- -
- 100%
- +
Когда-то я думал, что радость — это эмоция, это переживание. Что она приходит, когда всё хорошо, и уходит, когда плохо. Что её нужно ждать, ловить, удерживать — как бабочку.
Но понедельник учит другому. Радость — это не то, что с тобой случается. Радость — это то, что ты выбираешь. Выбираешь, когда пальмовые ветви уже вянут. Выбираешь, когда вокруг тишина. Выбираешь, когда никто не смотрит.
И выбор этот требует усилий. Не героических, не сверхчеловеческих — просто постоянных. Как у пианиста, который каждый день открывает крышку рояля и начинает с гамм. Не потому что это весело. А потому что без гамм не будет музыки. И музыка — это и есть радость, которую он выбрал делом.
Понедельник — день, когда радость перестаёт быть эмоцией и становится верностью. Верностью тому, ради чего ты начинал. Тому, что важно. Тому, что стоит делать даже тогда, когда никто не аплодирует.
Особенно тогда.
Понедельник. Золотой мираж
Не спеши мой друг
Считать себя счастливцем.
Оглянись вокруг —
Кругом чужие лица…3
«Вербное воскресенье» не закончилось — оно просто сменило декорации.
Артём перестал принадлежать себе, он стал активом корпорации. Его жизнь превратилась в бесконечный парад чужих рук и расписаний. Утро начиналось с отчёта менеджера: графики охвата, демография слушателей (мужчины 25—34), данные, сколько из тех, кто кликнул, покупают футболки с его лицом.
Его музыка перестала быть звуком — она стала набором цифр в Excel-таблице.
Всё случилось быстро — как всегда случается, когда случается. Полгода назад Артём играл в пустом баре на набережной Ялты, для двадцати человек, из которых двенадцать были туристы, случайно зашедшие из-за дождя. Он играл свои вещи — тихие, узорчатые, с мелодиями, которые рождались из шума моря за окном. Никто не записывал. Никто не снимал. Музыка жила и умирала в одном вечере — и в этом была её какая-то настоящая правда.
А потом кто-то всё-таки снял. Короткий фрагмент — тридцать секунд, Артём за роялем, с полузакрытыми глазами, и мелодия, которая словно поднималась откуда-то из глубины и зависала в воздухе, как птица, не решившая куда лететь. Кто-то выложил это в сеть. И понеслось.
Сначала — тысяча просмотров. Потом — десять. Потом — сто. Потом ему позвонил человек с московским номером и сказал: «Артём, я представляю интересы компании, которая хотела бы с вами поговорить». Артём подумал, что это розыгрыш. Оказалось — нет.
Контракт подписали через неделю. Тонкий, умный, составленный так, что Артём не чувствовал подвоха — пока не чувствовал. Ему дали продюсера, саунд-дизайнера, пиарщика, стилиста. Ему объяснили, что его образ нужно «докрутить». Что мелодии хороши, но нужно «расширить окно» — добавить понятные ходы, чтобы массовый слушатель зацепился. Что тридцать секунд из того видео стали вирусными не из-за музыки, а из-за игры солнечного света (косые лучи удачно упали на тетрадь с нотами, превратив её в какую-то сказочную инсталляцию), опять же — полузакрытые глаза, ностальгическая атмосфера. Что это и есть продукт.
Артём кивал. Он был благодарен. Ему казалось, что это и есть путь — тот, ради которого он двадцать лет учился и играл.
Через месяц он уже не узнавал свою музыку. Вернее — он узнавал её, но как узнают своё лицо на чужом паспорте. Мелодии те же, но аранжировка другая: плотнее, громче, с битом, который подсказывал продюсер по имени Гарик — крупный, добродушный человек, который говорил «у нас получится» и искренне в это верил.
— Артём, слушай, — говорил Гарик, склонившись к монитору, — вот тут, на семнадцатой секунде, тебе нужно выйти на фортепианную фигуру раньше на полтакта. Народ не будет ждать. У них внимание — семь секунд.
