Пончик

Дупло

В то утро она совсем заспалась.

Вскочила, когда папа снова позвал через дверь: они уже идут, а она пусть спит, если хочет.

Она проглотила ещё тёплые блины, не скупясь сдобрив их вареньем, допила кофе. И понеслась вслед только что вышедшим из калитки родителям.

Обычно по утрам на даче они ходили гулять. Взрослые вставали рано. Папа варил кофе и в последний момент строгим голосом будил её.

Как здесь сладко спится! Вокруг лес, за забором Днепр, и воздух свежий, упоительно чистый…

Остывшая за ночь вода, из рукомойника на сосне возле крыльца, моментально пробуждала.

Она быстро завтракала на прохладной веранде, поскрипывая белым плетёным креслом и видя в окно, как у крыльца нетерпеливо топчутся собаки.

По утрам они проходили километров восемь, а то и десять.

К концу прогулки солнце уже поднималось высоко, воздух прогревался. Тонконогий чёрный Пончик трусил, высунув язык, и даже юный рыжий кобелёк Байкал уже не скакал как угорелый, а спокойно бежал рядом с Пончиком.

Байкал приблудился из деревни. Весёлому добродушному псу с хитрецой так понравилось на дачах, что он решил остаться на всё лето. Их дача пришлась ему особенно по душе, и он оккупировал крыльцо, скрашивая жизнь хозяйского дога Пончика постоянной готовностью к подвижным играм. И каждое утро ходил с ними гулять.

Их путь обычно лежал вдоль реки.

Направо тропинка вела по краю высокого берега, огибая сосны, растущие на самом краю. Их корни, и так нависающие над обрывистым склоном, песок обнажал со временем всё больше и больше.

Здесь, в сосновом бору, солнечные лучи, снопами расставленные меж свободно растущих стройных деревьев, беспрепятственно проникали в самую землю.

В весёлой тишине кипела жизнь.

Поскрипывали высокие сосны, пахло нагретой солнцем хвоей.

Стучал дятел, разнообразная живность целенаправленно шуршала в траве, тенькали и пересвистывались птицы.

Бабочки Павлиний глаз с яркими пятнами кружились, присаживались на лесные цветы, смыкая крылья – словно ресницы спящей красавицы, ждущей поцелуя принца – и упархивали.

И цветы нежно кивали им вслед разноцветными головками.

Компания растягивалась гуськом, глуховато топая босыми ногами.

Бор заканчивался, тропинка уходила вниз.

На широком лугу тропа впадала в дорогу, по которой так редко ездили, что она заросла ромашкой и подорожником. Собаки с восторгом носились в некошеной траве, то пропадая, то снова появляясь вскинутыми мордами.

Позади высился бор, сбоку росли молодые дубы.

Перейдя по мостику ручей, затем ещё один по уложенным бревнышкам, они заходили в лес. Им попадались уже пустые малинники. Смело алели мухоморы. На уровне лица колыхались метёлки и зонтики лесных трав.

Лес – такой густой, что зарядивший с утра по-осеннему нудный дождик, вымочивший их на лугу, – сюда, на лесную дорогу, сквозь сильные ветви с пышной листвой, долетал лишь отдельными каплями.

Они не торопились вернуться.

Ещё успеют переодеться в сухое.

И согреться горячим чаем с блинами на уютной веранде, внутри, как и весь дом, обшитой тёсом и покрытой прозрачным лаком – отчего и стены, и пол, и потолок получились с тёплым золотистым оттенком.

И так приятно греть пальцы о горячую чашку, сидя за деревянным столом.

И смотреть на дождь сквозь белый тюль на окне во всю стену, обрамлённом плотными тёмно-жёлтыми шторами…

В городе они будут смотреть сводки гидрометцентра, чтобы наутро одеться по погоде. А здесь – так здорово идти вот так, молча, босиком по сырой прохладной дороге, закатав штанины и накинув на голову капюшон старой отцовской штормовки, наспех надетой на летнюю майку.

Пахло влажной землёй, грибами, сырой пыльцой, мокрой корой, свежей холодной зеленью… И ещё чем-то таким, что – ни свет, ни заря – вытаскивает цивилизованных людей из тёплой постели. И заставляет бродить по лесу – вымокших, но ощущающих вкус к жизни.

