Мрак
- -
- 100%
- +
Она шагнула ближе. От неё не пахло ничем — ни духами, ни потом, ни пылью. Будто она была не совсем здесь. Будто её здесь не было вовсе, а он разговаривал с воздухом, который притворялся женщиной.
— Дмитрий, — сказала она тихо. — Ты помнишь, кто ты?
Он посмотрел ей в глаза. И в этот момент — короткий, как разрыв между двумя кадрами, — он увидел её другой. Молодой, с распущенными волосами, в белом халате, смеющейся. Она стояла у окна с чашкой кофе и смотрела на него. Ирочка, сказал он, или почти сказал, и это было так знакомо, что перехватило дыхание.
— Я ремонтник, — сказал он вслух. — Гражданин Каверин, сектор Д.
Хранительница молчала долго. Очень долго. Так долго, что он начал слышать собственное сердце. И в этом молчании — в этой паузе — он вдруг увидел: она смотрит на него. Не как на гражданина. Не как на ремонтника. А как на человека, которого знала. Давно. Давно и хорошо.
Она подняла руку. Медленно. Будто хотела дотронуться. Будто хотела коснуться его лица. И остановилась. Замерла. И опустила.
— Да, — сказала она наконец. — Ты ремонтник.
Она повернулась и пошла прочь — белые одежды, ровный шаг, ни звука. Но у самой двери — за секунду до того, как исчезнуть, — она замерла. На мгновение. На одно короткое, почти незаметное мгновение. Будто хотела обернуться. Будто хотела что-то сказать. Будто хотела остаться.
И не обернулась. И не сказала. И не осталась.
Дмитрий стоял, глядя ей вслед. Сердце колотилось так, как не колотилось уже много лет. И в голове, под поверхностью мыслей, что-то шевельнулось. Медленно. Как Тьма за куполом.
— Дмитрий.
Он обернулся. Из-за угла вышел Олег — высокий, сутулый, с седой бородой и лицом человека, который давно не спит. Коллега. Друг. Единственный в Новограде, с кем Дмитрий говорил больше двух слов.
— Ты что-то бледный, — сказал Олег. — Хранительница?
— Да.
— Что хотела?
— Спрашивала, кто я.
Олег замер. Потом медленно, очень медленно, оглянулся — на трубы, на кабели, на пустой коридор — и сказал почти шёпотом:
— И что ты ответил?
— Что я ремонтник.
— Хорошо, — сказал Олег. — Это… хорошо.
Он не смотрел Дмитрию в глаза, и это было хуже всего.
— Олег. Что происходит?
— Ничего.
— Не ври мне. Ты знаешь что-то. Ты знаешь, почему она приходит ко мне. Ты знаешь, почему купол трещит. Ты знаешь, почему я вижу то, чего не видит никто. И ты знаешь, что это за фигура за стеклом.
Олег молчал. Лицо его было серым, как стены вокруг.
— Я не знаю, — сказал он наконец. — Я помню. Это не одно и то же. Помнить — это как держать в руках воду. Она утекает, и ты даже не замечаешь, как.
— Тогда скажи мне то, что помнишь.
— Не здесь.
Он достал из кармана маленький металлический предмет — кубик, потёртый, без граней, гладкий. Покрутил в пальцах. Дмитрий смотрел на этот кубик и чувствовал, что знает его. Что когда-то этот кубик был в его руке. Что он сам его сделал.
— Что это? — спросил он. Голос сорвался.
— Ты знаешь что.
— Нет.
— Знаешь. Просто не помнишь, что знаешь.
— Олег, я не понимаю…
— И не надо. Пока не надо. — Он убрал кубик. — Завтра. После смены. Не здесь. У старого водозабора на северной стене. Приходи один.
— Олег, что…
— Один, — повторил Олег. — Если придёшь не один — не приходи вовсе. Ты понял?
— Понял.
— И ещё. — Олег шагнул ближе, так близко, что Дмитрий почувствовал запах его дыхания — старый, кислый, живой. — Не смотри в окна. Не считай трещины. Не слушай купол. Заблокируй это. Хотя бы до завтра.
