Жизнь беспилотника

Глава первая. Рождение в тумане

Виктор Васильевич Пашин появился на свет в четверг, в два часа семнадцать минут ночи, в перинатальном центре «Аист и партнёры», в родильном зале номер три, при заполненности отделения на девяносто процентов и очереди в буфет на первом этаже, где даже ночью продавали морковные оладьи с подписью «для будущих лидеров».

Роды принимал акушер по фамилии Крыжовников — мужчина лет сорока, с усталыми глазами человека, который выбрал редкую для мужчины профессию и каждый день объяснял родственницам, что да, мужчины тоже умеют. Рядом суетилась вторая акушерка, помоложе, в форменной пилотке защитного зелёного цвета, какую полагалось носить всем женщинам с медицинским образованием второй категории. Пилотка сидела на ней ровно, без единой складки, будто по линейке, и это внушало Маргарите — матери будущего Виктора — гораздо больше доверия, чем диплом на стене.

Коридор перинатального центра «Аист и партнёры» в эту ночь был обставлен вполне буднично: на стенах висели плакаты с улыбающимися девочками в разноцветных пилотках и подписью «Будущее рождается здесь», у поста дежурной медсестры мигал монитор с очередью пациенток, а в комнате ожидания для отцов негромко бормотал телевизор, транслирующий ночную передачу о правильном питании беременных. Отцов в комнате ожидания не было — их пускали туда чисто номинально, для порядка, а сами они, как правило, сидели дома у экранов, потому что таковы были правила хорошего тона со времён, которых уже никто толком не помнил.

— Мальчик, — сказал Крыжовников, вынимая ребёнка и глядя на него без особого удивления, потому что удивляться в его профессии было уже нечем. — Три тысячи двести граммов, пятьдесят два сантиметра. Голосит нормально.

— Готово, — добавила акушерка в пилотке, делая пометку на планшете. — Ещё один в очередь на биржу труда.

Она сказала это без злого умысла, просто по привычке, как говорят «доброе утро» или «следующий». Так в этом мире говорили про мальчиков с самого их появления: буднично, по-хозяйски, как про партию товара, которую нужно принять, взвесить и оформить документами.

Сам Крыжовников выбрал профессию акушера двадцать лет назад, вопреки настойчивым советам собственной матери, которая предлагала ему что-нибудь понадёжнее — например, курсы по уходу за детьми состоятельных заказчиц или профессию личного водителя. Но Крыжовникову нравилось именно это дело, хотя он давно смирился с тем, что каждый второй родственник в родильном зале первым делом уточняет с некоторым сомнением: «А вы точно справитесь, вы же мужчина?» — на что он неизменно отвечал, что руки у него растут откуда положено и справляется он не хуже коллег в соседних кабинетах, у которых на голове положенная по уставу форменная пилотка, а у него — только шапочка из нестерильной ткани, потому что пилотки полагались лишь женщинам медицинского персонала, вне зависимости от квалификации.

Пока Крыжовников заполнял карту новорождённого, в коридоре у справочной кто-то из персонала уже дозванивался бабушке Виктора со стороны Маргариты — Антонине Кузьминичне, женщине почтенного возраста, чья пилотка, серая, потёртая, с застёжкой на затылке, была ей ровесницей чуть ли не с юности и с тех пор ни разу не покидала её головы, разве что на ночь.

— Мальчик, — сообщила ей дежурная медсестра коротко, по протоколу. — Три двести, здоровый.

— Слава богу, не девочка, — ответила Антонина Кузьминична с искренним облегчением в голосе, чем немало озадачила молодую медсестру. — С девочкой сколько хлопот, а мальчик — что, вырастет, устроится куда-нибудь, будет тихий. Передайте Марго, пусть отдыхает, я подъеду завтра с пирогом.

Медсестра вежливо попрощалась и повесила трубку, мысленно отметив, что старшее поколение вообще странно рассуждает — впрочем, эта мысль улетучилась из её головы уже через минуту, потому что в соседнем зале как раз начинались ещё один роды.

