Дети дельфинов

6

Вечером мама пришла ко мне в комнату, погладила по плечу и спросила:

– Рад, что ребята приехали?

Мама всегда понимает меня лучше всех, ей можно даже не говорить всего, а она уже догадается.

– Хорошо, что приехали, – сказала она. – Особенно девочка. Она такая аккуратненькая, такая вежливая и вообще…

– Приличная, – хмыкнул я.

– Да, приличная. И нечего хмыкать. Может быть, хоть она на тебя, обормота, повлияет.

– Не-а, не повлияет.

– А жаль! – вздохнула мама. – Ну, а мальчик? Подружились?

Мне захотелось тут же пожаловаться, что он какой-то неразговорчивый, хмурый, будто занят только своими мыслями, а с нами ходит из вежливости, но вместо этого я сказал:

– Мам, у них родители умерли.

– Да, я знаю.

Мы помолчали. А потом я быстро ее обнял, потому что… ну, просто так обнял. И мама меня поняла.

Когда она ушла, я еще долго лежал, смотрел в потолок и думал о разном. О маленьком дельфиненке, который скоро родится у афалины Жанны. О том, что над холмами весь день висели тучи, хотя над всем островом было ясное небо. О том, что тетя Света опять сегодня заплакала, когда я помог ей ведро с водой донести до дома, а я даже не знал, что сказать. Что тут скажешь? Думал я о лесе, в котором остался их Игорь. И об Осташкиных думал.

На потолке у меня – тени от сосен, что растут возле дома. Они складываются в рисунки. Я рассматриваю их и думаю, что Максим, наверное, только с виду такой мрачный, а потом, когда мы подружимся, все будет по-другому. Надо же, как в один день изменилась моя жизнь! Был я на острове один, и вдруг нас стало трое! Будет веселее в школу ездить и вообще… А еще теперь можно будет бывать у Вероники дома, у нее столько всего интересного! А еще я успел улыбнуться: как здорово смеется Роська! А потом сразу уснул.

7

Мы с Роськой и Гаврюшей сидели на последнем камне Хребта Дракона, прямо над морем, и ели белую черешню. Роська рассказывала, я слушал.

– Пришли двое: мужчина и женщина. Говорят: «Это квартира Осташкиных? Ты Ярослава? Твои родители погибли, брат в больнице № 10. Никуда не уходи, скоро за тобой приедут». Я сначала не поверила, рассердилась даже: что за дурацкий розыгрыш? Но потом… их час нет, два… Никто не приезжает, но и родителей нет. Не могут же люди весь день по магазинам ходить. Я телевизор включила, а там новости – взрыв в супермаркете. Я в справочнике нашла телефон той больницы. Мне и говорят: да, мол, есть такой мальчик, три часа назад поступил. Шансы, что выживет, равны нулю. Есть одна крохотная надежда.

Рассказывала Роська спокойно, но от этого было еще страшнее. Будто дальше будет еще хуже.

– Я сразу к нему поехала. Одеяло взяла и молока зачем-то купила. В голове стучит: лишь бы Максим выжил. Знаешь, если бы не это, я бы просто легла на пол и умерла, когда мне про маму с папой сказали. А так во мне все отключилось, только одно осталось – Максим.

Врачи Роську не прогоняли, и она просиживала в больничном коридоре дни и ночи. Медсестры то и дело уговаривали ее поесть и поспать, но Роська не ела и не спала – четыре дня. Наверное, она все же засыпала – тут же на кушетке, сама того не замечая. Приходили папины друзья. Молча посидели рядом, сказали, когда и где похороны. Как-то раз мимо проходили врачи, и один из них бросил:

– Умер.

И Роське показалось, что это про брата. Она кинулась на того врача, стала бить его кулаками, кричать и плакать.

– Я совсем себя не помнила. Мне потом сказали, что это нервное. Так стыдно…

Еле-еле ее успокоили, отвели к главврачу.

– Да жив, жив твой Максим, – сказал тот. – Иди домой, поспи, отдохни, а то ты нам всех врачей перебьешь. А Максима мы скоро переведем в детское отделение.

Но Роська ушла, только когда ее пустили к брату и она убедилась, что он живой. Роська вернулась домой. Вот тут-то тоска ее и скрутила. Тоска и страх: у них не было никаких родственников, они с Максимом остались одни на всем белом свете.

– После больницы нас к себе дядя Марк забрал. Это папин научный руководитель. И тетя Марина, его жена. Они старенькие совсем. У них хорошо было. Но мы с ними не могли остаться, они документы подали, чтобы в Израиль уехать. А нас не получалось взять. Мы же им никто. И опеку не давали, говорили, что возраст, что они тоже скоро умрут, а мы опять одни останемся.

