Герань на подоконнике. Психолог, который ушёл

Глава 2. Метод

2007–2008

Зима в тот год отступала неохотно, будто нарочно затягивая холод: снег сходил рывками, обнажая грязный асфальт, потом снова заметал его, потом снова сходил. Подвал на Чистых прудах в такие дни пропитывался сыростью, и Дмитрий наконец купил масляный обогреватель — тяжёлый, ребристый, похожий на гармонь, — который гудел в углу и пах горячей пылью. Клиенты садились к нему поближе, протягивали руки к рёбрам радиатора, и разговоры в кабинете становились тише и доверительнее — так разговаривают путники, греющиеся у камина в лесном домике после долгого изнурительного похода.

Первая встреча с Игорем состоялась в один из последних январских вечеров — сухой, морозный, с колючим ветром, гнавшим позёмку по льду прудов.

Он вошёл ровно в назначенное время, минута в минуту, — высокий, подтянутый мужчина тридцати лет в идеально сидящем тёмном костюме, с короткой стрижкой и цепким, оценивающим взглядом человека, привыкшего мгновенно считывать людей и ситуации. Окинул взглядом охристые стены, кривые полки, герань под потолочным оконцем — и на лице его мелькнуло что-то вроде вежливого сомнения, которое он тут же убрал. Сел не в кресло, а на диван, но не откинулся на спинку, а сел на самый край, прямо, почти по-военному, сцепив пальцы в замок на коленях.

— У меня всё в порядке, — сказал он вместо приветствия, повторяя формулировку, с которой записывался по телефону. — Карьера растёт, зарплата хорошая, скоро повышение — руководитель отдела продаж в крупной фармкомпании. Но что-то мешает мне быть эффективным на все сто. Я как будто работаю на восемьдесят процентов, а нужно на сто.

— Расскажите, как выглядят на практике эти недостающие двадцать процентов, — попросил Дмитрий.

— Ну, например… — Игорь чуть нахмурился, подбирая слова с той тщательностью, с какой, вероятно, подбирал формулировки для презентаций. — Перед важной встречей у меня вдруг скачет пульс, потеют ладони. Ничего критичного, но выглядит это не очень уверенно. Или вечером, дома, когда вроде бы можно расслабиться, я продолжаю прокручивать рабочие сценарии. Это выматывает и снижает эффективность на следующий день.

— А что происходит, если вы позволяете себе вечером просто ничего не прокручивать?

Игорь посмотрел на него с искренним недоумением, будто вопрос был задан на незнакомом языке.

— Не знаю, — сказал он после паузы. — Я, кажется, никогда так не пробовал.

Дмитрий подождал. Обогреватель гудел в углу. За окном под потолком прошли чьи-то ноги в валенках.

— Игорь, а если представить, что вы работаете на восемьдесят процентов не из-за поломки, — сказал он наконец, — а потому что двадцать процентов вашей энергии уходит на что-то другое? Важное, просто невидимое для вас самого. Что бы это могло быть?

Игорь замер, и на одно короткое мгновение его цепкий взгляд стал неуверенным, как у человека, который на ровном месте вдруг не нашёл под ногой ступеньку. Сцепленные пальцы на секунду разошлись, словно руки приготовились что-то взять, — и тут же снова сомкнулись в замок.

— Не знаю, — повторил он тише. — Может быть, страх. Что, если я хоть немного сбавлю темп, всё развалится.

Дмитрий не стал развивать эту тему — рано, слишком рано для первой встречи. Он записал Игоря на следующий вторник и, когда за ним закрылась дверь, ещё сидел, глядя на продавленную середину дивана. Игорь так и не позволил себе в неё опуститься — просидел весь час на самом краю.

Вечером он достал из ящика стола новую тетрадь в клетку, купленную ещё на прошлой неделе, вывел на обложке «Рабочий журнал» и записал в неё первую страницу: про «восемьдесят процентов», про ладони на коленях, про страх, что всё развалится. Писал он быстро и с удовольствием, аккуратным, почти чертёжным почерком, совсем не похожим на тот, которым писал дневник.

Дневник, 2 февраля

Завёл вторую тетрадь, для работы. Теперь у меня их две: в журнал я записываю всё про метод — как формулировать вопросы, как держать паузу, что сработало и что нет, а дневник остаётся для меня самого. Очень удобно, если подумать: больше не нужно мешать одно с другим, и в дневнике не будет протоколов, а в журнале — моих переживаний.