Маргарита Пашина, женщина решительная и подтянутая даже сразу после родов, взяла с прикроватного столика планшет — не для того чтобы посмотреть на сына, а чтобы свериться с планом развития, который она составила ещё на третьем месяце беременности. План назывался «Виктор. Дорожная карта. Первые восемнадцать лет» и был расчерчен по кварталам, будто квартальный отчёт какого-нибудь среднего предприятия. Первым пунктом в графе «сегодня» значилось: «Установка чипа. Подбор помощника. Контроль показателей».

— Принесите его сюда, — сказала Маргарита, не отрываясь от экрана, — и позовите специалиста по установке.

Пилотка на её голове — белая, с двумя тонкими золотыми полосками по краю, положенная замужним женщинам с высшим образованием — не шелохнулась, даже когда медсестра положила ей на грудь тёплый свёрток с новорождённым сыном. Маргарита придержала свёрток одной рукой, а другой продолжала листать план, сверяя графики роста с показателями соседки по палате, у которой родилась девочка и которой, соответственно, предстояла совсем другая, куда более обнадёживающая дорожная карта.

Отца будущего Виктора, Василия Игоревича Пашина, в родильный зал, разумеется, не пустили — не по медицинским показаниям, а потому что не было такой традиции. Мужчинам полагалось присутствовать на родах по видеосвязи, с кухни, чтобы, как объясняла Маргарита ещё до свадьбы, «не мешать процессу и заодно приготовить что-нибудь горячее к возвращению».

Экран небольшого планшета, прислонённого к банке с зажигательной смесью для борща, показывал Василия Игоревича в фартуке, взмокшего, с деревянной ложкой в руке и совершенно несчастным выражением лица человека, который узнал о рождении собственного сына одновременно с новостью о том, что свёкла подгорает.

— Поздравляю, — сказал Василий Игоревич куда-то в сторону камеры, не совсем понимая, куда смотреть. — Мальчик, значит. Хорошо, хорошо.

За его спиной, на кухонной стене, висела распечатанная таблица дежурств по дому на месяц вперёд, составленная Маргаритой ещё в прошлый вторник и подписанная им самим — согласия, впрочем, никто особо не спрашивал, таблицу просто повесили и сообщили, что вопросы принимаются в письменном виде через приложение для семейного планирования.

— Свёкла, — сказал Василий Игоревич ещё раз, будто это слово могло что-то объяснить миру, и отключился, потому что кастрюля начала выкипать по-настоящему.

Тем временем в родильном зале появился специалист по установке — молодой человек в белом халате, с чемоданчиком, похожим на те, с которыми ходят настройщики роялей. Звали его, судя по бейджу, Тимур Германович, и был он одним из немногих мужчин в стране, кому доверяли работу с оборудованием такого уровня деликатности — не потому что мужчины были особенно способны к этому, как объясняла позже Маргарита знакомым, а потому что работа эта была грязная, требовала сидеть согнувшись над младенцем два часа подряд, и желающих среди женщин особо не находилось.

— Стандартная процедура, — сказал Тимур Германович, раскладывая инструменты. — Устанавливаем чип в теменную область, подключаем к формирующейся нервной системе, дальше помощник будет расти вместе с ребёнком. Развитие происходит параллельно, в среднем помощник немного отстаёт от хозяина в первые годы, потом выравнивается. У некоторых, — тут он сделал паузу и с сомнением посмотрел на бумаги, — не выравнивается никогда, но это редкость, один случай на несколько тысяч.

— А почему вообще этим занимаются мужчины? — спросила Маргарита не столько из любопытства, сколько по привычке проверять любого специалиста на прочность. — Такая тонкая работа, ответственная.

— Тонкая — да, ответственная — да, — согласился Тимур Германович, ничуть не обидевшись, потому что вопрос этот ему задавали, наверное, чаще, чем спрашивали его собственное имя. — Но сидячая, кропотливая, две смены подряд над столом с лупой, платят по тарифной сетке ниже среднего. Женщины на такую работу особо не идут, у них перспективы получше. А нам подходит, руки не дрожат, глаза привыкшие. Держите голову ровно, пожалуйста, — обратился он уже к младенцу, хотя младенец, разумеется, ничего не держал и ни на что не реагировал, кроме собственного недовольства ярким светом ламп.

