Развод. Я больше не твоя малышка

9. Я не хотел этого. Всего этого.

Сердце выпрыгнуло из груди и замерло в горле, когда оглушительный удар ворвался в звенящую тишину квартиры. Это был не звонок. Это был удар кулаком. Глухой, яростный, от которого содрогнулась сама дверь.

– Лена! Открой! Это я!

Его голос, хриплый и срывающийся, прозвучал прямо за тонким полотном двери. Я инстинктивно отпрянула вглубь прихожей, прижимая к груди его телефон. Холодный пот выступил на спине. Он вернулся. Так скоро. Значит, я была права. Он понял, что оставил улики.

– Открой дверь... Я забыл телефон, – донеслось снова, и в его голосе сквозь злость пробивалось что-то еще – отчаянная, животная усталость.

«Не открывай, – закричал внутри голос разума. – Он пришел за телефоном. Чтобы уничтожить доказательства. Не будь дурой!»

Но ноги сами понесли меня к двери.

Рука, предательски дрожа, потянулась к замку. Я увидела свое отражение в темном стекле фото на стене – испуганное, изможденное лицо с лихорадочным блеском в глазах. Какая-то часть меня все еще не могла поверить, что это происходит наяву. Что он, Игорь, стоит за дверью и бьет в нее кулаком, как сумасшедший.

Я медленно, почти не дыша, повернула ключ. Щелчок прозвучал оглушительно громко в тишине.

Дверь отъехала на сантиметр, цепляясь за цепочку. В щели я увидела его. Он стоял, опершись ладонями о косяки, голова была опущена. Он был без куртки, в одном растянутом свитере, и вся его осанка кричала о полном, абсолютном истощении. От него пахло холодом и... отчаянием.

– Чего тебе, Игорь? – прошептала я, не выпуская цепочку из руки. – Решил добить?

Он медленно поднял на меня взгляд. И я отшатнулась. В его глазах не было ни ярости, ни ненависти, которые я ожидала увидеть. Они были пустыми. Как два выгоревших угля. И в них стояла такая бездонная боль, что мое сердце, против моей воли, сжалось.

– Телефон, – хрипло сказал он, не отводя взгляда. – Я... забыл.

– Знаю, что забыл, – голос мой дрогнул. – Боишься, что я там что-то найду? Найду подтверждение, что ты – лжец и подлец?

Он не ответил.

Просто продолжал смотреть на меня этим невыносимым взглядом. Потом его плечи сгорбились еще сильнее.

– Лен... открой, а… – он произнес мое имя так тихо, что я едва расслышала. И в этом одном слоге было столько муки, что цепочка в моей руке вдруг показалась глупой и ненужной преградой.

Что-то во мне дрогнуло.

Сломалась та самая ледяная скорлупа, которую я с таким трудом выстраивала все эти часы. Передо мной стоял не монстр. Не расчетливый враг. А сломленный, загнанный в угол мужчина. Мой муж. Человек, с которым я делила свою жизнь.

Я, все еще не веря себе, толкнула дверь посильнее, снимая цепочку с зацепа. Она со скрипом отъехала, открывая ему проход.

– Заходи, – сказала я, отступая вглубь прихожей. – И закрой за собой.

Он переступил порог медленно, почти нерешительно, и щелчок замка прозвучал как приговор. Мы стояли друг напротив друга в тесной прихожей, среди разбросанных его вещей, в густом, тяжелом запахе несчастья.

Он протянул руку, не глядя на меня.

– Дай мне телефон.

Я замерла, сжимая его в ладони. Телефон был теплым от моего тела.

Внутри бушевала война.

Отдать? Дать ему возможность все стереть? Или оставить, как козырь, как доказательство его лжи?

– Лена, пожалуйста, – его голос сорвался на шепот. – Отдай.

И в этот момент я увидела, как его взгляд упал на осколки тарелок на полу в гостиной. На то место, где все и началось. Его лицо исказилось гримасой такой искренней, неподдельной боли, что у меня перехватило дыхание.

– Я не... – он начал и замолчал, сглотнув. – Я не хотел этого. Всего этого.

И тогда я поняла.

Поняла, что этот кусок пластика в руках и стекла сейчас важнее любых доказательств. Он был символом. И если я его не отдам, это будет означать, что война объявлена. Окончательно и бесповоротно.

Я медленно, будто во сне, протянула руку и положила телефон ему на ладонь. Его пальцы сомкнулись вокруг него, костяшки побелели.

Он не уходил.

Он просто стоял, опустив голову, держа в руке свою «жизнь», которую так отчаянно пытался вернуть.