В этот день с утра сияло солнце.

Ближайшие дни обещали быть жаркими – прощальный привет уходящего лета.

Выйдя за ворота небольшого дачного поселка, компания направилась налево, по просёлочной дороге вдоль реки.

Здесь тоже росли сосны, только совсем маленькие, зато пушистые.

– Это молодняк, – сказал папа, – на участке тоже посадил таких пять или шесть.

– А, это вот те квёлые былинки, что из земли торчат, – съехидничала она.

– Это одна пока медленно растёт, а остальные уже побольше, – объяснил отец. – А то грядки надоели. Фрукты-овощи проще на рынке или у бабулек покупать, чем всё лето ковыряться.

На дорогу из холодной росистой травы выползла погреться малюсенькая змейка, рядом вытянулась ещё одна.

Цапля! Вон, на том берегу!

На торчащей из воды коряге стояла серая цапля и вглядывалась в гладкую с тёмным тяжелым блеском воду.

А вода стремительно и в то же время неподвижно проносилась мимо.

Ещё одна цапля замерла поодаль, на одиноком бревне. И ещё одна голенастая птица вышагивала по бледному песку утреннего бережка, не спрятанного под нависающими над водой тёмно-зелёными ветвями.

И вон ещё цапля в небе.

Надо же, сколько их! Правда, все на том берегу.

Тот берег пологий, местами заболоченный, заросший высокой травой до самой воды. А на этой стороне, кроме ёжиков с кузнечиками, только аисты живут, на соседской крыше. И ещё на одной крыше, через два дома.

Она вспомнила про приплывавшую с той стороны молоденькую косулю.

– Да, и сейчас приплывает, изредка, – ответил отец. – По-видимому, здесь её приручили и подкармливают, охотники или из местных.

Они миновали спрятанную под деревом обшарпанную легковушку: на том берегу, за цаплями, ниже по течению, стояли в воде три рыбака. Все в здоровенных рыбацких сапогах, на расстоянии друг от друга. Такие же бесшумные и неподвижные, как их лежащие на струганных рогульках удочки.

Пончик и Байкал ускакали вниз по песку обрывистого склона – побегать по кромке воды. Следом за ними исчезла мама: на этом берегу, внизу, тоже сидел рыбак, местный дед из деревни. Мама вынырнула на дорогу вместе с собаками, делая им на ходу внушение громким свистящим шёпотом, что мешать рыбакам нехорошо.

Собаки внимательно выслушали, покрутили ушами и умчались поднимать из травы стайки диких уток.

Дальше дорога раздваивалась.

Они пошли по левой половине, уводившей от реки.

– Видишь за развилкой три дерева? Большие такие. Это старинные дубы.

Никто не знает, сколько им лет. Может, они ещё Наполеона видели. А, может, и ещё старше. В Беловежской Пуще – знаешь, да? – полно дубов по пятьсот-шестьсот лет!.. Когда обратно пойдём, можешь посмотреть, – сказал ей отец. – Там кое-что есть.

– А что там такое? – спросила она.

– Дупло!

– Дупло?..

– Да. И неизвестно, кто его проделал. Оно обращено к реке – то есть, скрыто от дороги, от посторонних глаз, – подначивал её папа.

– И что, там водятся лешие? – усмехнулась она.

– И лешие тоже, – ответил папа, нагнетая торжественную загадочность. – Старые дупла обычно скрывают старые тайны! Как у Честертона в том рассказе…

А ты там в своём Петербурге хоть что-нибудь читаешь? – с тревогой и надеждой спросил отец.

– Читаю, читаю. Честертона – последний раз, кажется, году в позапрошлом. Но только рассказа про дупло я у него не помню. Хотя – у меня разные подробности быстро из головы выветриваются, – честно призналась она.

– Можешь взять, тут есть в журнале.

Несколько минут они шли молча. Она не вытерпела:

– А что в том дупле?

– А вот потом узнаешь, – папа загадочно усмехнулся.

Ну, ладно, потом – так потом.

Они замолчали.

Она думала о том, что даже если папа просто её разыгрывает – всё равно, хорошо вот так идти.

Но, наверное, в этом дупле точно что-то есть.

Может, свили гнездо редкие птицы.

Или толстые ветви необычно переплелись.