Странно только, что журнал я пишу с таким удовольствием, а дневник второй вечер подряд открываю и не знаю, что в него написать.

Ладно. Надо больше спать.

Рабочий журнал он принёс на супервизию в середине февраля — с гордостью, как приносят первую контрольную, за которую уверен, что получишь пятёрку. Виктор Аркадьевич долго листал его в своём продавленном кресле, иногда задерживаясь на какой-нибудь странице, иногда возвращаясь назад, и Ира на пуфе у двери тоже вытягивала шею, пытаясь заглянуть. Потом он закрыл тетрадь, погладил ладонью обложку и вернул её Дмитрию.

— Хороший почерк, — сказал он. — Ровный.

— И всё? — улыбнулся Дмитрий.

— А чего ты ждал?

— Не знаю. Что вы скажете, нужное это дело или нет.

Виктор Аркадьевич покурил свою невидимую трубку, глядя куда-то поверх его головы, на книжный шкаф.

— Инструменты нужны, — сказал он наконец. — Вопрос только в том, для чего ты их собираешь. Чтобы лучше слышать человека — или чтобы реже пугаться того, что слышишь.

Дмитрий рассмеялся — легко, без напряжения. Вопрос показался ему почти риторическим. Конечно, чтобы лучше слышать. Разве могло быть иначе?

— Ну-ну, — сказал Виктор Аркадьевич и перешёл к следующему случаю.

Той весной у Дмитрия появилось ощущение, что жизнь наконец перестала его испытывать и начала просто идти — быстро, тепло и в нужную сторону. Клиентов стало девять. Лена приходила уже раз в две недели и однажды пришла в новом пальто, ярко-жёлтом, «чтобы меня точно заметили». А в конце марта Дмитрий перевёз свои немногочисленные вещи — два чемодана, коробку с книгами и мотоциклетный шлем — в Катину съёмную квартиру на Покровке, в двух кварталах от того самого дома, где они познакомились.

Квартира была маленькая, на последнем этаже, с косым потолком и огромным окном, в которое по утрам било солнце. Везде стояли холсты: у стен, за шкафом, под кроватью, на шкафу. Пахло скипидаром, кофе и красками. Кисти отмокали в банках из-под огурцов, на кухонном столе рядом с хлебницей лежала палитра, и однажды утром Дмитрий намазал на бутерброд вместо масла титановые белила — к счастью, вовремя заметил. Катя хохотала так, что уронила чашку.

Он сделал ей предложение там же, на кухне, без кольца и без подготовки, в один из апрельских вечеров, когда она стояла у плиты и помешивала что-то в кастрюле деревянной ложкой.

— Выходи за меня, — сказал он, сам удивившись, что сказал это вслух.

Катя обернулась и молча посмотрела на него, не выпуская ложку из рук.

— А кольцо?

— Кольца нет.

— Хорошо, — сказала она. — Значит, будет без кольца. Пробуй, тут соли хватает?

Свадьбу сыграли в конце апреля — скромную, почти без гостей. Были Серёга, который вызвался быть свидетелем и весь день ходил в пиджаке на два размера больше, взятом у отца, две Катины подруги-художницы с одинаковыми короткими стрижками, хозяин квартирника с гитарой и, вопреки всем ожиданиям, мать Дмитрия. Весь апрель она звонила и предупреждала, что «не одобряет такую спешку» — они были знакомы всего пять месяцев — и «вообще сомневается, готов ли Дима к такой ответственности при его нестабильном заработке». Но приехала.

Праздновали за городом, в деревянном доме Катиных друзей, на веранде, где сдвинули несколько столов и накрыли их разномастными скатертями. Вместо дорогих букетов стояли банки с ветками вербы и первыми жёлтыми одуванчиками, а над входом на веранду Катя сплела арку из ивовых прутьев и ленточек.

Утром, перед тем как ехать за город, она зашла в подвал на Чистых прудах — Дмитрий ждал её у машины — и вышла с двумя срезанными стеблями герани, завёрнутыми в мокрую салфетку.

— Ты что, у Анны Ильиничны отобрала? — удивился он.

— У тебя. С подоконника. На удачу, — сказала Катя и бережно положила свёрток на колени. — Не бойся, там ещё много осталось.

Розовые соцветия герани потом весь день торчали из ивовой арки, немного поникшие, но упрямые, и Дмитрий, стоя под этой аркой перед немногочисленными гостями, вдруг поймал себя на мысли, что ни о чём не думает. Не анализирует, не прогнозирует, не подбирает слов. Просто стоит и смотрит на Катю.

