Бывшие. Поймал тебя снова

Пролог. Демьян.

Демьян

Кровь на моих руках уже начала подсыхать, стягивая кожу противной коркой, когда я вдавил плечом дверь её квартиры.

Замок хрустнул, как сломанная челюсть — с тем же хлюпающим звуком. Коридор уже успел пропитаться пустотой. Не той пустотой, когда человек уехал в отпуск или задержался на работе. Нет. Здесь пахло её отсутствием. Таким тотальным, будто Кая никогда здесь не появлялась. Словно я выдумал каждую чёртову минуту, каждый вздох, каждый раз, когда она говорила моё имя с такой интонацией, от которой у меня внутри всё сжималось.

— Кая.

Мой голос прорезал тишину и скрылся в тишине комнаты, не встретив ответа.

Прошёл дальше, не включая свет. Зачем? Знал эту квартиру наизусть.

Знал, где она держит кофе, сушит волосы, прячет старую плюшевую игрушку, которую никому не показывает, ту, что ей подарила мама. Знал, где лежит бельё, где полотенца в шкафу, в спальне. Знал, как пахнет её подушка — ванилью и тем особенным запахом, от которого у меня сразу же вставало, стоило только войти в эту комнату.

Комнату, где сейчас было пусто.

Стол в гостиной стоял наискосок — мы когда-то сдвинули его к окну, чтобы ей было удобнее учиться. Остановился напротив, и мир вдруг сжался до размеров этой деревянной столешницы.

Вот здесь.

Я видел это так отчётливо, что мог бы протянуть руку и коснуться.

Кая сидела на краю, свесив ноги, а я стоял между её красивых бёдер.

Кольцо — то самое, с маленьким бриллиантом, которое я выбрал после трёх часов мучений в ювелирном — лежало в коробочке, ожидая своего часа. Но она заметила его раньше. Вытащила из кармана моей куртки, пока я пил кофе на кухне, и вышла ко мне с ним на пальце.

— И кому предназначается такая прелесть? — спросила с прищуром, и в голосе звенело счастье.

— Ну, подумай, вишенка, — ответил, чувствуя, как внутри всё затягивает тугим узлом. — Как сама считаешь?

— Это всё для меня?

Рассмеялась, и я поймал её за талию, притягивая к себе. Вжал в столешницу так, что она охнула.

— Дëм...

Моё короткое имя на её вишнёвых губах всегда звучало как обещание. Или как просьба. Так и не научился различать.

Провёл ладонями вверх по её бёдрам, задирая платье. Она была без белья — всегда без белья, когда знала, что я приеду. Говорила, что так удобнее. Я знал: так Кая хотела, чтобы я чувствовал её доступность каждую секунду. Чтобы когда смотрел на неё в ресторане или в машине, думал только об одном.

Улыбнулся тогда, наверное, как настоящий волк. Потому что она выдохнула и откинула голову назад, открывая шею — длинную, тонкую, с родинкой у ключицы, которую я целовал так часто, что мог бы нарисовать с закрытыми глазами.

— Сними кольцо, — сказал я, наклоняясь к её уху.

— Почему?

— Потому что я хочу надеть его сам. Как положено.

Кая сняла. Протянула мне на ладони, и я положил коробочку на стол, рядом с ней.

Потому что в тот момент мне было плевать на кольца. На ритуалы. На всё, кроме того, как она смотрела на меня снизу вверх — с вызовом и желанием, которое разрывало меня изнутри.

Провёл между бёдер. Уже мокрая, вся моя. И вошёл в неё резко, одним глубоким движением, и Кая вцепилась пальчиками в мои широкие плечи, насаживаясь ещё глубже на меня. Моя рука на её хрупкой спине прижимала ещё сильнее, заставляя принимать меня до конца.

Она не сопротивлялась. Кая никогда не сопротивлялась, когда я брал её так — по-звериному, без подготовки и лишних слов.

— Дëм. Ты мой, — её голос сорвался на хрип.

Накрутил её волосы на кулак, оттягивая голову назад, чтобы видеть её страсть. Чтобы видеть, как она сходит с ума от каждого толчка. Её глаза закатились, губки приоткрылись, и я замер на секунду, просто глядя на неё.

Какая же красивая. Одуреть. До дрожи. До сумасшедшего биения сердца по рёбрам.

И мне всегда было мало. Сходил с ума с ней.

Маленькая ведьма, которая сдирала с меня кожу и уничтожала меня на корню. Своими всхлипами, стонами, подмахиванием этим потрясающими бёдрами.