Он раскрыл чемоданчик, где на бархатной подложке лежали инструменты размером чуть больше швейной иглы, и матовая капсула самого чипа — не крупнее рисового зёрнышка, но, как объяснил Тимур Германович, способная за свою жизнь обработать больше информации, чем вся библиотека областного значения.

— А если помощник попадётся, скажем так, со странностями? — спросила Маргарита, листая план развития дальше. — Это можно исправить?

— Можно попробовать перепрошить в раннем возрасте, лет до семи, — ответил Тимур Германович, — потом система срастается с личностью хозяина настолько, что разделить их уже почти невозможно, и лучше не пытаться, себе дороже. У меня был случай — хозяин рос обычным мальчиком, а помощник упорно советовал ему собирать грибы, представляете, в самых неподходящих ситуациях. Так и живут теперь вместе, привыкли.

Маргарита на этот рассказ отреагировала сухим кивком, означавшим примерно следующее: очень интересно, но меня это не касается, у моего сына всё будет иначе, потому что я лично прослежу за планом развития.

— Меня интересует не помощник, — сказала Маргарита, — а показатели интеллекта. Мы рассчитываем на инженерное направление, возможно, управленческое, если получится добиться исключения по возрасту.

— Управленческое направление мальчикам не положено по уставу учебных заведений, — вежливо, но твёрдо напомнил Тимур Германович.

— Я в курсе устава, — ответила Маргарита тем же тоном, каким полчаса назад диктовала акушерке размер будущей детской кроватки. — Но уставы меняются, если знать, к кому обращаться.

Процедура заняла ровно сорок минут. Виктор — тогда ещё безымянный свёрток, потому что имя выбирали по итогам голосования в семейном чате, где решающий голос, разумеется, принадлежал Маргарите, — прооперировал эту сорокаминутную вечность с достоинством, свойственным всем новорождённым: он проспал большую её часть, изредка просыпаясь, чтобы выразить недовольство миром в целом.

Когда чип встал на место и датчики показали зелёный сигнал, Тимур Германович отступил на шаг и произнёс формулу, которую произносил уже, наверное, тысячный раз в жизни:

— Поздравляю, у вашего сына появился личный помощник. Как назовёте?

Маргарита на секунду задумалась. Ей хотелось имени солидного, будущего руководителя, но устав не одобрял громких имён для мальчиков — считалось, что это создаёт ложные ожидания.

— Пусть будет Олег, — сказала она наконец, без особого энтузиазма, тем же тоном, каким выбирала обои для прихожей. — Простое имя, не создаёт проблем.

Так у младенца Виктора появился Олег — существо без тела, без лица, без права голоса в семейном чате, но с прямым доступом к самым сокровенным закоулкам ещё не сформировавшегося мозга своего будущего хозяина. Первые слова, которые Олег произнёс внутри головы новорождённого — беззвучно, потому что произносить их вслух ему только предстояло научиться, — были, если верить внутреннему протоколу устройства, следующими: «Система запущена. Уровень тревожности хозяина: высокий. Рекомендация: молоко. Дополнительная рекомендация: не переживать, всё наладится примерно через полвека».

Никто, разумеется, эту рекомендацию не услышал. Устройства такого уровня выдавали первые несколько лет только служебные сигналы врачам, а не полноценную речь — эта функция включалась позже, по мере созревания коры головного мозга. Но специалисты потом, годы спустя, разглядывая архивные записи первого протокола, качали головами и говорили, что для новорождённого чипа это была на редкость странная первая фраза: обычно система советовала что-нибудь про температуру в палате или влажность воздуха, а не заглядывала на полвека вперёд.

Маргарита, впрочем, ничего этого не знала и знать не хотела. Она забрала у медсестры свёрток, придирчиво осмотрела место установки чипа — аккуратный, едва заметный шрам за левым ухом, — и удовлетворённо кивнула. Всё было сделано вовремя, по уставу, без опозданий.

— Отлично, — сказала она вслух, обращаясь не то к ребёнку, не то к пустой палате. — Теперь можно заняться остальным.

«Остальным» в переводе с языка Маргариты Пашиной означало: закончить квартальный отчёт по проекту под названием «Виктор», позвонить свекрови и сообщить радостную новость в две минуты, не больше, потому что впереди было ещё оформление документов на льготы для семей с сыновьями, а очередь в соответствующем кабинете начиналась с раннего утра.