– Игорь... – имя само сорвалось с моих губ. – Это правда? Про Арину? Про... ребенка?

Он поднял на меня глаза, и в них было столько мути, столько отчаяния, что я почувствовала головокружение.

– Я не знаю, – прошептал он, и это прозвучало страшнее любого «да» или «нет». – Я не знаю, что правда, а что уже нет.

И в этой фразе рухнули все мои защитные стены. Потому что это была не ложь. Это была исповедь. Исповедь человека, который заблудился в собственном вранье и уже не видел из него выхода.

– Одно могу сказать, я с ней не спал.

10. Ты беременна от моего мужа?

– Одно могу сказать, я с ней не спал.

Эти слова повисли в воздухе, густые и тягучие, как смола. Он не сказал «это неправда». Он не сказал «у нее нет ребенка». Он сказал только это – «я с ней не спал». И в этой полуправде, в этом уклончивом ответе была вся его сущность сейчас – запутавшаяся, трусливая, не способная на чистосердечие даже в самый отчаянный момент.

Он стоял, все так же сжимая телефон, его взгляд был прикован к осколкам на полу, будто он видел в них наше общее прошлое.

– Мне... мне нужно идти, – пробормотал он, не глядя на меня.

Я не стала его останавливать. Во мне не осталось ни сил, ни слов. Я просто молча наблюдала, как он разворачивается и снова уходит. Дверь закрылась на этот раз тихо, почти бесшумно. Но этот тихий щелчок прозвучал в моей душе громче, чем любой хлопок.

Ночь я провела в странном, полусонном состоянии, между вспышками ярости и полной апатии. Его фраза «я с ней не спал» крутилась в голове, как заевшая пластинка. Что это значило? Что он влюблен, ухаживает, но «сохраняет честь»? Забавно. Но Арина же ждет ребенка? Или не ждет? Или это была жалкая попытка смягчить удар?

К утру хаос в голове улегся, сменившись холодной, стальной решимостью. Я не могла больше жить в этой неопределенности. Я не могла строить защиту, не зная, от кого и от чего я защищаюсь. Мне нужны были факты. Прямые, недвусмысленные.

И я знала, где их взять.

***

Офис Игоря был знакомым местом. Стеклянная высотка, блестящий холл, пахнущий дорогим кофе и деньгами. Когда-то я приходила сюда с радостью – забежать к нему на обед, украсть его на пятничный ужин. Теперь же каждый шаг по скользкому полированному полу давался с трудом. Сердце колотилось где-то в горле.

Я знала, где сидит Арина. Приемная Игоря Суворова. Открытое пространство с панорамными окнами. Я прошла мимо, делая вид, что ищу кого-то, и сразу увидела ее. Она сидела за своим столом, уткнувшись в монитор, и что-то оживленно обсуждала с коллегой. Та самая блондинка с корпоративных фото. Высокая, ухоженная, в элегантном блейзере. И правда, очень красивая.

Сердце упало куда-то в каблуки. Но я не позволила себе дрогнуть. Я сделала глубокий вдох и направилась прямо к ней.

– Арина? – мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала.

Она подняла на меня глаза. Сначала в них мелькнуло обычное рабочее любопытство, потом – узнавание, и, наконец, – холодная, отточенная настороженность. Она узнала меня сразу.

– Лена? – она откинулась на спинку кресла, оценивающе оглядев меня с ног до головы. Ее взгляд скользнул по моим простым джинсам и свитеру, и в уголках ее губ заплясала едва заметная насмешка. – Какими судьбами?

– Мне нужно с тобой поговорить. Наедине.

Она медленно, словно делая мне одолжение, поднялась.

– Конечно. Пойдем в переговорку.

Мы вошли в небольшой стеклянный кабинет. Она прикрыла дверь, но не полностью, оставив щель – демонстрация того, что ей нечего скрывать. Или наоборот, что она контролирует ситуацию.

– Ну? – она скрестила руки на груди, ожидающе глядя на меня. – Говорите. У меня много работы.

Вся моя заготовленная речь куда-то испарилась. Глядя в ее уверенные, чуть презрительные глаза, я поняла, что полумеры здесь не сработают.

– Ты беременна от моего мужа? – выпалила я прямо, глядя ей в лицо, пытаясь уловить любую реакцию.

И я ее поймала.

В ее глазах не было ни шока, ни отрицания. Только вспышка злорадного, торжествующего огня. Она даже не стала притворяться.