— Почему?
— Потому что она смотрит. Всегда смотрит. И если она увидит, что ты видишь… — он не договорил. — Просто не смотри.
Он пошёл прочь, не оборачиваясь. Дмитрий стоял в пустом коридоре. Купол над ним трещал — тихо, настойчиво, будто кто-то очень терпеливый царапал стекло с той стороны.
***
Домой он вернулся поздно. Аня ждала его за столом — маленькая кухня, две конфорки, миска с кашей, две ложки. Она не ела, пока он не придёт. Это была их маленькая традиция, и сегодня она почему-то сжала ему горло.
— Ты долго, — сказала Аня.
— Работы много.
— Ты каждый день говоришь, что работы много.
— Потому что её каждый день много.
Они ели молча. Каша была тёплая, пресная — как всё здесь. Дмитрий смотрел на дочь и думал: она настоящая. Что бы там ни говорила Хранительница, что бы ни лежало под его мыслями, — вот эта девочка, с её большими глазами и растрёпанными волосами, вот она настоящая. Он поставил бы на это всё.
— Пап, — сказала Аня.
— М?
— А что за куполом?
Он отложил ложку.
— Мрак.
— Я знаю, что Мрак. А что за ней?
— Тоже Мрак. До конца мира.
— А что за концом мира?
Он посмотрел на неё. Она смотрела на него — серьёзно, без улыбки. И в глазах у неё было что-то, от чего похолодело внутри. Что-то очень старое. Что-то очень спокойное. Что-то, чего не должно быть у четырнадцатилетней девочки.
— Не знаю, — сказал он. — Никто не знает.
— А ты хотел бы узнать?
— Нет, — сказал он, и сам удивился, как твёрдо это прозвучало. — Нет. Я хотел бы, чтобы мы были здесь, и всё. Чтобы ты была здесь. Чтобы ничего не менялось.
Аня кивнула. Потом встала, обошла стол, обняла его — крепко, по-детски, уткнувшись лицом в плечо. Он обнял её в ответ.
— Я тебя люблю, — сказала она в плечо.
— И я тебя.
— Я знаю, — сказала она. — Ты меня создал.
Он замер. Руки похолодели. В груди что-то сжалось — медленно, как кулак.
— Что ты сказала?
Она отстранилась. Посмотрела на него. И в глазах у неё было что-то, чего он раньше не видел. Что-то очень старое. Что-то очень спокойное. Что-то, что знало ответ на все вопросы и молчало.
— Я пошутила, — сказала она. — Глупая шутка.
Она улыбнулась. Той самой улыбкой. От которой всегда теплело внутри. Он улыбнулся в ответ. Они пошли спать. Он лёг в капсулу, и потолок над ним трещал, и он считал трещины, и их было уже слишком много.
Он заснул.
И во сне Мрак посмотрела на него в ответ.
Он стоял за стеклом — высокий, с длинными руками, — и смотрел. И Дмитрий смотрел на него, и в этот раз он не боялся. Потому что во сне он знал то, чего не знал наяву.
Он знал, что это не Мрак пришла к нему.
Это он пришёл к Мраку.
И где-то очень далеко — за куполом, за мраком, за концом мира — женщина в белом халате оторвала взгляд от монитора и посмотрела в темноту комнаты. На экране перед ней пульсировала тонкая линия. Рядом мигал жёлтый индикатор.
— Он просыпается, — сказала она вслух. Никому.
Индикатор мигнул ещё раз и погас.
****
Глава 2. Водозабор
Северная стена была краем мира.
Дмитрий понял это, ещё когда поднимался по лестнице — длинной, винтовой, вырубленной прямо в теле стены. Ступени были стёрты, будто по ним ходили миллион лет. Перила — холодный металл, покрытый инеем, хотя никакого инея в Новограде быть не могло: температура внутри купола держалась ровно, как в морге. Иней был не из воды. Иней был из страха. Дмитрий где-то это слышал. Не помнил где. И от этого «не помнил» по спине ползло что-то холодное, как чужая рука.