Клятвы они писали сами, отказавшись от банальных формулировок.

— Я обещаю, — сказал он, глядя в её смеющиеся, чуть заплаканные глаза, — каждый день стараться видеть в тебе не задачу, которую нужно решить, а человека, которого я люблю. Даже если моя профессия будет убеждать меня в обратном.

Гости засмеялись — фраза прозвучала как милая шутка про профессиональную деформацию, — и Серёга даже зааплодировал. Катя не засмеялась. Она взяла его лицо в ладони, испачканные чем-то зелёным — так и не отмыла краску, — и поцеловала.

Мать весь вечер держалась сдержанно, но не враждебно. Дмитрий видел, как она наблюдала за Катей, когда та, поймав брошенный кем-то букет одуванчиков, со смехом закружилась по веранде и утащила за собой в незапланированный танец всех гостей, включая хозяина квартирника вместе с гитарой. Что-то в лице матери в тот момент было похоже на неохотное, придирчивое, но всё же одобрение.

Когда празднование стихло и Дмитрий помогал ей надеть пальто перед отъездом, она сказала:

— Она хорошая. Не такая, как ты. Ты слишком много думаешь. А она, видно, просто живёт. Может, тебе это и нужно.

Это было настолько неожиданно, настолько не похоже на неё, что Дмитрий на мгновение растерялся.

— Спасибо, мам.

— Только не превращай её в очередного пациента, — добавила мать уже строже, снова становясь собой, и застегнула последнюю пуговицу. — Ты же вечно всех анализируешь. Она этого не заслуживает.

Она села в такси, и машина уехала по тёмной просёлочной дороге, а Дмитрий ещё стоял у калитки, чувствуя, как обида от этих слов борется в нём с чем-то другим, чему он не мог подобрать названия.

Дневник, 28 апреля

Женился! До сих пор не верю, что это слово теперь про меня. Весь день я ни разу не подумал ни о работе, ни о методе, ни о том, правильно ли я себя веду, — просто стоял под аркой и смотрел на Катю, и это было, наверное, самое простое и самое счастливое, что со мной случалось.

Мама на прощание сказала, чтобы я не превращал Катю в пациентку, потому что я вечно всех анализирую. Меня это задело, и задело сильнее, чем мне хотелось бы. Разве я так себя веду дома? Мне кажется, что дома я совсем другой человек, чем в кабинете. Хотя откуда маме знать, какой я в кабинете.

Нет. Сегодня об этом думать не буду. Сегодня — просто счастье.

Через несколько дней после свадьбы Дмитрий заметил на подоконнике Катиной кухни стакан с водой, в котором стояли те самые два стебля герани из арки — уже без цветов, с поникшими листьями.

— Зачем ты их хранишь? Они же завяли, — сказал он.

— Не завяли, а отдыхают, — ответила Катя, не отрываясь от холста. — Подожди, они корни пустят.

Он пожал плечами и забыл. А через три недели у стеблей появились тонкие белые корешки, и Катя посадила их в глиняный горшок, который сама расписала синими завитками, и поставила горшок на подоконник рядом со своими кистями.

Лето пролетело незаметно, в работе и в долгих вечерах на крыше Катиного дома, куда они вылезали через чердачное окно с пледом и бутылкой вина.

В начале сентября Катя встретила его у дверей квартиры — в краске по локоть, с кистью в одной руке и какой-то белой пластмасской в другой — не то ручкой, не то градусником.

— Смотри, — сказала она и протянула ему пластмасску. Голос у неё сорвался на смех. — Две. Две полоски, Дима.

Он стоял в дверях, в куртке, с сумкой через плечо, и не мог вымолвить ни слова. Потом опустил сумку прямо на пол, обнял её вместе с кистью и краской, и они долго стояли так в маленькой прихожей, пока Катя не сказала, что у него теперь вся куртка синяя.

Дневник, 4 сентября

Катя беременна. Я пишу это и не понимаю, что чувствую: кажется, всё сразу. Радость такую, что хочется бежать по улице и кричать, и страх такой, что ночью не спал до четырёх. Я столько лет учился понимать, что происходит с людьми, — а теперь не понимаю, что происходит со мной.

Может, так и надо. Может, это как раз тот случай, когда понимать не нужно.

Буду отцом. Господи. Буду отцом.