Не знаю слов, которые могли бы описать то, как Кая выглядела в этот момент — вся моя, полностью открытая, влажная, готовая разбиться от одного лишнего движения.

Провёл рукой по её груди, сжимая, чувствуя, как сосок твердеет под моими пальцами. Она застонала — громко не стесняясь. В этой квартире мы никогда не стеснялись. Да в целом нам было плевать на всё. Этот мир создан для нас.

Перевернул свою девочку и взял её сзади, когда она уже не понимала, что происходит. Моя Кая улетала, дрожала, стонала в моих объятиях.

Прижал её лицом к холодной поверхности стола, и девочка выставила свою попку, подставляясь, принимая меня так глубоко, что я едва сдерживал стон.

Какая же она тугая и как страстно сжимает меня в себе!

В глазах всегда темнело. Улетал к звёздам, когда был внутри моей Каи. Ни с одной женщиной не испытывал такого.

Мои пальцы на её сосках — она любила, когда я трогал их в этом ритме, в такт движениям. Мял, дёргал, пропускал между пальцев. Любила, когда было немного больно. Любила, когда шептал ей на ухо грязные слова, от которых её дыхание сбивалось, а мышцы сжимались вокруг меня так, что я готов был рычать. Любила, когда пальцы впивались в её бёдра, натягивая на себя, и после этого собственнического жеста, чтобы шлёпал её по сладким булочкам.

Губки раскрывались, пульсировали, и моя девочка теряла контроль напрочь.

— Я сейчас... — её голос разбился на осколки. — Демьян, сейчас кончу.

— Давай, — я сжал её бедро, вбиваясь быстрее, жёстче, чувствуя, как собственное тело натягивается до предела. — Давай, детка.

Она кончила с моим именем на губах — выдохнула его как проклятие и как молитву одновременно. Я последовал за ней, чувствуя, как мир схлопывается до одной точки — до неё, до её рук, до её спины, покрытой россыпью мурашек.

— Ты моя красавица.

— А ты моё чудовище, — ответила она, и это была правда.

Пришёл в себя в пустой квартире.

Стол стоял на месте. Никто не сидел на нём, не выгибался, не звал меня по имени.

Медленно перевёл взгляд на свои руки. Кровь была чужой. Не Каи, конечно. Я никогда бы не посмел обидеть мою девочку, даже если рычал на неё как зверь. Эта кровь была чужой, густой, тёмной. Она принадлежала человеку, который сказал мне сегодня: «Забудь её. Она больше не вернётся».

Я забыл.

Забыл всё, кроме того, как бил его лицо о бетонный пол гаража, пока кулаки не превратились в мясо. Пока не понял: ублюдок говорит правду.

Кая не вернулась сюда.

Снова обошёл квартиру, оставляя кровавые следы на выключателях, на дверных ручках, на подоконнике в спальне, где она любила сидеть с чашкой чая и смотреть на город.

В спальне было темно.

Нашарил выключатель — тусклый свет от бра упал на кровать, застеленную идеально. Подушки сложены горкой. Простыни выглажены.

Кая всегда заправляла кровать перед уходом. Даже если знала, что вернётся через час.

Открыл ящик её тумбочки — пусто. Второй — пусто. Шкаф — наполовину пуст. Она забрала самое нужное. Не всё, только то, что нельзя оставить. Значит, уходила не в спешке. Значит, решилась давно.

Закрыл шкаф и увидел серьги.

Они лежали на полу, у дальней ножки кровати, блеснув в луче света маленькой каплей. Поднял их — золото, рубин, как её вишнёвые губы. Я подарил их на первые шесть месяцев наших отношений. Сказал тогда: «Чтобы каждый раз, когда наденешь, думала обо мне».

Она носила их постоянно.

Рядом с серьгами, под кроватью, нашёл кольцо.

То самое.

Оно лежало на полу, и бриллиант в нём поймал свет, брызнул мне в глаза насмешливым зайчиком.

Сжал его в кулаке, чувствуя, как грани впиваются в ладонь. Рядом с кровью чужой, с болью чужой, с той пустотой, которую она оставила в каждой комнате этой проклятой квартиры.

Кая сняла его. Наше кольцо.

Не потеряла. Не забыла. Сняла и оставила здесь. Как финальную точку. Как приговор.

— Ты моё чудовище.

Да. И чудовище сейчас стояло в пустой комнате с её серьгами в одной руке и кольцом в другой, чувствуя, как злость на себя внутри затягивается петлей.