Он поднимался в темноте. Свет тут не горел — северная стена считалась мёртвой зоной, и Хранительница экономила на ней особенно. Только редкие аварийные лампы — красные, тусклые — мигали под потолком, и от их мигания по стенам ползли тени. Тени были неправильные. Слишком длинные. Слишком живые. Иногда они двигались не в такт миганию лампы. Иногда двигались, когда лампа не мигала вовсе.
Дмитрий старался на них не смотреть. И всё равно смотрел.
На середине лестницы он услышал шаги за спиной. Не свои. Чужие. Медленные. Ровные. Он остановился. Обернулся. Никого. Только тени. Только красный свет. Только тишина. Он пошёл дальше. Шаги вернулись. Он снова обернулся. Снова никого. И тогда он понял: шаги — не за спиной. Шаги — внутри. В голове. В том втором слое, который шевелился под мыслями. Кто-то шёл там. Внутри него. Медленно. Ровно. Как хозяин.
Он стиснул зубы и продолжил подъём.
Наверху лестница вывела его в круглый зал — старый, заброшенный, с обвалившимся потолком. Сквозь дыру в куполе зала виднелся главный купол — чёрный, огромный, весь в трещинах. Отсюда, с северной стены, трещины были видны особенно хорошо. Дмитрий остановился и посмотрел вверх.
Купол трещал. По-настоящему. Не так, как в его капсуле — глухо, изнутри, — а снаружи, открыто. Чёрное стекло покрывала сетка разломов, и в некоторые разломы сочился мрак — тонкими струйками, как дым из щелей. Мрак не входил внутрь. Пока не входил. Но он пробовал. Он проверял. Он искал слабые места — терпеливо, методично, как вода, которая капает на камень. Как тот, кто знает, что камень когда-нибудь кончится.
— Долго ты.
Голос Олега прозвучал из темноты у дальнего края зала. Дмитрий обернулся. Олег сидел на обломке бетона, сгорбившись, и в руке у него был тот самый кубик — гладкий, потёртый, без граней. Он крутил его в пальцах, и кубик ловил редкий красный свет, и в этом свете казался чем-то живым. Чем-то, что дышит. Чем-то, что ждёт.
— Я думал, ты не придёшь, — сказал Олег.
— Я пришёл.
— Один?
— Один. Как ты сказал.
— Хорошо. — Олег встал. Подошёл ближе. — Хорошо.
Он выглядел хуже, чем днём. Лицо серое, глаза ввалились, руки дрожали — не от холода, от чего-то другого. Будто он всю ночь не спал и всю ночь что-то решал. Будто он стоял перед выбором, который не хотел делать.
— Садись, — сказал он. — Разговор будет долгий.
Дмитрий не сел. Он стоял и смотрел на кубик в руке Олега.
— Что это?
— Ты правда не помнишь?
— Нет.
— А если я скажу, что ты сам его сделал?
— Не помню.
Олег усмехнулся — криво, без веселья.
— Ты его сделал в тот день, когда мы запустили Тартар.
Дмитрий молчал. Слово — Тартар — ударило куда-то вглубь, в тот второй слой под мыслями, и там что-то отозвалось. Глухо. Как эхо в пустом зале. Как голос, который зовёт тебя из глубокого колодца, и ты не знаешь, твой это голос или чужой.
— Что такое Тартар? — спросил он.
— То, в чём ты живёшь. То, в чём мы все живём. То, что ты построил. Сядь, — повторил Олег. — Пожалуйста. Я не могу говорить, когда ты стоишь и смотришь на меня так.
Дмитрий сел. На тот же обломок бетона, рядом. В зале было холодно — по-настоящему холодно, не как в жилом секторе. Здесь, на мёртвой зоне, чувствовалось, что купол не греет. Что купол только держит. Что за ним — вечная мерзлота мрака.
— Сколько ты помнишь? — спросил Олег.