Осень прошла в стремительном, насыщенном ритме растущей практики. К Дмитрию потянулись новые клиенты — уже не только по сарафанному радио, но и через сайт, который он наконец сделал с помощью Катиного знакомого программиста, работавшего за скромный гонорар и обещание бесплатных консультаций. А в октябре вышла его первая небольшая публикация — статья о панических атаках в популярном женском журнале. Редактор оказалась знакомой знакомой одной из клиенток, и статья, написанная за три бессонных вечера, заняла целый разворот, с фотографией, на которой Дмитрий выглядел гораздо серьёзнее, чем был на самом деле.

Мать позвонила в день выхода номера. Сказала, что купила два экземпляра — один себе, другой соседке, — спросила, как Катя себя чувствует и не тошнит ли её по утрам. Про то, что это не работа для мужчины, она в тот раз не сказала ни слова.

Игорь приходил регулярно, раз в неделю, и постепенно, слой за слоем, начинал приоткрывать то, что скрывалось под его деловой бронёй. Однажды в ноябре, рассказывая о каком-то совещании, он вдруг замолчал на полуслове и некоторое время смотрел на обогреватель, словно что-то в его гудении ему мешало.

— Знаете, что говорил мой отец, когда я плакал? — сказал он наконец совершенно другим, тихим голосом. — «Слёзы — для девочек. Ты кто, девочка?» Мне было шесть. Он был военный, полковник. А потом, в двенадцать, меня побили на тренировке по боксу, и тренер при всех сказал: «Слабак». И я тогда пообещал себе, что больше никогда… — Он осёкся. — Я никому этого не рассказывал. Даже жене. Бывшей.

Дмитрий молчал, давая этим словам повисеть в тёплом воздухе подвала.

— Что вы чувствуете сейчас, когда это рассказали? — спросил он наконец.

Игорь посмотрел на свои ладони, уже лежавшие на коленях, а не сцепленные в замок.

— Странно, — сказал он. — Как будто что-то снял. Пиджак, например. А под ним рубашка мокрая.

Вечером Дмитрий исписал в рабочем журнале четыре страницы. Писал он долго, с наслаждением, подчёркивая ключевые фразы, рисуя стрелки от детства к нынешним «восьмидесяти процентам», и, закончив, перечитал написанное с тем особым удовольствием, которое бывает, когда сложная задача вдруг складывается в стройную схему. Перед сном он поймал себя на том, что улыбается в темноте, но не мог бы сказать наверняка, чему больше — тому, что Игорь наконец заговорил, или тому, как красиво это легло на бумагу.

Виктор Аркадьевич пропустил супервизию в середине февраля — впервые за три года, без предупреждения, без звонка, что было совершенно на него не похоже. Старик отличался почти маниакальной пунктуальностью и считал опоздание «формой неуважения к чужому времени, которое ничем не лучше неуважения к чужой боли». Дмитрий прождал под дверью его арбатской квартиры полчаса, звоня в дверь, потом на мобильный, потом снова в дверь, пока соседка с нижнего этажа не выглянула на лестницу и не сказала, что «Виктора Аркадьевича третьего дня увезли на скорой».

В больнице, куда он в итоге дозвонился, — обычной городской, без особых удобств — подтвердили: инсульт, состояние стабильное, но тяжёлое, посещения ограничены.

Дмитрий приехал на следующий день, сжимая в руках пакет с апельсинами — совершенно неуместный жест, который он тем не менее не мог не сделать, — и нашёл своего наставника в палате на четверых, за застиранной ширмой, куда почти не проникал дневной свет.

Виктор Аркадьевич выглядел меньше, чем помнился. Не только физически, хотя и физически тоже: будто болезнь одним махом вынула из него ту спокойную, почти монументальную устойчивость, которая всегда казалась Дмитрию его главной чертой. Левая сторона лица чуть опустилась, речь давалась с трудом, слова выходили медленнее и не всегда чётко. Но взгляд остался прежним — цепким, внимательным, видящим насквозь.

— Ты, как всегда… с апельсинами, — с трудом, но узнаваемо пошутил он, скосив глаза на пакет. — Будто я цингой болею… а не головой.

Дмитрий рассмеялся — слишком громко для больничной палаты, нервно — и сел на неудобный пластиковый стул у кровати.

— Как вы себя чувствуете?

— Как человек, который всю жизнь учил других… не прятаться за словами. А теперь сам их еле выговаривает, — сказал старик, и в голосе его, несмотря на затруднённую речь, прозвучала горькая самоирония. — Тело иногда шутит грубее, чем любой клиент.