– А что, Игорек еще не признался? – она сладко улыбнулась, и ее голос стал ядовито-сладким. – Да, дорогая. Жду ребенка. Уже третий месяц.

От ее слов у меня перехватило дыхание, будто меня ударили в солнечное сплетение. Все, что он говорил, все его оправдания – оказалось правдой. Самой ужасной правдой.

– Он... он говорит, что у вас ничего не было, – прошептала я, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

Арина рассмеялась. Звонко, искренне.

– Ну конечно! А как же иначе? Он же не мог сразу бросить свою... жену, – она произнесла это слово с такой издевкой, что мне захотелось ее ударить. – Ему нужно было время, чтобы все подготовить. Но теперь, после вашего милого скандала, я думаю, вопрос решится гораздо быстрее.

Она сделала шаг ко мне, и ее улыбка сменилась холодной, агрессивной маской.

– Слушайте, Лена, давайте без истерик. Вы все прекрасно поняли. Игорь уходит от вас. Ко мне. И к своему ребенку. Он мужчина состоявшийся, ему нужна нормальная семья, а не вечные слезы и упреки.

– Он мой муж, – глупо выдохнула я, понимая, насколько это звучит слабо и жалко.

– Бывший муж, – поправила она меня, и ее глаза сверкнули. – Очень скоро он станет моим. Я уже присматриваю платье для свадьбы. А вы не переживайте, Игорек не оставит вас без гроша. Он человек порядочный.

Она повернулась и вышла из переговорки, оставив меня одну в центре маленькой стеклянной коробки. Я стояла, не в силах пошевелиться, и смотрела ей вслед. Она шла по офису своей уверенной походкой, и каждый ее шаг отдавался в моей душе новым ударом.

Он лгал.

Мой муж лгал с самого начала. И его ложь была теперь подтверждена самым веским доказательством – беременной любовницей, которая уже примеряла свадебное платье.

Я медленно вышла в коридор. Мир вокруг плыл, цвета смешались в грязное пятно. Во мне не было ни злости, ни боли. Только ледяная, абсолютная пустота. Я схватилась пальцами за выступ стены и осела на диван. Голова кружилась и я понимала, что если сейчас на найду туалетную комнату, меня вывернет наизнанку.

11. Реальная угроза.

Тошнота подкатила внезапно и неумолимо – горячей, кислой волной, с которой было невозможно бороться. Это был не только стресс. Это было мое тело, мой ребенок, протестующий против этого ада. Я вскочила, пытаясь пройти к знакомой двери с силуэтом человечка, но ноги подкосились.

В глазах потемнело.

Я сделала несколько шатких шагов и уперлась во что-то твердое. Стол. Ее стол.

И тут мой организм сдался.

Тихий, жалобный звук сорвался с моих губ, а затем все выплеснулось наружу. Горячая, неприятная жидкость залила клавиатуру, разлилась по стопкам аккуратно разложенных бумаг, закапала на дорогой ковер. Я стояла, согнувшись пополам, не в силах остановиться, чувствуя, как по щекам текут слезы унижения, смешиваясь с тем, что только что вышло из меня.

На секунду воцарилась оглушительная тишина. А потом раздался пронзительный, истеричный визг.

– Ты сумасшедшая стерва! – закричала Арина, вскакивая с места так, что ее кресло откатилось и ударилось о стену. Ее идеально подведенные глаза стали огромными от ярости и брезгливости. – Мои документы! Отчет за полугодие! Его сегодня к директору нести! ВСЁ ИСПОРТИЛА!

Она металась вокруг стола, пытаясь спасти тонущие в луже бумаги, ее маникюрные пальцы испачкались в липкой жидкости. Потом она резко выпрямилась, и ее лицо исказила такая чистая ненависть, что мне стало по-настоящему страшно. Она с размаху замахнулась на меня, ее ладонь была сжата в белый от напряжения кулак.

– Ненавижу! Убью!

Я зажмурилась, инстинктивно прикрывая живот обеими руками, готовясь к удару, который должен был обрушить на меня весь этот кошмар. Но он не последовал.

– Арина! ХВАТИТ!

Голос прозвучал как выстрел. Резкий, властный, металлический, наполненный такой леденящей яростью, что даже Арина замерла с поднятой рукой. Я медленно, через силу, открыла глаза.

В дверном проеме, залитый светом из коридора, стоял Игорь. Он был бледен как полотно, его пальцы сжимали планшет так, что казалось, пластик треснет. Но его взгляд, тяжелый и острый, как отточенный клинок, был прикован к Арине, и в нем бушевала настоящая буря.