Пилотка на голове Маргариты за все два часа родов так и не сбилась ни на миллиметр. В этом мире так было устроено: женщине давали пилотку при рождении раз и навсегда, вместе со свидетельством, и снять её можно было при большом желании — либо по глупости, либо по любви, — но терять с плеч, случайно, от суеты, от волнения, от родов — такого не бывало никогда. Пилотка держалась крепче, чем большинство браков в этом городе.

Позже, когда всё оборудование было убрано, а Тимур Германович, попрощавшись, покатил свой чемоданчик в соседний зал, где как раз тоже кто-то родился, дежурная медсестра заглянула к Маргарите с бумагами на подпись — согласие на установку, справка для получения пособия, анкета для будущего детского сада, куда полагалось вставать в очередь буквально с первых суток жизни, иначе к пяти годам свободных мест не оставалось вовсе.

— Распишитесь здесь, здесь и вот здесь, — сказала медсестра, водя пальцем по бланкам. — И ещё, если хотите, можно сразу оформить льготную путёвку в детский лагерь для мальчиков «Юный помощник», у них скидка для новорождённых, оформивших документы в первую неделю.

— Оформляйте, — не глядя ответила Маргарита, подписывая бумагу за бумагой с той скоростью, с какой обычно подписывают счета за электричество. — Пусть будет.

Тем же вечером, когда Маргариту с сыном перевели в общую палату, где вдоль стен на разной высоте моргали датчики новорождённых, соседка по палате, мать девочки, поинтересовалась через занавеску, как назвали мальчика.

— Виктор, — ответила Маргарита. — В честь победы. Не своей, разумеется, — добавила она без тени иронии, — просто красивое слово.

Соседка понимающе покивала пилоткой — розовой, девичьей, с вышитой звёздочкой на боку, положенной новорождённым сразу, безо всяких церемоний, — и вернулась к разговору со своей дочерью, которая, разумеется, тоже пока ничего не понимала, но чья пилотка уже была прочно закреплена медицинской заколкой на крохотной, покрытой мягким пушком голове.

Виктор Васильевич Пашин лежал в своей кроватке, ничего не понимая ни про пилотки, ни про чипы, ни про дорожные карты, ни про свёклу, которая в тот вечер, к слову, всё-таки подгорела окончательно, и Василию Игоревичу пришлось заказывать готовый борщ в кулинарии за углом, чтобы жена, вернувшись домой через положенные трое суток, не заметила подмены.

А где-то глубоко в его теменной области, в самом первом, младенческом слое ещё не окрепшей нервной системы, тихо, никем не услышанный, проснулся Олег — и приготовился прожить с этим человеком всю его жизнь, шаг в шаг, а иногда, как выяснится довольно скоро, на полшага позади.

Глава вторая. Детский сад «Управляемая игрушка»

К пяти годам Виктор Пашин уже неплохо ориентировался в устройстве мира, насколько вообще может ориентироваться в устройстве мира человек, чей самый серьёзный жизненный опыт до этого сводился к горшку, манной каше и редким прогулкам во дворе под присмотром бабушки Антонины Кузьминичны. Детский сад назывался «Управляемая игрушка» — вывеска у входа изображала весёлого плюшевого зайца, послушно сидящего на ниточке, которую держала рука в белой перчатке, — и располагался в двух автобусных остановках от дома, в приземистом здании с окнами, выкрашенными в бодрый жёлтый цвет.

Заведующая садиком, Регина Аркадьевна, женщина внушительных габаритов и ещё более внушительного голоса, лично встречала каждую новую группу родителей в первый день и произносила краткую, но содержательную речь о принципах воспитания, принятых в заведении.

По коридору «Управляемой игрушки» тянулись стенды с достижениями воспитанниц: аппликации на тему «Моя будущая карьера», где девочки рисовали себя за огромными письменными столами, отдающими распоряжения целым толпам одинаковых человечков, и грамоты за победы в ежегодном конкурсе ораторского мастерства среди старших групп. Для мальчиков подобных конкурсов не проводилось, зато раз в квартал устраивался смотр аккуратности, на котором оценивалось умение ровно сложить одежду в шкафчике и без напоминаний вымыть за собой чашку.