Или, например, лишайник причудливо разросся, отчего и вправду похож на лешего…

А вдруг там, в огромном дупле необъятного старого дерева, тускло мерцают из темноты старинные чеканные монеты червонного золота! И дожидаются их, заботливо уложенные в кувшин – и непременно с ручками, чтоб нести удобней…

Или там живёт говорящий ворон.

Или тысячелетний друид…

Они уходили всё дальше и дальше.

В ней росло ощущение нереальности происходящего.

Дороги уже давно не было.

Их босые ноги ступали по пышной ковровой дорожке из травы – и какой травы! Ярко-изумрудная, нежная, шелковистая. И в то же время упругая, пружинистая, как матрас, оттого, что все травинки как-то эдак закручены и сплетены.

Идти по этому гибриду ковра и матраса одно удовольствие. Интересно, и что это за трава?

Ух, ты, а вот другой ковёр: она прошлась и по нему, для разнообразия: трава не такая яркая, но упругая и ещё более пушистая.

Ей казалось, что она забрела в какую-то сказку, нечаянно наткнулась на дивную поляну с волшебным пейзажем.

Она смотрела во все глаза.

Благоухают высоченные цветы. Молоденькие деревца тоненько звенят листочками. Травы всевозможных оттенков зелени…

Так ведь это действительно только зелёный цвет. И кое-что из жёлтого.

Зато здесь собрана, кажется, вся палитра зелёного, все нюансы и полутона, какие только бывают на свете. Изумруд травы, малахитовая с прожилками листва, тёмно-белёсые подушки мха, оливковые стебельки, фисташковые травянистые кустики, бирюзовая причудливо-резная трава, на ощупь плотная, словно кожаная.

И опять трава – в толстых пучках салатовых оттенков.

И ещё что-то там вспыхивает на солнце морской волной. Самоуверенно блестит жёлтым глянцем куриная слепота, и грациозно покачивают нежно-лимонными бутончиками их соседи.

Вдруг сплошная стена кустарника сбоку разомкнулась – и взору открылись другие кусты: вроде бы тоже зелёные, но увитые золотыми нитями, аж горят на солнце.

Она ахнула. Будто боярыни в богатых шубах из золотой парчи с роскошным подбоем!

– Похоже на хмель, – сказал отец.

Она пригляделась.

Длинные тонкие стебли, словно сплетённые в шаль и наброшенные на ярко-зелёные пышные кусты, усеяны хризолитовыми шишечками, обсыпаны пенными янтарными блёстками и припудрены махровой бледно-золотистой пыльцой.

– Откуда это всё? – спросила она, поражённая.

– Это старица, прежнее русло реки, – объяснил отец.

– А-а-а, – протянула она, – тогда понятно.

Обратно шли молча.

Солнце уже стояло высоко, разливаясь окрест гигантским яичным желтком. Светило и грело, и было жарковато.

Собаки аккуратной трусцой бежали впереди, высунув языки и не тратя силы на шалости.

Она ещё не заходила в такую даль. Наверное, километров двенадцать пройдут. Очень уж долгая сегодня прогулка.

Ну, и хорошо. Она находилась под впечатлением от увиденной красоты.

Вот и развилка.

Папа остановился.

Оглядел старые деревья, упёрся в бока руками в закатанных по локоть рукавах лёгкой рубахи.

И, лукаво улыбаясь, сказал ей с вызовом:

– Боишься?!

Она коротко рассмеялась и пошла к дереву.

Мама прошла с собаками вперёд по дороге и остановилась поодаль.

А они с отцом вошли в густую тень растущих старинных великанов. Их необъятные стволы с густыми развесистыми кронами создавали шатёр с откинутым пологом.

– Смотри, – сказал отец, когда они остановились в шаге от дупла.

Да, отверстие действительно очень большое, с вычурными краями, уходящее глубоко вниз.

– А что там внутри?

– Смотри внимательней, – папа в шутку заговорил утробным голосом прорицателя.

– А что там должно быть?

– Каждый видит своё, – продолжал он в том же духе.

Её глаза привыкли к полумраку. Она приблизила лицо к черноте дыры и собралась ответить в тон отцу…

Внезапно ощутила жуткую боль, будто кто-то воткнул ей в темя раскалённую иглу.

Она вскрикнула, отпрянула, схватилась рукой за голову, ничего не понимая, затрясла длинными волосами.