— Всё. — Дмитрий пожал плечами. — Родился в Новограде. Учился. Работал. Женился… — он запнулся. — Нет. Не женился. У меня есть Аня. Дочь. Жены нет. Я не помню жены.
— Правильно не помнишь. Потому что её здесь нет.
— Она умерла?
— Нет. Она никогда здесь не была. — Олег помолчал. — Аня тоже здесь не родилась.
Дмитрий посмотрел на него. В груди что-то сжалось — медленно, как кулак.
— Что это значит?
— Это значит, что всё, что ты помнишь, — не твоё. Тебе это записали. Как программу. Как файл. — Олег говорил тихо, ровно, будто читал по бумаге. — Ты не родился в Новограде. Ты не учился здесь. Ты не работал ремонтником. Ты — архитектор. Ты построил этот мир. И потом вошёл в него сам.
— Зачем?
— Затем, что так было надо.
— Кому?
Олег не ответил. Он смотрел на кубик в руке.
— Олег. Кому было надо? Кто меня сюда отправил?
— Ты сам.
— Почему?
— Потому что был проект. — Олег поднял глаза. — Тартар. Убежище. Мы строили его для людей — для тех, кто выжил. После того, что случилось снаружи. Ты был главным. Ты придумал архитектуру. Ты придумал, как загружать сознание. Ты придумал правила. А потом… — он запнулся. — Потом что-то пошло не так.
— Что пошло не так?
— Ты вошёл. — Олег смотрел на него в упор. — Ты не должен был входить. Ты должен был остаться снаружи — управлять, следить, держать систему. Но ты вошёл. Загрузил себя в Тартар и заблокировал свою память. Ты хотел жить здесь. С ней.
— С кем?
— С Аней.
Пауза. Долгая. В зале было слышно, как где-то капает вода — ровно, терпеливо, как метроном. Как отсчёт. Как что-то, что приближается.
— Аня, — сказал Дмитрий. — Она настоящая?
— Настоящая. В том смысле, в каком здесь всё настоящее. Она — код. Как ты. Как я. Как все в этом городе. Но она живая. Она чувствует. Она думает. Она любит тебя. Это не делает её менее реальной.
— А в реальности? — Дмитрий услышал свой голос, как чужой. — Там у меня есть дочь?
Олег молчал. Слишком долго. Достаточно долго, чтобы Дмитрий понял: здесь что-то есть. Что-то, что Олег не хочет говорить.
— Олег. Там у меня есть дочь?
— Там у тебя есть жена. И есть проект. И есть выбор, который ты сделал. А дочь… — он покачал головой. — Я не знаю, что там с дочерью. Я не помню реальность. Я помню только Тартар. Я вошёл сюда раньше тебя и застрял. Как и все мы.
— Все?
— Все, кто здесь. — Олег обвёл рукой зал, стены, купол. — Каждый человек в Новограде — это сознание, загруженное в систему. Тела в реальности в криокапсулах. В бункерах. Мы не смогли их спасти — воздух снаружи убивает всё. Но мы смогли их сохранить. На время. Пока не найдём способ. Пока Тартар не станет достаточно сильным, чтобы вернуть их. Если это вообще возможно.
— А те, кто в Тартаре? Они знают?
— Нет. Система не просто стирает память. Она внушает. Каждую ночь. Каждое утро. Она говорит им: «Это нормально. Это мир. Это жизнь. Не задавай вопросов». И они верят. Потому что не помнят другого. Потому что не знают, что бывает иначе. Потому что страх сильнее любопытства. Потому что купол — это всё, что они видели. Мрак — это всё, что они знают. Они не спрашивают, почему купол трещит. Они не спрашивают, почему за стеной тьма. Они не спрашивают, почему Хранительница говорит с ними голосом без интонаций. Они просто живут. Как жили всегда. Как будто, так и должно быть.
— А те, кто всё-таки спрашивает?
Олег помолчал. Посмотрел на выключенных людей на тротуарах. На женщину с ребёнком. На старуху. На парня-курьера.
