сил на такие расстояния в условиях войны дела еще не имели.

Теоретически путей хватало, на практике ж все обстояло куда проблематичнее. Самый простой вариант, с переброской по изрядно модернизированному и расширенному Суэцкому каналу, не подходил по одной-единственной причине – уж больно он выглядел очевидным. Японцы – не дураки, наверняка ведут наблюдение за регионом, и шанса нанести удар с авианосца по лишенным маневрам кораблям, предварительно засыпав все подходы минами с тех же самолетов, не упустят.

Второй вариант, через Панамский канал, выглядел не лучше. Мало того, что переход по нему был чреват теми же осложнениями, так еще и ширина канала не позволяла провести по нему многие корабли. Не зря американцы вынуждены были зауживать свои линкоры. Так что выбор вариантов оказывался не так уж и велик – тем же путем, что и эскадра Рожественского сорок лет назад. И, учитывая дальность перехода, с теми же проблемами. А главное, с тем же финалом. Японцы, уж это Белли понял сразу, фактически подталкивали их к тому, чтобы идти во Владивосток – других полноценных баз в тех местах не имелось. А стало быть, узкоглазые выбирали идеальные для себя место и время боя. Там, на островах, самолетов можно было разместить хоть тысячу, хоть пять, и завалить корабли Альянса бомбами. Учитывая, что адмирал Ямомото в своей тактике опирался именно на авиацию, это было предсказуемо.

Когда Белли высказал такое предположение, его немного покритиковали – и согласились. Неудивительно, что практически вся работа объединенного военно-морского штаба свелась к поиску выхода из образовавшегося тупика, и жаркие споры на дикой смеси русского, немецкого, французского и итальянского языков наверняка создавали массу проблем контрразведчикам, которые, по долгу службы, обязаны были за всем этим бардаком приглядывать. Попробуйте, разберите, кто что говорит и имеет в виду, особенно с учетом флотского жаргона и неудобоваримой терминологии.

Кто предложил тогда вести флот Северным морским путем, Белли точно вспомнить так и не мог, – как бы не сам Лютьенс, немец примчался в Ленинград из Берлина и засел в городе на Неве безвылазно. Создавалось впечатление, что старому пирату здесь просто нравилось. Кто знает, может, и так. Лютьенс присутствовал практически на всех обсуждениях и, как правило, молчал, но периодически вставлял пару фраз, вдребезги разбивая чьи-то доводы либо добавляя накала спору. В одном из них и родилась идея, которую упорно отгоняли прочь, но она каждый раз всплывала, все более закрепляясь в умах адмиралов. И достаточно быстро стало ясно: северному походу быть.

Белли очень удивился бы, узнав, что Лютьенс не просто уверен в возможности перехода через Заполярье, немецкий адмирал ЗНАЛ, что такой переход возможен. В истории, которой уже не суждено было состояться, в ту войну с Дальнего Востока на Северный флот были переданы несколько эсминцев, которые прошли Ледовитым океаном без особых проблем. Конечно, ударный флот малость побольше, но и группировку ледоколов ему можно придать куда более многочисленную. К тому же, чтобы идти через сравнительно молодые льды, линкорам помощь и не требуется. В восемнадцатом году, уходя из Гельсингфорса, балтийские линкоры-дредноуты проламывались через замерзшую Балтику лучше даже, чем ледоколы специальной постройки. Да и, опять же, в прошлой истории линкор «Ройял Соверен» «подрабатывал» на севере в качестве ледокола. Так что задача проводки броненосной армады выглядела тяжелой, но отнюдь не безнадежной. И, вдобавок, переброска сил таким неожиданным маршрутом наверняка станет для японцев полной неожиданностью.

А вот здесь взвыл товарищ Папанин. Иван Дмитриевич, человек незаурядной храбрости и немалого таланта как руководитель, совсем недавно ставший контр-адмиралом, подпольщик, диверсант, чекист… Полярный волк, посвятивший исследованию Арктики, если не большую, так уж точно лучшую часть жизни, более двадцати лет. Доктор наук, руководитель первой дрейфующей станции, фактически установившей за СССР приоритет в исследовании Ледовитого океана.

В не таком уж и далеком будущем про него расскажут много и разного. В основном зло-смешного, вроде истории со знаменитым маузером. Но собаки лают – а караван идет. Этот незаурядный во всех смыслах человек видал такое, что иным не снилось ни в мечтах, ни в кошмарах. Сейчас же Папанин возглавлял Главсевморпуть, в его ведении находились все перевозки по Ледовитому океану. И он, как никто другой, понимал, сколько трудностей возникнет при переходе такого количества кораблей.

К его глубокому сожалению, выть он мог сколько угодно, зато без толку. Сталин верил Лютьенсу, а немец сказал – получится. И приходилось теперь Папанину заниматься небывалой по размаху операцией, да еще и в жестком цейтноте по времени. Полярное лето коротко…

Еще информация о маршруте вызвала легкую оторопь у итальянцев. Южанам совсем не улыбалось тащиться через высокие широты и мерзнуть в Заполярье. Однако Черный Князь лишь бровями шевельнул – и протесты увяли будто сами собой. Навел порядок, ничего не скажешь.

Однако северным путем отправлялась только половина кораблей, остальные же… А вот это было секретом, и Лютьенс на все вопросы лишь делал вид, что не понимает, о чем речь. А ведь понимал, уж Белли-то отлично знал, что адмирал владеет русским как бы не лучше его самого, говорит практически без акцента – вот что значит русская жена… Но здесь и сейчас немец молчал, как рыба об лед, а значит, имелись у него какие-то секреты, и оставалось уповать лишь на то, что знаменитый флотоводец знает, что делает. И, естественно, никто не знал, о чем Лютьенс разговаривал вначале с гауляйтером Канады, а позже со «сладкой парочкой», Королевым и Брауном, конструкторами, люто ненавидящими друг друга, но при этом ухитряющимися работать совместно весьма плодотворно. Да и о самих встречах мало кто знал…