Роська вроде бы простыми словами рассказывала, как раньше, но я вдруг ясно ощутил все звуки, запахи, все Максимовы чувства и переживания, все мысли, будто бы я раздвоился: один «я» сидел на берегу моря и слушал красивую девочку Роську, а другой «я» стал Максимом Осташкиным год назад.

Степанов придумал этому явлению огромное нерусское название, а Вероника, а вслед за ней и весь Поселок, говорила проще – «раздвижка сознания». Потому что границы твоего сознания как бы раздвигаются, и ты впускаешь в себя еще одно сознание, чужое. Вероника владела этим искусством в совершенстве и утверждала, что умеет «раздвигаться» до сознания дельфинов. У меня же раздвижка ни разу не получалась. А тут, слушая Роську и глядя на море, я ясно представил веселого мальчика Максима, у которого в один день рушится все. И что-то сдвинулось в воздухе, и вообще везде, и я… даже перестал слышать Роську…

8

Максим шел по бесконечным улицам. Серым, ветреным, стылым. Ему хотелось бежать, чтобы услышать стук своего сердца, удостовериться, что сердце есть, что бьется. Но бегать пока нельзя. Врачи говорят, что нельзя. Максим закусил губу и побежал. Ему наплевать! Ему все равно! Он будет бегать! И прыгать будет! Он не просил вытаскивать его с того света! Ведь теперь что, детский дом? Он не хочет! Он не сможет там! Без своего дома, без своей комнаты, без своего компьютера и всех вещей! Без родителей…

Максим резко остановился, закрыл глаза. Как, почему и за что это случилось? Они ведь никому не делали зла, просто жили и жили, даже ссорились редко, мама говорила всегда, что, если есть обида, надо разговаривать, в разговоре все можно обсудить, помириться, простить. Потому что злиться и ненавидеть непродуктивно. Это мама так говорила – «непродуктивно». Роська однажды спросила, что это значит, а мама посмеялась и сказала: «Это значит, что ничего хорошего придумать не можешь, когда злишься, ничего умного».

Но как простить тех, кто взрывает супермаркеты?

Максим шел, не думая, куда идет. Ему казалось, что мир его замер, застрял в одной точке в тот самый момент, когда он очнулся в белой палате и увидел склоненные над ним головы врачей. И узнал, что мамы с папой больше нет. Все, что было потом: Роська, разговоры с психологом, дядя Марк и его жена тетя Марина, их хлопоты, поездки на кладбище – все это он видел будто сквозь пелену, мутную пленку. Все это проходило мимо, не задевая, не трогая, не оставляя следа. Он не хотел разговаривать, даже с Роськой не хотел. Он уходил из дома, слонялся по улицам, мок под весенним дождиком, кормил голубей семечками. Он находил незнакомые улицы и переулки в родном, казалось бы давно изученном, городе, а однажды забрел в Порт.

Никто не знал, почему это место называли Портом. Рядом не было ни моря, ни реки. Был вокзал с путаницей путей, тяжелыми и бесконечными товарными поездами, с худыми собаками, с грязными нищими, которые селились в заброшенных бараках и под высокими платформами. На вокзале были свои законы. И в Порту тоже. Портовых боялись. Они не любили чужаков. Во дворах про них рассказывали страшные истории. А уже вечер. И как он сюда забрел?

Кто-то тронул его за плечо.

– Эй ты!

Максим обернулся. Перед ним стояла шеренга босяков. В прямом смысле – обуви не было ни у кого. Ноги черные, пятки затвердевшие.

– Что за птичка к нам тут залетела? – спросил упитанный лысый парень.

– Отстаньте от меня, – попросил Максим.

Интересно, что с ним сделают за это безобидное сопротивление?

– Смертник, – спокойно оценил лысый.

Он был здесь главный, это ясно. И кличка у него – Лысый. А у тощего светлоглазого – Нытик. А смуглого в грязном взрослом пиджаке все называли Платоном. Конечно, никто не представлялся Максиму. Все это он понял, пока его тащили вдоль стены из красного кирпича. Он начал было сопротивляться, но Нытик дал ему кулаком в живот.

Наконец остановились в каком-то тупичке: стена и дощатый забор с двух сторон. Поставили у стены, выстроились напротив.

– Доставай, – коротко приказал Лысый двухметровому.

Тот коротко зевнул и вытащил из рукава мешковатой куртки обрез. Максим вжался в стену, голой спиной почувствовал шершавую поверхность камней, и ему очень, очень захотелось жить.