— Мы придерживаемся раздельного подхода, — говорила заведующая, поправляя форменную пилотку тёмно-синего цвета с золотым кантом, положенную заведующим по всей области. — Девочки развивают лидерские качества, мальчики — навыки поддержки. Это не наша прихоть, это, простите, законы природы, подтверждённые исследованиями, которые лично я, признаться, не читала, но доверяю тем, кто читал.

Маргарита, приведшая сына в первый день с тем же выражением лица, с каким сдавала документы в архив, кивнула одобрительно. Ей нравился порядок, а порядка в «Управляемой игрушке» было ровно столько, сколько полагалось для заведения такого уровня: расписание, разбитое на пятнадцатиминутные отрезки, стенд с фотографиями лучших воспитанниц месяца — исключительно девочек — и отдельная маленькая доска почёта для мальчиков под названием «Тихие помощники», куда фотографии клеили за особые заслуги вроде аккуратно сложенных игрушек или своевременно поданной чашки компота воспитательнице.

Виктора определили в среднюю группу, к воспитательнице по имени Зинаида Романовна — женщине лет тридцати пяти, с усталым, но добрым лицом и пилоткой, немного сбившейся набок, потому что за долгие годы работы Зинаида Романовна давно перестала следить за такими мелочами, как идеальная посадка форменного головного убора, сосредоточившись на вещах поважнее, вроде того, чтобы никто из двадцати детей не засунул фасолину в нос.

В первый же день Виктор увидел, как устроена жизнь группы. В игровой комнате стояли два больших ковра разного цвета: розовый и синий. На розовом девочки играли в игру под названием «Совет директоров» — рассаживались в кружок на маленьких стульчиках, каждая держала в руках игрушечный телефон и по очереди произносила решительные фразы вроде «переносим совещание на четверг» или «увольте его, он не справляется», после чего остальные девочки одобрительно кивали. На синем ковре мальчики играли в игру под названием «Офисные планктоны» — сидели тихо на полу, изредка передавая друг другу игрушечные кружки, и по сигналу воспитательницы вставали, чтобы молча раздать эти кружки девочкам на розовом ковре, после чего возвращались на своё место.

— Витюша, иди сюда, будешь разносить чай, — позвала его в первый день Зинаида Романовна, ласково потрепав по голове.

Виктор, воспитанный дома в атмосфере строгого следования расписанию, послушно взял пластмассовый поднос с игрушечными чашками и пошёл разносить чай девочкам на розовом ковре, искренне не понимая, почему это занятие называется игрой, а не просто работой, которую почему-то нужно делать бесплатно и с улыбкой.

Настоящие проблемы начались через две недели, когда в группу привезли новый набор строительных кубиков — большой, разноцветный, с деталями всех форм и размеров, специально заказанный Региной Аркадьевной к отчётному кварталу для демонстрации родителям на дне открытых дверей. Кубики выставили посреди игровой комнаты, ровно на границе между розовым и синим коврами, и Зинаида Романовна объявила, что сегодня будет свободная игра.

Виктор, ни секунды не раздумывая, устремился к кубикам. У него давно, ещё с домашних игр с бабушкой, была своя тайная мечта — построить башню выше, чем он сам, чтобы наконец почувствовать себя не тем, кем его считали все вокруг, а кем-то значительным, возвышающимся над остальными хотя бы на голову. Он начал старательно, один за другим, укладывать кубики друг на друга, подбирая их по размеру и цвету, придирчиво выравнивая каждый этаж, будто строил не игрушечную башню, а настоящий дом.

Башня росла. К тому моменту, когда она достигла Виктору примерно до пояса, вокруг начали собираться другие дети — и девочки с розового ковра, оставившие на время свой «Совет директоров», и мальчики с синего, побросавшие пластмассовые чашки. Даже Зинаида Романовна, до этого момента увлечённо разговаривавшая по телефону с методистом, отвлеклась и подошла посмотреть.