– Что, что стряслось?! – встрепенулся папа.

– Я не знаю, не знаю, – заплакала она. – Но мне больно! Очень!

Папа стоял рядом, переводя взгляд с её головы на дупло и обратно – и пытаясь понять: что же произошло?

Почувствовав, что в волосах ещё что-то шевелится, она наклонила голову. Волосы повисли густой длинной гривой. Она трясла ими, пытаясь вытряхнуть… что? Она не знала, что – но очень хотела вытряхнуть то, что копошилось в голове. Она запустила в шевелюру ладони и с силой затрясла.

– Шершни! – вдруг донесся до её сознания голос отца: – Идём на дорогу, быстрее!

Услышавшая их с дороги мама тут же скомандовала собакам: – Назад! Ко мне!

Любопытные собаки всё это время тоже стояли возле дупла, за их спинами. Теперь, услышав команду, повернули головы в сторону дороги.

Вдруг она снова вскрикнула:

– Ай! Опять, опять! Больно, больно!

Она стояла и вопила от боли, обхватив голову руками:

– Папа, да сделай же что-нибудь! Опять! А-а-а!

– Да что, что? – волновался отец.

– Да не знаю, не знаю! – ещё горше заплакала она.

С дороги снова послышалась мамина команда собакам.

Но верные и добрые собаки не уходили: растерянно глядели на неё, готовые тотчас броситься на её обидчиков!..

Но врага нигде не видно, а что делать в случае, когда их хозяйку №3 кусают насекомые, они не знали.

Отец понял, что шершни проявляют интерес почему-то именно к её голове. Скинул с себя рубашку и набросил ей на голову.

Взял за плечи и вывел на дрогу. Собаки прибежали следом.

Она стянула с головы рубаху. Убрала волосы с лица, плача и щурясь от яркого солнца.

Отец осмотрел её голову: две припухлости – на макушке и у лба.

– Надо же, – тревожно сказал он, – а я думал, тебя один раз укусили.

– Три, – всхлипнула она. – Приподняла короткий рукавчик футболки, показала расплывающееся пунцовое пятно спереди на левом плече.

– Вот гадины! Два ядовитых жала возле мозга и одно – возле сердца. И что бы им меня в правое плечо не куснуть? – всхлипывала она.

Папины глаза потемнели. Он шумно выдохнул, не разжимая зубов, и его челюсть заходила желваками.

– Чёрт! – сказал он, – сейчас же едем! И вообще, это дурацкая затея, с этой дачей… Собери по-быстрому всё необходимое – документы, там, ключи от квартиры, – повернулся он к маме.

– Если ты собираешься везти её в сельский медпункт, то у нас в аптечке есть всё то же самое, – вежливо ответила мама после некоторого молчания.

– Какой медпункт!! И к чёрту аптечку. Надо ехать в областную больницу, – мрачно изрёк отец.

– А её туда примут, без местной прописки и гражданства? – проворковала мама.

– Примут, – отрезал отец.

И повернулся к дочери: – Сможешь идти? Или я сюда машину подгоню, посидишь под деревом…

– До больницы полтора часа езды, – тихо и ласково гнула своё мама.

– Ничего, – решительно подытожил он.

И глянул на жену недобрым взглядом.

– Никуда я не поеду, – встряла тут дочка сиплым от слёз голосом. – Папа, полтора часа на твоём дизеле – что будет с моей головой? Мне и так больно… А от трёх укусов умирают, да?

У меня аж голова разрывается, – и она опять заплакала от боли.

– Может, выпить аспирину, – предложила она, когда, вернувшись, они стояли на веранде, и мама решила неторопливо осмотреть её голову.

– Да, может ей выпить аспирину, – поддержал папа.

– Вам что, больше делать нечего, сильнейший яд запивать лекарством, – отчего-то возмутилась мама.

И добавила, что самое лучшее сейчас – это полный покой. Лечь спать.

– Но я не могу сейчас спать, мне же больно голове, – возразила она.

– Да, ей же больно, она не может сейчас спать на голове, – поддержал её папа.

Она немножко подумала. И объяснила:

– Ну, я вообще не могу спать на голове, а не только сейчас, я ж не йог.

Отец, до этого смотревший очень напряжённо, вдруг отвернулся. И произнёс другим голосом:

– Ну, ладно. Разговаривает – значит, жить будет.