– Ну, пли, – тихо скомандовал Лысый.

Неужели всё? Вот сейчас – и всё?

Максим точно знал, что смерть – это не конец. Он не верил ни в ад ни в рай. Точнее, верил, но по-своему. Верил, что если человек жил честно, был добрый, ни над кем не издевался, даже если он не был героем, а просто не делал подлостей, то после смерти он попадает в такое место, где встретится со всеми, кого любил здесь, в этой жизни, и там уже нет смерти, и голода нет, и болезней. И, наверное, там всегда лето. И живет его любимая собака Джемка, которая умерла два года назад от чумки. В Максимовом аду чертей и огня не было, просто человек там всегда один. Может, там те же райские кущи, но зачем они, если ты один?

Максим Осташкин за собой особых грехов не помнил и верил, что, когда умрет (вот уже через секунду), встретится с родителями. И они снова счастливо заживут вместе. Вчетвером. Ведь не важно, что Роська еще здесь, она все равно в его сердце, живая или мертвая.

Максим не выдержал и крикнул:

– Ну, стреляй, гад! Чего тянешь!

Мама, мама, я не боюсь, но за что они меня? Почему они все думают, что могут нас убивать?

– Подожди, Сява, – сказал Лысый. – Ну-ка…

Они подошли к Максиму почти вплотную. Максим увидел их глаза. Разные – темные, с прищуром, совсем светлые, узкие, азиатские, серые, карие… Не было в этих глазах злости. И жестокости не было.

– Как тебя зовут-то, Смертник? – спросил Лысый.

– Тебе-то что? – огрызнулся Максим.

– Так… – равнодушно пожал плечами Лысый. – Тебе, как приговоренному к казни за проникновение на нашу территорию, полагается последнее желание.

Ну какое у Максима могло быть желание? «Верните маму с папой»? Даже Господь Бог этого уже не сможет сделать. Чтобы Роське сообщили? Они даже не знают, что она есть. Босяки ждали терпеливо. Смотрели сурово, но как-то спокойно. И появилась у Максима крохотная надежда, что все это – нелепая и жестокая игра. Он сказал сипло:

– Не бросайте меня мертвого здесь. Похороните на Денисовском кладбище, я объясню, где именно.

– У тебя что там, местечко куплено? – усмехнулся Платон.

– Нет, – в тон ему ответил Максим и добавил тихо: – У меня там родители похоронены.

– Так ты что же, – дернулся Лысый, – сирота?

Потом Максиму сказали, что никакого расстрела, конечно, не было бы. Это проверка. Если человек ведет себя «достойно» («как ты»), не дергается, не унижается, его отпускают. Если же начинает ныть или (еще хуже) угрожать, берут с него выкуп: все ценное, что есть в сумке, карманах, надо оставить им.

– Иногда неплохой улов получается. Телефончики, кошелечки, часики…

– Попадетесь вы как-нибудь, – сказал Максим. – Неужели ни разу не пытались вас поймать?

Босяки засмеялись.

– Да разве нас поймаешь? И кто докажет? – засмеялся Барин.

Портовые жили на заброшенном складе. Они развели костер, угостили Максима чаем из мятой железной кружки. Максим пил, обжигая губы о ее края. И рассказывал про родителей. Впервые. Совсем незнакомым. Психологи в больнице больше говорили сами, а он тогда мог только плакать. С портовыми плакать не будешь. Здесь у каждого была своя история, одна страшнее другой.

Максим просидел с мальчишками до вечера, а когда совсем стемнело, сказал:

– Я пойду, ребята, – поднялся Максим. – Вы меня отпусти́те.

– Чего там… – махнул рукой Лысый. – Только не болтай про нашу житуху никому. И это… держись. Сестра ведь у тебя.

Когда он пришел домой, Роська перебирала мамины письма. Тетя Марина набросилась на него с упреками, что он где-то шатается до поздней ночи, а они с ума тут сходят. Раньше бы он промолчал, но сегодня в нем будто что-то переключилось там, у стены.

– Простите, теть Марин… я в последний раз, правда.

Роська сидела на полу, стопки конвертов рядом с ней были похожи на Китайскую стену.

– Читать чужие письма – подло, – сказал Максим.

Роська тут же покраснела.

– Тетя Марина сказала, что если… если человек умер, то можно.

– Нельзя.

Роська вскинула жалобные глаза. Максим вдруг увидел, какая она еще маленькая.

– Я знаю. Но надо найти каких-то родственников. Хоть каких-то! Я не хочу в детдом.