Какой же я дебил.

Думал, что смогу её отпустить. Думал, что время лечит. Думал, что если сделать достаточно больно ей, то моя собственная боль станет меньше.

Но сейчас, глядя на эти вещицы на своей окровавленной ладони, понял одну простую вещь:

— Не отпущу. Никогда. Моя!

Она может бежать на край света. Может, выйти замуж. Может забыть моё имя, стереть мой номер, выжечь из памяти каждое прикосновение.

Всё равно найду.

Достал телефон. Пальцы — сбитые, распухшие — едва попадали по кнопкам. На экране высветилось сообщение Бобу, отправленное час назад:

«Найди её. Мне плевать на цену».

Ответ пришёл, пока я смотрел на кольцо, лежащее на её подушке.

«Ты уверен? Она не захочет возвращаться».

Усмехнулся. В пустой комнате мой смех прозвучал как выстрел.

«Мне насрать. Запру. И больше никуда не отпущу. Никому не покажу. Просто найди».

Телефон пикнул, но я уже не смотрел.

Поднёс кольцо к губам — там, где его касались её пальцы, всё ещё пахло ванилью. Или мне только, казалось. Или тупо сходил с ума. Или уже сошёл с ума, когда впервые увидел её на балконе, в платье цвета шампанского, с вишнёвой помадой на губах, которые потом шептали моё имя.

— Я верну тебя, — сказал я. — Будь моей снова, детка.

Ответа не последовало.

Но я знал: она меня услышала. Где бы вишенка ни была.

Потому что Кая всегда меня слышала.

Даже когда делала вид, что нет.

Вышел из квартиры, оставляя дверь открытой. Мне больше нечего было здесь делать.

Всё, что мне нужно, я нёс в кулаке.

----------------------------

Лучики мои, представляю вам роман без магии.

Но с такими эмоциями, что позавидуют драконы

Будет жарко, будет больно, будет так, что мы не уснем до утра ღ

Но, конечно же, хэппи энд я обеспечу. Без него — никак!

Поехали! Ваши звездочки, комментарии будут лучшей реакцией на мою писанину ღВсех обняла!

Музыка, с которой я пишу книгу

Уверена, что послушав мой плейлист по книге, вы еще больше погрузитесь в историю

Ирина Дубцова О нем

OG Buda Строчки о бывших

Город 312 Останусь

Nickelback How You Remind Me

Сегодняночью Герда, икай

Звери Маленькая "с"

Дельфин Любовь

Мальчишник Последний раз

The Stooges I Wanna Be Your Dog

The Chemical Brothers Hey Boy Hey Girl---------------------------

Откликается плейлист?

Какие еще мелодии всплывают у вас в голове при чтении моей истории? Поделитесь в отзывах

Пролог. Кая.

Кая

Чертов сукин сын. Ненавижу!

Стою посреди спальни, сжимая в руке кольцо, которое Демьян подарил мне в тот вечер, когда я думала, что жизнь наконец-то становится сказкой. Бриллиант впивается в ладонь, но я не чувствую боли. Вообще ничего не чувствую, кроме этой глухой, жгучей ярости, которая поднимается из самого дна, заливает горло, не дает дышать.

Демьян.

Ты гладил её по волосам, на коленях! Суку Лизу. Тварь, а не подруга.

Я видела. Стояла в проходе, идиотка, подсматривала, как будто нашкодившая девочка за родителями. С этим дурацким тортом, который пекла на твой день рождения. Сюрприз.

Хотела поговорить, что-то объяснить и выяснить. Ведь люблю, как дура, несмотря на твою ревность, несмотря на то, что ты творил. А он уже сделал мне сюрприз.

Лучшая подруга на коленях перед моим мужчиной. Ну конечно. Это же не девственница Кая, которая верила в любовь до гроба. Которая думала, что если отдавать всю себя, то получать будешь то же самое.

Какая же я дура! Набитая дура!

Лиза стояла на коленях на той вечеринке, в его доме, на том самом ковре, который мы выбирали вместе, и смотрела на него снизу вверх с такой мольбой, что меня затошнило.

А он, козлина, смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах былоя не поняла, что было и не хотела разбираться.

Потом Демьян наклонился к ней.

Я не ждала, что будет дальше. Развернулась и ушла. Торт оставила на тумбочке в коридоре — пусть подавятся, оба.

Да пошел ты, чудовище!

Сжимаю кольцо сильнее, потом разжимаю пальцы и смотрю на тонкую полоску металла, которая всё ещё хранит тепло моей руки.