Она выпила тёплого чаю с вареньем, срочно стянула блин из холодильника. Наскоро прожевав, охая, зашла в комнату.

– Зря, – проворковала мама, уютно устроившаяся в кресле.

– Да пусть ест, – возразил отец, сидящий в другом кресле. – Может, полегчает.

На его высоком лбу лежали тревожные морщины.

Мама, отпив кофе, очень изящно держала чашку кончиками пальцев.

Она, охая, ахая и кряхтя, улеглась на диван и кое-как уложила на подушку голову.

Может быть, ей что-нибудь нужно, поинтересовался отец.

Да пусть она уже спит, предложила мама.

– Вот дьявол, всё-таки надо было в больницу поехать, – сквозь зубы пожалел отец. И посмотрел на свою дочь. – Надеюсь, во сне плохо не станет.

Тут она неожиданно вспомнила про старые документы.

– Они наверху, – сказала мама, – спрятаны в антресоли.

– Дорогая, принеси, пожалуйста, – попросил отец, – пусть посмотрит, если ей так хочется. А то ей сейчас тяжело ходить.

– Ещё или уже, – съязвила мама, эффектно вспархивая с кресла.

– Дорогая, ну ты совсем, – и папа покачал головой в горькой задумчивости.

– Но я одного понять не могу, – сказал он, когда мама вернулась со старой картонной коробкой. – Я же столько раз подходил к этому дуплу! И заглядывал в него… Там никогда не было никаких шершней.

– Ты же не намазываешь вареньем голову с утра пораньше. А кое-кто наверняка не вымыл после блинов руки и запустил их в волосы. Шершни обрадовались, что варенье само в гости пришло, – объяснила мама.

– Я пальцы вытерла салфеткой, – простонала она. – А волосы вообще не трогала.

Осторожно ощупав свой затылок, она спросила, что же всё-таки в том дупле.

– Да там сова жила, я хотел тебе показать, – вздохнул отец.

И, резко положив ладони на деревянные подлокотники, оттолкнулся и пружинисто поднявшись, вышел из комнаты.

Мама вышла следом, плотно закрыв за собой дверь.

Она полежала немного, собираясь с мыслями и чувствуя сильную тошноту.

Само пройдёт, думала она. Но само не проходило, ей стало совсем дурно.

Она с трудом встала с дивана и пошла на двор, к удобствам – еле ступая и чувствуя, как нарастающе жарко и мучительно отдаётся в голове каждый шаг.

Через полчаса вернулась, пошатываясь, уже умытая из рукомойника тепловатой водой. Влажные пряди волос прилипли ко лбу.

Проходя веранду, виновато посмотрела на родителей.

– Значит, так, – внушительно сказала мама, – до ужина ничего не есть и не пить, организм должен сам справиться.

– По-моему, чай бы ей сейчас не помешал, побольше. Или вода, – подсказал папа.

Она не стала слушать мамины возражения и ушла в комнату.

Устроилась на диване так удобно, как только могла, лёжа на правом боку и пытаясь не думать о ноющем опухшем плече и раздирающей голову пульсации.

Собралась, наконец, с мыслями и запустила руку в коробку.

Вот бабушкин аттестат, вот трудовая книжка. Вот дедушкино удостоверение. А вот брачное свидетельство другой бабушки.

Она неторопливо и бережно перебирала корочки и бумажки. Вчитывалась в сухие официальные строки, вобравшие в себя годы и десятилетия живых человеческих мыслей и дел. Вспоминала близких людей, которых уже нет…

Перед внутренним взором появлялись их лица, морщинки, мудрые много повидавшие глаза. Родные глаза, с тёплым и живым блеском: они будто смотрели сейчас на неё с мудрым спокойствием – словно говоря: всё будет хорошо.

А она пыталась представить себе своих бабушек и дедушек такими, какими они были, когда её ещё и в помине не было.

Она раскрыла следующий документ. Диплом дедушки, папиного отца: Минский университет, русский язык и литература. Так вот, значит, в кого она!.. То есть, конечно, она всегда об этом знала. Просто раньше не увязывала собственные наклонности с характерами и способностями своих предков.

А ведь в ней есть что-то от каждого из них. Точно есть!