Максим сел рядом. Он тоже не хотел. Но и письма читать не мог. Открыл один конверт, достал письмо. Письмо было от тети Лены, маминой однокурсницы, она называла маму «милый Жан-Жак» и «дружочек». Максиму показалось, что он подглядывает в замочную скважину. С первых же строк тетя Лена жаловалась на тяжелую жизнь и троих сыновей. Они никого не смогут найти. Он не будет читать.

– А я буду, – упрямо сказала Роська. – Хоть что про меня думай! Я все равно найду кого-нибудь! Я знаю, мама не была бы против.

Максиму захотелось ее стукнуть. Но тут на старый конверт закапали частые слезы. И он просто ушел из комнаты.

Роська нашла. Веронику Невозможную.

– Кого?! Ну и фамилия!

– У мамы была такая же, пока она за папу замуж не вышла, – тихо сказала Роська и закусила губу.

Максиму стало стыдно. Он быстро сказал:

– Ну ладно. Поедем, если хочешь.

Адрес Вероники был на открытке с ежиком. Она поздравляла «Жасю» с Новым годом и передавала привет «малышам».

– Кто она нам?

– Она мамина двоюродная племянница. Значит, нам какая-то сестра.

– Седьмая вода на киселе, – проворчал Максим.

Дядя Марк и тетя Марина тоже беспокоились. Они отправили письмо на адрес с открытки, но оказалось, что Вероника там больше не живет. А живет на неведомом Лысом острове.

«Лысый остров» звучало как «у черта на куличках» или «на кудыкиной горе». Тетя Марина, когда это услышала, заплакала и сказала:

– Марик, сделай что-нибудь, ты же волшебник.

Она часто его волшебником называла. И дядя Марк сказал, что подключит «своих людей». Максим не знал, что это значит, и ему было все равно. Если бы он мог выбирать, то остался бы тут, с дядей Марком и тетей Мариной. Они хоть не пилили их и не сильно воспитывали. А что за человек эта мамина племянница, еще неизвестно. Да и зачем они ей?

«Свои люди» нашли Веронику только через месяц. Она стала им звонить, разговаривать то с тетей Мариной, то с дядей Марком, то с Роськой. Максим разговаривать не хотел. Он не знал, о чем говорить. В конце мая тетя Марина повезла их на Лысый остров.

В поезде Максим все думал о портовых мальчишках. О том, что судьба обошлась с ними не менее жестоко, чем с ним. Но у него есть хотя бы тетя Марина, которая везет их сейчас к Веронике. Есть Вероника, которая, несмотря ни на что, все-таки берет их к себе, они будут жить на острове у моря, а не в Порту или детском доме. У него есть Роська. И воспоминания о родителях. Хорошие. Но он не мог удержаться и еще не раз мучил Роську сомнениями:

– А почему она сама за нами не приехала? Если так уж хочет, чтобы мы жили с ней?

– Максим, она не то чтобы «так уж» хочет, но она одна, и мы одни.

– Может, у нее муж и детей целый десяток.

– Ну, может быть, я не знаю. Она согласилась взять над нами опеку. Чего тебе еще?

– Могла бы приехать за нами… Познакомиться.

– Она занятой человек. Какой-то профессор, кажется… – мягко настаивала Роська. – А она и так много времени потратила на оформление опекунства. Зачем ты кочевряжишься? Ведь мы уже в пути.

– Просто я боюсь, как бы не пришлось ехать обратно…

Им не пришлось. И сейчас мы сидели с Роськой на последнем камне Хребта Дракона и перед нами было такое синее море, над нами – безоблачное, тихое небо, а вокруг – яркий радостный день. И все это так отличалось от пережитого Роськой и Максимом! Раздвижка кончилась, я снова был Сережей-Листиком, выросшим на Лысом острове, среди заботливых взрослых и ненастоящих проблем, связанных с наукой.

Но где-то глубоко в сердце, как заноза, застряло у меня видение Максимкиной жизни после взрыва. Я перестал на него злиться и обижаться. Я просто не имел на это права.

– Все, – сказала Роська. – Черешня кончилась. Куда это?

Она протянула мне бумажный кулек. Я смастерил из него самолетик хитрой конструкции (Иван Петушков научил) и запустил над морем. Такой самолетик летит долго, не падает. Мы смотрели вслед удаляющейся белой точке.

– Смотри, Рось, дельфины.

– Где?! – вскочила Роська. – Ой, где? – Листик, покажи где!

Я взял ее голову и повернул в нужную сторону, туда, где замелькали над волнами темные спины. Роська замерла и не дышала. А я дышал, только осторожно. Роськины волосы щекотали мне нос.

Глава II. Максимкино открытие