Один из мальчиков, худенький и молчаливый Костик, набравшись храбрости, подошёл поближе и протянул Виктору синий кубик с круглым отверстием, явно предлагая помощь. Виктор благодарно кивнул и приладил кубик к очередному этажу, и на короткое, почти незаметное мгновение в игровой комнате возникло что-то похожее на настоящее совместное дело, без разделения на ковры и роли, — просто двое детей строили нечто общее, потому что это было интересно.

— Смотрите, какая высокая, — сказала одна из девочек с явным восхищением в голосе.

Виктор, вдохновлённый вниманием, потянулся за очередным кубиком, чтобы сделать башню ещё выше, но в этот момент раздался голос Регины Аркадьевны, которая как раз проводила экскурсию для родителей будущих воспитанников и, услышав шум, заглянула в игровую комнату.

— Что здесь происходит? — спросила заведующая тем тоном, каким обычно интересуются, откуда на ковре взялось подозрительное пятно.

— Виктор строит башню, — объяснила Зинаида Романовна с некоторой растерянностью, потому что не совсем понимала, в чём проблема.

— Мальчик строит башню, — повторила Регина Аркадьевна, обращаясь уже не к воспитательнице, а к притихшим родителям за спиной, будто демонстрируя им наглядный пример того, как не должно быть устроено воспитание. — Зинаида Романовна, объясните ребёнку, пожалуйста, что строительство — это занятие для будущих руководителей, а руководителями у нас, простите, становятся девочки. Мальчикам полезнее осваивать другие, более подходящие им навыки.

Зинаида Романовна виновато присела рядом с Виктором и, стараясь говорить как можно мягче, забрала у него из рук очередной кубик.

— Витюша, солнышко, — сказала она, — строить карьеру должны девочки, у них к этому склонность природная. А тебе, мальчику, гораздо важнее научиться делать что-то полезное руками — вот, смотри, как красиво можно подавать кофе, — и она тут же, для наглядности, взяла у кого-то из детей игрушечную чашку и показала Виктору, как следует держать блюдце, чтобы оно не дребезжало.

Виктор смотрел на свою наполовину разобранную башню, которую тем временем уже растаскивали по кубикам две девочки, перенося детали на розовый ковёр для собственных нужд, и чувствовал что-то очень похожее на обиду, хотя слова «обида» в его пятилетнем словаре ещё не было, был только тугой ком где-то в области горла.

В этот момент внутри его головы, впервые за всю его короткую жизнь, раздался голос — тихий, слегка скрипучий, будто плохо настроенное радио, — и произнёс свою первую в жизни фразу, адресованную непосредственно Виктору, а не служебному протоколу врачей:

«Рекомендация: отойти в сторону и не мешать. Так эффективнее».

Виктор от неожиданности вздрогнул и завертел головой, ища источник звука, но никто из окружающих, разумеется, ничего подобного не услышал — голос помощника звучал исключительно внутри головы своего хозяина, и Зинаида Романовна, заметив, что мальчик крутится, ласково придержала его за плечо, решив, что он просто расстроился из-за кубиков.

— Кто здесь? — тихо спросил Виктор одними губами, ни к кому конкретно не обращаясь.

Ответа не последовало — Олег, судя по всему, уже израсходовал ресурс, отпущенный ему на первую фразу, и снова замолчал на неопределённый срок, погрузившись в то, что специалисты потом назовут периодом раннего молчаливого созревания.

Спасти хоть немного самоуважения Виктору удалось при помощи собственной маленькой хитрости. Пока Зинаида Романовна отвлеклась на разговор с заведующей, объясняя ей, что инцидент исчерпан и подобное больше не повторится, Виктор незаметно поднял с пола один-единственный кубик — маленький, зелёный, из самой верхней, ещё не разобранной части башни, — и сунул его себе в носок, туго натянув сверху штанину. Это был не самый удобный способ хранения строительных материалов, кубик неприятно давил на щиколотку весь оставшийся день, но зато это была первая в жизни Виктора маленькая, никем не замеченная контрабанда — тайный акт неповиновения, который он так и не довёл до конца, потому что вечером, переодеваясь дома, испугался, что мать заметит пропажу казённого имущества, и на следующий день тихонько вернул кубик обратно в общую коробку, когда никто не смотрел.