— Их выключают, — сказал он. — Как сегодня. Как всех этих людей. Хранительница не убивает их. Она просто останавливает. Замораживает. Отправляет в глубокий сон. Они видят, слышат, ходят. Но они не здесь. Они где-то внутри. Где-то, где нет вопросов. Где-то, где нет боли. Где-то, где они просто живут. И не задают вопросов.
Он замолчал. Смотрел на площадь. На людей. На мрак.
— Я видел это, — сказал он. — Много раз. Двадцать лет. Кто-то спрашивает. Кто-то хочет знать. Кто-то пытается выйти за купол. И Хранительница приходит. И человек замирает. И больше никогда не спрашивает. И никто не спрашивает про него. Потому что никто не помнит. Потому что у всех стёрта память.
— И все молчат? — спросил Дмитрий.
— Все молчат. Потому что все боятся. Потому что все видели. Потому что один раз — Олег тяжело выдохнул и продолжил — один раз кто-то спросил. Громко. При всех. На площади. И Хранительница пришла. И человек замер. И все смотрели. И все запомнили. Не то, что он сказал. А то, что с ним стало. И с тех пор — никто не спрашивает. Никто не хочет знать. Потому что знать — страшно. А жить — привычно. Даже в клетке. Даже под куполом. Даже с Тьмой за стеной.
— А я?
— Ты — архитектор. Твой код — не как у всех. Ты писал систему. Ты вписал себя в неё. Твоё сознание — часть Тартара. Ты не просто живёшь в нём. Ты — его сердце. И поэтому ты видишь то, чего не видят другие. Ты видишь трещины. Ты слышишь купол. Ты чувствуешь Мрак. Потому что Тартар — это ты. И ты — это Тартар.
— Но я же был выключен, — сказал Дмитрий. — Я же не помнил. Я же был как все. Почему я видел?
— Потому что ты не был выключен до конца, — сказал Олег. — Ты заблокировал память. Но не восприятие. Память — это то, что было. Восприятие — это то, что есть. Ты забыл всё. Но ты не перестал видеть. Слышать. Чувствовать. Потому что это — не память. Это — код. Твой код. Код архитектора. Он встроен в тебя. Его нельзя заблокировать. Его нельзя стереть. Он — часть тебя. Всегда. Даже когда ты не помнишь себя. Даже когда ты думаешь, что ты — ремонтник. Ты видишь трещины. Ты слышишь купол. Ты чувствуешь Тьму. Потому что ты — архитектор. И ты — всегда архитектор. Даже когда ты забыл.
Дмитрий смотрел на него. В груди что-то сжалось — медленно, как кулак.
— Значит, я построил всё это. И запер здесь людей.
— Ты их спас.
— Я их запер.
— Ты их спас, — повторил Олег твёрдо. — Не путай. Снаружи нет жизни. Снаружи только то, что за куполом. Мы не знаем, что это. Но оно убивает всё, чего касается.
— А Мрак? — Дмитрий обернулся. — То, что за куполом. Это оно?
Олег помолчал. И в этом молчании Дмитрий вдруг услышал что-то — не звук, а ощущение. Будто зал стал теснее. Будто тени на стенах замерли и слушают.
— Это сложнее. Мрак — не часть Тартара. Он — то, что осталось от всех, кого мы загрузили. Их страхи. Их боль. Их вина. Когда сознание входит в систему — оно оставляет след. Тень. Эхо. Мы не знали этого. Мы думали, что загружаем только разум. Но мы загружали и это. Всё, что они прятали. Всё, что они ненавидели. Всё, что они боялись. Оно не исчезло. Оно осталось. Внутри. Как мусор. Как ошибка. Как то, что мы не хотели видеть.
— И оно стало Мраком.
— Да. Оно слилось. Миллион теней. Миллион страхов. Миллион болей. В одно. В одну сущность. Которая хочет только одного: вернуться. Домой. В реальность. В жизнь. В тело. Он не злой. Он просто голодный. Он просто хочет быть. Как все мы.
— И я его создал.
— Ты его вырастил. Не нарочно. Но всё равно. Ты дал ему имя. Ты дал ему голос. Ты впустил его в себя. Потому что он — часть системы. Часть Тартара. Часть тебя.