– Что здесь, черт возьми, происходит? – его голос был низким, шипящим, не оставляющим пространства для возражений.

– Посмотри, что твоя сумасшедшая жена натворила! – взвизгнула Арина, тыча дрожащим пальцем в залитый стол, в безнадежно испорченные отчеты. – Она все испортила! Я МЕСЯЦ над этим работала! Все цифры, все данные!

Игорь медленно, будто против воли, перевел взгляд на меня. Я видела в его глазах шок, отвращение, но что-то еще... что-то похожее на щемящую, невыносимую боль. Я стояла, вся в слезах, в своей собственной рвоте, униженная донельзя, самое жалкое и никчемное существо во всей вселенной.

– Убери это, – тихо, но с такой стальной интонацией, что стало ясно – это приказ, — сказал он Арине, не отрывая от меня взгляда. – И успокойся. Сейчас же.

– Но, Игорек... она же...

– Я СКАЗАЛ, УБЕРИ! – его крик, громовой и неконтролируемый, заставил содрогнуться даже меня. Он шагнул к Арине, и та инстинктивно отпрянула, наткнувшись на свой же стул. – И не смей на нее поднимать руку. Никогда. Ты меня поняла? Никогда.

Арина, вся пунцовая от злости и публичного унижения, что-то бессвязно пробормотала и, бросив на меня взгляд, полный такого обещающего отмщения, что кровь застыла в жилах, бросилась к столу, хватая салфетки.

Игорь снова посмотрел на меня. Его взгляд был невыносимым.

– Лена... иди... умойся, – выдавил он, и в его голосе слышалась неподдельная жалость. Та самая жалость, которую я ненавидела больше всего на свете.

Это стало последней каплей.

Я развернулась и, спотыкаясь, почти бегом бросилась прочь от этого кошмара, оставляя за собой следы позора на идеально чистом полу.

Я влетела в туалетную комнату, в первую же свободную кабинку, захлопнула защелку и, припав лбом к холодной пластмассовой стенке, зарыдала. Рыдания вырывались из самой глубины души, беззвучные, удушающие, сотрясающие все тело. Я проиграла. Проиграла по всем фронтам. И самое страшное было даже не в том, что он ее защитил.

А в том, что он видел меня такой. Униженной, беспомощной, больной. И в его глазах не было ничего, кроме этой проклятой жалости.

Внезапно скрипнула дверь в туалет.

Быстрые, уверенные шаги на каблуках. Они замерли прямо перед моей кабинкой. Я затаила дыхание, сжимая окровавленные от кусания губ пальцы.

Тишина.

А потом ее голос, тихий, ядовитый, шипящий, как змея, пролез в щель под дверью.

– Слушай сюда, неудачница.

Я не отвечала, прижимаясь спиной к двери, словно могла таким образом отгородиться от нее.

– Ты думаешь, это победа? – ее шепот был полон ледяной ненависти. – То, что он меня отчитал? Он просто испугался скандала. Но это ничего не меняет. Он все равно мой. И ребенок, которой я ношу – сделал твой муженек.

Я сглотнула ком в горле, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

– И если ты думаешь, что этот твой... выкидыш в животе что-то изменит, то глубоко ошибаешься, – она произнесла это с таким сладким, убийственным презрением, что у меня перехватило дыхание. – Я позабочусь о том, чтобы Игорь подал на полную опеку. После сегодняшнего цирка, свидетелей у нас предостаточно. Сумасшедшая, неадекватная мать – не лучшая компания для младенца. А твой... твой просто не родится. Обещаю.

12. Он вскроет твою жизнь, как консервную банку.

Ее слова «твой просто не родится» прозвучали не как угроза, а как приговор. Они просочились сквозь щель под дверью, тонкие, острые, словно лезвие. И вонзились прямо в самую сердцевину моего страха, туда, где уже жила тень двух предыдущих потерь.

Вместо парализующего ужаса в душе что-то громко щелкнуло. Темное, липкое, жалкое – стыд, отчаяние, ощущение собственной ничтожности – мгновенно исчезли, сгорев в ослепительной вспышке ярости. Это была не эмоция.

Это была физическая сила, поднимающаяся из самого нутра, из той самой точки под сердцем, где спал мой малыш. Он послал мне свою защиту. Материнский инстинкт, древний и беспощадный.

Я медленно выпрямилась.

Дрожь в коленях исчезла, уступив место стальной решимости. Я вытерла лицо тыльной стороной ладони, стирая соленые следы слез и унижения. Пальцы крепко сжали холодную металлическую защелку. Одним резким, мощным движением я выбила дверь плечом.