Он надевал его так торжественно, так уверенно, будто уже тащил меня в ЗАГС. «Теперь ты точно моя, вишенка».

А сам тут же нашел щелку для своего Для чего? Для похоти? Для самоутверждения? Чтобы доказать, что может получить любую, и даже мою подругу?

А потом меня накрывают воспоминания о его ревности. Как же ты достал с ней.

Каждое моё движение под контролем. Каждый взгляд — допрос. С кем переписываюсь, куда иду, почему задержалась на пять минут, во что оделась. Я задыхалась в твоей любви, Демьян, но думала — это от того, что ты боишься потерять. Думала, если буду идеальной, если докажу, что никуда не уйду, ты станешь мягче.

Стал. Как же!

Козел!

Кидаю к чертям собачьим кольцо вместе с серьгами — рубин, который он выбрал, потому что этот камень такого же цвета, как мои губы, когда я злюсь. Демьян говорил это с усмешкой, и я смеялась. Теперь не смеюсь.

Пусть валяются. Как память о том, какой дурой была рядом с ним.

Закрываю чемодан и в последний раз обвожу глазами комнату. Здесь всё пропитано им. Запах его парфюма на подушке, его хоккейная форма, спортивные брюки, его зажигалка на подоконнике.

Оставляю всё. Мне не нужно ничего, что напоминало бы о нем.

Выхожу из квартиры, не оглядываясь.

Глава 1

Два года назад. КАЯ.

— Кая, не дуйся. Это всего один вечер.

Папа поправляет галстук в зеркале лифта, а я смотрю на своё отражение за его плечом и думаю, что платье всё-таки слишком открытое. Шелк цвета шампанского скользит по телу, оставляя плечи голыми, и я ловлю себя на том, что постоянно одергиваю подол, хотя он и так ниже колена.

— Я и не дуюсь, — вру я, и папа усмехается, потому что знает: дулась я всю дорогу от дома. — Просто не понимаю, зачем я там нужна.

— Ты нужна мне, — он мягко берет меня за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. — И потом, это хоккей. Тебе понравится.

— Мне никогда не нравился хоккей.

— А сегодня понравится, — отец подмигивает, и двери лифта открываются, выпуская нас в шумный, сверкающий коридор ресторана, где сегодня проходит закрытая вечеринка хоккейного клуба.

Я делаю глубокий вдох, поправляю волосы — темные, волнистые, собранные в низкий пучок, чтобы не лезли в лицо, — и следую за отцом.

Внутри ярко и пахнет дорогим парфюмом пополам с запахами фуршета и шампанского. Столы с белыми скатертями, хрусталь, ледяные фигуры в центре композиций — хоккейные клюшки, вырезанные изо льда. Кто-то уже пьян, кто-то только разогревается. И повсюду мужчины в пиджаках, накинутых на широкие плечи, с руками, которые привыкли держать клюшку, а не бокал. Здоровые все, как медведи. Я кажусь рядом с ними феей из сказки. Дюймовочкой.

Папа сразу же уходит здороваться с нужными людьми, оставляя меня у бара с напутствием: «Будь умницей, я не надолго». Заказываю мохито без алкоголя и рассматриваю зал, чувствуя себя лишней.

Я здесь единственная, кто не вписывается. Не потому, что хуже или лучше — я просто другая. Девушки в этом зале знают, как себя вести: они смеются громко, касаются мужских рук, поправляют волосы и наклоняются вперед, когда говорят. Я же стою у стойки с безалкогольным коктейлем и чувствую себя мышкой, которую притащили на потеху к львам.

«Надо было остаться дома», — думаю, разглядывая пузырьки в своём стакане.

И тут происходит то, что никогда не смогу объяснить.

Зал не замолкает — он продолжает гудеть, музыка играет, кто-то смеется в углу. Но я чувствую взгляд. Физически. Как прикосновение к затылку, которое спускается ниже, по позвонкам, по голой спине, оставляя за собой дорожку мурашек.

Я медленно поворачиваю голову.

В центре зала, в окружении троих мужчин, стоит он.

Не знаю, кто это. Никогда не смотрела хоккей, не читала спортивные новости, не интересовалась именами. Но я знаю, что вот этот хищник — главный здесь. Это читается в том, как другие смотрят на него, как расступаются, когда он делает шаг, как тянутся к нему, но не смеют подойти слишком близко.