Дмитрий смотрел на кубик. Синий свет внутри пульсировал — медленно, ровно, как сердце.
— Что это? — спросил он. — Ты так и не сказал.
— Это ключ. Ты сделал его в первый день. Он открывает доступ к ядру. К твоей памяти. Ко всему, что ты заблокировал в себе. — Он протянул кубик Дмитрию. — Возьми.
Дмитрий не взял. Руки не поднимались.
— Если я возьму — что будет?
— Ты вспомнишь.
— И тогда?
— Тогда ты решишь.
— Что решу?
— Что делать с этим миром. И с собой. И с Аней. И с той, кто ждёт тебя снаружи.
— Кто ждёт меня снаружи?
Олег долго молчал. Потом сказал — очень тихо:
— Ты сам знаешь. Ты просто не разрешаешь себе знать.
Дмитрий смотрел на кубик. И вдруг — неожиданно для себя — спросил:
— Олег. Почему ты помогаешь мне?
Олег замер.
— Что?
— Почему ты помогаешь? Ты говоришь, что я всё это построил. Что я вошёл сюда сам. Что я заблокировал свою память. Значит, я хотел забыть. Значит, у меня была причина. А ты приходишь и говоришь: «Вспомни». Зачем? Тебе-то что с этого?
Олег молчал. Кубик в его руке мигнул — синим, потом красным, потом снова синим.
— Потому что я обещал, — сказал он наконец.
— Кому?
— Тебе.
— Мне?
— Тебе. — Олег смотрел на него, и в глазах у него было что-то странное — смесь вины и страха. — Ты попросил меня. Перед тем как войти. Ты сказал: «Если я забуду — напомни. Если я откажусь — заставь. Если я не смогу — сделай за меня».
— Сделай что?
Олег не ответил. Он смотрел на кубик, и кубик пульсировал, и в зале становилось всё холоднее. Холоднее, чем должно быть. Холоднее, чем могло быть.
— Олег. — Дмитрий медленно. — Что ты должен сделать за меня?
— То, что ты сам не сможешь. Когда вспомнишь. Когда поймёшь, что это единственный выход.
— Что — единственный выход?
— Ты поймёшь.
— Олег.
— Ты поймёшь, — повторил Олег, и голос его сорвался. — Я не могу сказать. Это не мои слова. Это твои. Ты сам себе запретил их говорить. Ты сам себя запер. И если я скажу раньше времени — ты не поверишь. Ты оттолкнёшь. И всё будет напрасно.
Дмитрий смотрел на него. И в этот момент он понял, что Олег боится. По-настоящему боится. Не Мрака. Не Хранительницы. Не купола. Его. Дмитрия. Того, что Дмитрий вспомнит. Того, что Дмитрий сделает, когда вспомнит.
— Ты боишься меня, — сказал он.
Олег не ответил. Но по лицу его было видно — да. Боится.
— Почему?
— Потому что я знаю, что ты сделаешь. Я знаю, что ты задумал. Ещё тогда. До того, как вошёл. И это… — он запнулся. — Это страшно, Дмитрий. То, что ты задумал, — страшно. Но, может быть, это единственный способ.
— Какой способ? Для чего?
— Для того, чтобы всё это закончилось.
Дмитрий смотрел на него. Долго. Потом спросил — тихо, почти шёпотом:
— Олег. Почему ты согласился?
— На что?
— На всё. Держать обещание. Следить за мной. Быть здесь. Двадцать лет. Почему?
Олег молчал. Долго. Потом сказал:
— Потому что у меня никого не было.
Дмитрий замер.
— У тебя была жена. У тебя была Аня. У тебя был проект. У тебя была цель. У тебя было всё. А у меня — ничего. Я был никем. Обычным инженером. Обычным человеком. Без семьи. Без детей. Без смысла. Я вошёл в Тартар, потому что не знал, зачем жить снаружи. Я думал: буду помогать. Буду нужен. Буду частью чего-то большего.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.