Да в ней очень много от них всех!

И все они – все! она это знает наверняка – прожили долгую, честную и по-своему счастливую жизнь…

Голова запульсировала пылающей болью и загудела.

Она осторожно откинулась на спину. Подождала, пока сотням иголочек надоест колоть, и они отпустят её затёкшую руку, и опять повернулась.

Раскрытый диплом так и лежал на краю дивана.

Глаза скользнули по строчкам: «…поступил в 1937, окончил в 1947». Вот это да… Получается, дедушка половину отучился и на фронт ушёл: сначала Финская, потом Великая Отечественная, получил орден, ранение, а доучивался после войны.

Оба деда прошли всю Вторую мировую…

Господи! Да кому нужны эти войны… Вместо того, чтобы людям мирно жить, детей растить, дома строить. Любить друг друга, книжки добрые писать…

Она незаметно уснула. И снилось ей что-то доброе и жизнеутверждающее.

Когда солнце, до духоты прогревшее воздух, умерило пыл и наклонилось к закату, она встала.

Послонялась по участку, ступая босыми ногами по тёплой земле, меж яблонь и вишнёвых деревьев, мимо облепиховых кустов на краю и рослой пышной березы в самом центре. Приходя в себя после горячего и непривычного дневного сна – и слушая, как молоточки в голове стучат всё глуше и отдалённей.

Умылась почти горячей водой из нагретого зноем рукомойника.

И пошла на веранду – пить свежий чай со смородиновым вареньем.

– Теперь у тебя насовсем исчезнут две-три хронические болезни, – сказал папа.

– Да, – обрадовалась она, – а какие?

– Ну, скажем, радикулит, – пообещал отец.

– Здорово! – ещё больше обрадовалась она. И сникла: – А у меня нет радикулита…

– Ну, тогда ревматизм.

– Да у меня и ревматизма нет…

– И суставы не ломит?

– Не ломит, – вздохнула она. – Выходит, зря мучилась…

Когда стемнело, отец растопил камин и достал ей из книжного шкафа подшивку «Вокруг света» за 1969 год. Она нашла честертоновский рассказ про дупло, прочла и недоумённо спросила:

– А тут же нет никаких шершней? Тут про старую тайну со скелетом…

– Я тебе и говорил, что про старую тайну. А шершней там и не было.

Ну, вот. Ну, ладно…

Она со всё возрастающим интересом углубилась в журналы.

А там кипела жизнь!

Здесь что-то строили, там что-то поднимали.

Да-а, вот время было, – и она ощутила прилив жизнелюбия.

Студенческие стройки, стройотрядовские куртки с нашивками, песни у костра под гитару! Передовые колхозы. Ударники производства. Романтика! Спорт, Космос – везде мы первые!

Ну, это ж парадная сторона, – засомневалась она. – Да, но ведь почти вся огромная страна тогда так жила, – возразила она сама себе. – На самом деле!

Всё же люди тогда другие были, и не такие циники.

Более целеустремлённые, что ли – и не за деньгами, а в светлое будущее.

Начитавшись, она сложила стопку журналов на столик на тонких ножках рядом с креслом. Потёрла глаза и опустила руки на подлокотники.

Отец уже давно ушёл наверх, и сказал маме, что уже очень поздно, и дочке тем более уже пора спать; да-да, сейчас, – проворковала мама.

Она украдкой рассматривала бесстрастное мамино лицо… Мама сидела на её диване, прислонившись к стене, на коленях покоилась раскрытая книга.

Сбоку дивана примостился Пончик: собака глядела на свою младшую хозяйку с сочувствием и подмигивала ей то одним, то другим глазом.

Вдруг она снова увидела коробку на письменном столе у окна.

И вереница милых сердцу образов поплыла перед взором…

Она почувствовала, как в душе закопошилась нежность, и в носу защекотал стыд – за все былые обиды тем, кого она любит – и кто так сильно всегда любит её…

Она стала смотреть перед собой, в камин. Уютно потрескивали поленья. Дрожащие алые ленты огня, весело играя, отражались в белом кафеле, закоптившемся внизу.

Босым ногам, вытянутым к камину, стало горячо. Она встала, отодвинула кресло подальше. Снова села – и задумалась. Лицо пылало от жара пламени, а спиной она чувствовала прохладу густой августовской ночи.