Высокий. Даже на фоне остальных хоккеистов — очень высокий. Светло-русые волосы собраны в небрежный пучок, на скуле — тонкий шрам, который не портит лицо, а делает его опасным. Пиджак расстегнут, рубашка сидит так, будто сшита специально на его огромные плечи. Но я смотрю не на это.

Я смотрю в глаза.

Светлые. Серо-голубые. Просто как озера какие-то. И они смотрят прямо на меня.

Не скользят по залу, не оценивают, не сравнивают. Смотрят. В упор. Как будто я единственный человек в этой комнате.

У меня подкашиваются ноги. Буквально. Хватаюсь за стойку бара, чтобы не упасть, и это так глупо, так по-девичьи, что я чувствую, как щеки заливает краской.

Рядом с ним кто-то — друг, судя по тому, как фамильярно он говорит ему на ухо — кивает в мою сторону и что-то шепчет. Губы хищника чуть заметно изгибаются в улыбке. Он не отводит взгляда.

И тогда я делаю то, что умею лучше всего — отвожу глаза первая.

Смотрю в свой стакан, на лед внутри, на мяту, на что угодно, лишь бы не видеть этот взгляд, от которого внутри всё переворачивается. Сердце бьётся в висках, ладони потеют, и я ненавижу себя за эту реакцию.

«Соберись. Он просто смотрит. Мужчины смотрят на женщин, это ничего не значит».

Но я чувствую, что это значит. Потому что он продолжает смотреть даже после того, как отвернулась.

— Кажется, сегодня не только матч выиграл, а забил серию буллитов и удача пришла сама ко мне. И я в восхищении.

Голос звучит справа, низкий, с хрипотцой, и я вздрагиваю, потому что не слышала, как он подошел. А этот белый медведь уже стоит рядом, облокотившись о стойку, слишком близко, чтобы это было случайно.

Поднимаю глаза и снова попадаю в плен.

— Простите? — выдавливаю, и мой голос звучит пискляво, что бесит меня ещё больше.

Он улыбается — одними уголками губ, и эта улыбка делает его лицо почти мальчишеским. Почти. Если не считать шрама и этого взгляда, в котором плещется что-то темное, голодное.

— Говорю, что так могла выглядеть удача, вот так, как ты, — повторяет он, кивая в сторону зала. — Ты слишком чистая для этого зоопарка. Как видение, как мираж, красивая.

Я должна была бы обидеться. Или растеряться. Или сделать вид, что не поняла. Вместо этого я слышу собственный голос, который звучит тверже, чем я ожидала:

— А вы, значит, главный зверь здесь? Оцениваете женщин по шкале удачи?

Он молчит секунду, рассматривая меня так, будто я заговорила на неизвестном языке. А потом усмехается — громко, открыто, откидывая голову назад, и я вижу, как двигаются мышцы на его шее, как играет свет на его кадыке, и мне становится жарко. По-настоящему жарко.

— Демьян, — говорит он, протягивая руку. Ладонь большая, широкая, с пальцами, которые, наверное, держат клюшку так же уверенно, как сейчас — бокал с виски.

Я смотрю на его ругу секунду, прежде чем вложить в неё свою. Его пальцы смыкаются, и я чувствую, как грубая кожа касается моей, как тепло передается от него ко мне, и это пугает.

— Кая, — отвечаю я, и он не отпускает мою руку. Держит, поглаживая большим пальцем запястье, и я понимаю, что он чувствует мой пульс. Бешеный, предательский пульс.

— Кая, — повторяет он, пробуя имя на вкус. — Красивое имя.

— А Демьян — слишком пафосно, на мой взгляд.

Он смеется снова, и в этот момент я понимаю: мне нравится, когда он смеется. Мне нравится, как это меняет его лицо, убирая хищную жесткость. Мне нравится, что я могу заставить его смеяться.

— Смелая девочка, — тихо произносит он, наконец отпуская мою руку, но не отступает. — Или глупая.

— И то, и другое, — соглашаюсь я, чувствуя, как напряжение в плечах отпускает. — Папа всегда говорит, что это мое главное сочетание. Глупость и отвага. Как-то так.

— Папа — наш спонсор, да? — Демьян кивает в сторону отца, который всё ещё что-то обсуждает в окружении мужчин в дорогих костюмах.

— Один из них, — поправляю я. — А вы, наверное, звезда вечера?

— Я не звезда, — он делает глоток виски, не отрывая от меня глаз. — Я тот, кто приносит команде победу. Звезды — это девушки вон там, — он кивает в сторону столика, где три блондинки в платьях до пупа сверлят меня взглядами.