Арина пошатнулась.

Она стояла, любуясь своим отражением в зеркале, с той же сладкой, ядовитой ухмылкой. Удар дверью пришелся ей точно по лопатке, заставив ахнуть от неожиданности и боли. Жаль, что эта тварь осталась цела.

– Ой, простите, – сказала я, и мой голос, хриплый от недавних рыданий, прозвучал неприлично спокойно, почти вежливо. – Не заметила. Здесь что, очередь?

Ее глаза, подведенные стрелками, расширились от изумления. Потом в них запрыгали знакомые чертики высокомерия и злобы.

– Ты… у тебя еще и наглости хватает… – начала она, но я уже была рядом.

Я сделала шаг и вторглась в ее личное пространство, так близко, что увидела мельчайшие трещинки тонального крема у нее под глазами и почувствовала ее духи – тягучие, сладковатые, дешевые.

– Теперь ты меня послушай, – мой шепот был ледяным и четким. – И вбей это в свою пустую, баранью голову.

Она инстинктивно отпрянула, но я была быстрее. Моя рука сжала ее запястье – не до боли, но с такой силой, что ее пальцы разжались, и она не могла вырваться. Кожа под моими пальцами была холодной и влажной.

– Если ты хоть краешком мысли, хоть кончиком ногтя тронешь моего ребенка, – каждое слово падало, как камень в воду, заставляя слушателя затаить дыхание, – то я сделаю вот что. Я не стану тратить деньги на адвокатов. Я найму самого грязного, самого аморального частного детектива, какого только можно найти в этом городе. И он вскроет твою жизнь, как консервную банку.

Я видела, как ее зрачки расширились, как капельки пота выступили на верхней губе.

– Он найдет каждого твоего мужика, который был у тебя до Игоря. Особенно тех, кто платил. Распечатки со счетов, фото из отелей, переписки. Каждую твою махинацию на работе. Каждую «потерянную» накладную, каждый «случайный» бонус. И он разошлет этот подробный отчет всем, кого ты знаешь. Твоим родителям в ту дыру, откуда ты, судя по акценту, сбежала. Всем твоим «подругам». Каждому сотруднику в этом офисе. Главному боссу, чтобы он знал, кого держит у себя. И, конечно, самому Игоречку. Мне интересно, захочет ли он жениться на карьерной аферистке с таким богатым прошлым. Твое имя станет синонимом грязи. И твой ребенок будет ходить в школу, где одноклассники и учителя будут шептаться о его матери.

Ее лицо побледнело, сменив пунцовый оттенок на мертвенно-белый. Губы задрожали, а в глазах, еще недавно полных торжества, появился настоящий, животный страх. Она увидела не итеричку, а расчетливого врага.

– Ты… ты не посмеешь… – ее голос задрожал.

– Посмею, – сказала я просто, с отвращением разжимая пальцы. Ее рука бессильно упала. – И когда с тобой будет покончено, узнаю от кого ты беременна? Потому что я, дорогуша, больше не верю ни одному слову своего мужа. А уж твоему – и подавно.

Я повернулась к раковине.

Включила воду – ледяную, почти обжигающую. Методично, с каменным лицом, стала смывать с кожи следы ее присутствия, ее духов, ее ненависти. В зеркале я видела ее отражение. Она стояла, прижавшись к стене, обхватив свои плечи руками, будто замерзла. Ее поза кричала о полном поражении.

– А теперь сгинь с моих глаз, – бросила я, не оборачиваясь, вытирая руки бумажным полотенцем с таким видом, будто очищаясь от скверны. – Пока я не решила, что начинать нужно прямо сейчас.

Она метнулась к двери, спотыкаясь на высоких каблуках. Дверь захлопнулась, оставив после себя лишь легкий шлейф дешевых духов и запах страха.

Я глубоко вдохнула, глядя на свое лицо в зеркале.

Глаза были красными от лопнувших сосудов, но в них не было слез.

Я поправила волосы, собрав их в тугой хвост, стряхнула с плеча невидимую пыль и вышла из туалета. Я шла по длинному коридору, чувствуя на себе десятки взглядов – любопытных, сочувствующих, осуждающих.

Я прошла мимо ее стола, залитого желтой жижей, мимо кучки сотрудников, судорожно убирающих последствия моего визита. Я не опускала глаз. Я смотрела прямо перед собой, держа спину прямой, подбородок – высоко.

Каждый шаг отбивал такт: “Больше. Никогда. И ни кому. Не позволю.”