— Но здесь же смысл в паузе, — спорил Артём. — Эта тишина перед звуком — она и есть…
— Я понимаю, — кивал Гарик. — Ты художник, я уважаю. Но давай сделаем две версии: одну для тебя, одну для них. Для них — без паузы.
Для них. Артём заметил, что всё чаще слышит это выражение. «Для них» — это для тех, кто не услышит паузу. Для тех, кому нужна мелодия раньше, чем она хочет родиться. Для тех, чьё внимание — семь секунд.
Его повезли развлекать гостей закрытого яхт-клуба. Ничем не похожего на тот, с картины.
Это было в конце августа, когда ялтинская жара ещё держалась, но уже сдавала — вечера становились длиннее, воздух тяжелее, море — тише. Артём сидел на заднем сиденье чёрного седана и смотрел, как мелькают за тонированным стеклом кипарисы и дачи. Менеджер — худощавый, энергичный Денис — говорил по телефону рядом, и Артём слышал обрывки: «да, именно он… охват растёт… формат -лайт, фоновый, премиум…»
— Артём, — Денис отключился и повернулся, — всё просто. Десять минут фоновой программы, пока гости собираются. Потом ещё двадцать — в перерыве. Белый рояль, отличный акустический сетап. Публика — топ. Связи, деньги, медийные лица. Тебя заметят.
— Я думал, я играю концерты, — сказал Артём.
— Это и есть концерт, — улыбнулся Денис. — Просто формат другой.
Артёма провели через кухню мимо подносов с чёрной икрой. Повар в белом колпаке кивнул ему, как старому знакомому — видимо, музыканты тут проходили часто. Коридор был узким, с кафельным полом и люминесцентными лампами, и Артём подумал: так, наверное, чувствует себя инструмент, который несут в чехле через чёрный ход, пока гости в зале ждут музыки, но не думают о том, откуда она приходит.
В банкетном зале пахло озоном и безразличием. Кондиционеры работали на полную мощность, и воздух был чересчур холодным — как в операционной, где всё стерильно и ничто не может выжить. Высокие окна выходили на яхты, белые в вечернем свете, как чайки, замершие на воде. Столы были накрыты безупречно: белые скатерти, хрустальные бокалы, карточки с именами, напечатанными шрифтом, который Артём не узнал, но который, очевидно, стоил денег.
— Десять минут фонового джаза, пока господа обсуждают сделки, — бросил распорядитель. Молодой, загорелый, с гарнитурой в ухе и планшетом в руке. Он не представился и не посмотрел Артёму в глаза — как смотрят на мебель перед тем, как переставить. — И давай что-нибудь повеселее, типа того вирусного видео.
— Это не джаз, — сказал Артём.
— Ну, пианино, — распорядитель улыбнулся, не поднимая глаз. — Главное — фоном.
Артём ударил по клавишам белого рояля. Инструмент был хорошим. Артём почувствовал это сразу за первыми аккордами: чистый, плотный звук, с телом, с характером. Рояль, который мог бы звучать, если бы ему дали. Но ему не дали.
Звук был стерильным, идеальным, отражающимся от холодных колонн. Артём играл ту самую мелодию — из вирусного видео, ту, которую все знали. Без паузы, без тишины, без того, ради чего она была написана. Как пересказ любимого стихотворения по памяти, когда помнишь слова, но забыл, зачем они.
Толпа продолжала жевать тартар. Мужчины в пиджаках без галстука обсуждали что-то, наклонившись друг к другу, — сделки, ставки, сроки. Женщины пили шампанское и смотрели в телефоны. Никто не повернулся к роялю. Никто не замолчал. Музыка была фоном — как кондиционер, как плеск фонтана во дворе, как ненавязчивый шум, который нужен только для того, чтобы заполнить пустоту между словами.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
группа Воскресение, Спешит моя радость
2
У Марка, в отличие от Матфея и Луки, изгнание торговцев из Храма происходит не в воскресенье, а «На другой день» (Мар.11:12). Ради сохранения авторского замысла была предпочтена хронология Марка.
3
Группа «Воскресение», Звёзды