— Они смотрят на вас, — замечаю я.

— На меня смотрят многие, — он пожимает плечами. — А теперь я смотрю только на тебя.

Глава 2

Кая.

— На меня смотрят многие, — он пожимает плечами. — А теперь я смотрю только на тебя.

И это так прямо, так откровенно, что я теряю дар речи. Никаких намеков, никакой игры. Просто факт. Как удар клюшкой по шайбе — хлестко, больно, отрезвляюще.

Открываю рот, чтобы сказать что-то острое, но в этот момент к нему подлетает один из парней, хватает за плечо, что-то орет про торт и про то, что его ждут. Демьян не оборачивается. Он смотрит только на меня.

— Я тебя найду, — говорит он так тихо, что я почти не слышу за гулом вечеринки. И внутри всё падает куда-то вниз.

А потом он уходит, и я остаюсь у бара с безалкогольным мохито и пульсом, который отказывается успокаиваться.

«Найдёт? С чего он взял, что я хочу, чтобы меня находили?»

Я делаю глоток, лед звенит о бокал, и я смотрю в ту сторону, где он скрылся, и понимаю: хочу. Хочу, чтобы Демьян вернулся. Хочу снова увидеть эти глаза. Хочу снова услышать, как он произносит моё имя.

Это глупо. Это опасно. Это похоже на прыжок с трамплина, когда не знаешь, есть ли внизу вода.

Но не могу заставить себя уйти.

Вечеринка идет своим чередом, кто-то произносит тосты, кто-то танцует, папа машет мне из-за стола, и я улыбаюсь ему, делая вид, что мне хорошо. А сама считаю минуты.

Проходит пятнадцать. Двадцать. Тридцать.

Он не возвращается.

Начинаю злиться. Сначала на него — ну конечно, звезда, нашел себе развлечение на пять минут. Потом на себя — идиотка, повелась на красивую морду и низкий голос, как героиня любовного романа.

Я решаю выйти на балкон, чтобы проветриться. Хотя бы на минуту. Набрать в легкие холодного воздуха, напомнить себе, что я Кая Ставрожина, что у меня завтра экзамен по маркетингу и что мужчины с серо-голубыми глазами — это плохая идея.

Балкон выходит во внутренний двор, здесь никого нет, только свет из окон падает на мраморный пол, да звезды — настоящие, не хоккейные — мерцают в черном небе. Опираюсь на перила, вдыхаю майскую свежесть, и на секунду мне становится легче.

— А я говорил, что найду.

Его голос звучит за спиной, и я вздрагиваю, резко оборачиваясь.

Демьян стоит в проеме балконной двери, и свет из зала обрисовывает его силуэт — высоченный, широкие плечи, узкие бедра, руки, засунутые в карманы брюк. Он смотрит на меня с легкой насмешкой, и я понимаю: он знает, что я ждала. Он знает, что считала минуты.

— Не нашел, а подкрался, — поправляю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Как маньяк.

— Ты предпочитаешь, чтобы я подошел с букетом и признаниями под луной? — он делает шаг вперед, и я инстинктивно отступаю к перилам. — Могу организовать.

— Не надо.

Ещё шаг. Теперь он так близко, что я чувствую запах его парфюма — кожа, дерево, горькое и теплое одновременно, обваликавающее и дурманящее. И виски.

— Почему ты сбежала? — спрашивает он, наклоняясь так, что его губы оказываются почти у моего уха.

— Я не сбегала. Вышла подышать.

— Врешь мне, Кая, — он улыбается, и я вижу это краешком глаз. — Ты испугалась.

— С чего бы мне пугаться вас, мистер Викинг?

— Так ты знаешь, кто я?

— Мне друг вашего друга шепнул, — отвечаю я, и он смеется, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза сверху вниз.

— Как тебя зовут, Кая?

— Ты же уже знаешь.

— Хочу услышать еще раз. И посмотреть как двигаются твои вишневые губы.

Я молчу, глядя на него снизу вверх, чувствуя, как сердце резко стучит в груди. Светлые глаза в темноте кажутся почти серебряными, и в них отражаются звезды. Или это у меня уже всё плывет от того, как близко он стоит.

— Кая, — говорю я, и в моём голосе слышится что-то, чего я не планировала. Хрипотца. Слабость. Желание.

Демьян не двигается. Просто смотрит, и я чувствую, как этот взгляд проникает под кожу, растекается по венам, заставляет забыть, зачем я вообще вышла на этот балкон.