Мой хоккеист. Русский лёд

* * *

Через полчаса мы стояли у служебного выхода. Буран за стенами завывал с новой силой.

Тимофей лично вынес мой тяжелый термоконтейнер и дорожную сумку. Банка с драгоценной сырой смолой, завернутая в шарф, покоилась на самом верху. Он бережно опустил ящики в салон полноприводного микроавтобуса, повернулся и подал мне руку:

— Садись в тепло, Василина. Дорога на базу дальняя, сквозь тайгу вдоль Двины. Но печь там уже топят. Отогреем тебя по-настоящему.

Я шагнула в салон, глядя сквозь заиндевевшее стекло на огни Архангельска. Впереди лежала темная полярная ночь, речной лед и неизвестность. Но страха больше не было. Рядом сидел человек, чье плечо могло закрыть от любого урагана.

Клубный полноприводный микроавтобус вынырнул из глухой прибрежной тайги и замер на высоком обрыве над Северной Двиной. За стеклом, в густой темноте полярного вечера, мерцали огни загородной базы «Поморский берег». Двухэтажный бревенчатый терем из мореной лиственницы стоял в окружении столетних сосен, сгибавшихся под шапками тяжелого снега. Из широкой кирпичной трубы в морозное небо валил березовый дым, пахнущий смолой и домашним уютом.

На термометре за бортом было ровно минус тридцать.

Я вышла в морозную тьму, держа в руках легкий чемоданчик с лабораторной посудой. На руках были обычные вязаные городские перчатки, а тонкие подошвы кожаных сапожек, едва коснувшись наката, моментально превратились в ледяные подковы.

Стремясь не показаться обузой, я шагнула на крутые ступени бревенчатого крыльца. Но дерево покрывала предательская наледь от замерзшего пара. Подошва резко сорвалась, чемоданчик вылетел из руки, и я со взмахом рук полетела спиной назад, прямо на острые гранитные валуны отмостки.

Вскрикнуть я не успела. Шедший следом Тимофей швырнул тяжелые хоккейные баулы в снег и длинным кошачьим броском вынес корпус вперед. Его мощная правая рука намертво перехватила меня поперек талии в полуметре от камней, а левая на лету сгребла падающий чемоданчик.

Меня со всего маху впечатало в его широченную каменную грудь. Сквозь тулуп я ощутила ровный, размеренный гул его сердца и пьянящий мужской жар, пахнущий тайгой, овчиной и прокаленным ветром.

— Тише, доктор, — раздался над моим ухом низкий грудной голос. — Не торопись разбиться о поморский гранит.

В теплом коридоре я попыталась встать на ноги, но промерзшие ступни отозвались нестерпимой, колющей болью. Колени подогнулись, и я едва не осела на пол.

Тимофей не стал слушать моих сбивчивых уверений, что все прошло. Он молча подхватил меня под колени, пронес через холл и бережно опустил в широкое дубовое кресло перед пылающим камином в гостиной. Великан опустился передо мной на одно колено прямо на дощатый пол, бережно обхватил мою щиколотку широкой ладонью и расстегнул обледеневшую молнию сапога.

Стянув промерзшую обувь и чулки, он завернул мои побелевшие, оцепеневшие ступни в сухое вафельное полотенце и согревал их своими горячими ладонями, не растирая побелевшую кожу.

— Тимофей, перестань... ты же вице-капитан, тебе отдыхать нужно, — пробормотала я, заливаясь краской от смущения.

— Сиди смирно, Василина, — мягко оборвал он, не отрывая взгляда от моих ног. — Врач без ног — не боец. А у тебя пальцы белые, как снег.

Его ладони излучали целебный, обжигающий жар. Боль медленно таяла, сменяясь сладким покалыванием возвращающейся крови. Затем Тимофей повернулся к плетеному коробу у камина, достал пару высоких белоснежных валенок из мягкой чесаной шерсти, украшенных вышитым красной нитью поморским солярным узором, и осторожно надел их на мои согретые ноги.

— Носи, доктор. В этих краях на первом венце пол студит. А у полузащитника глаз точный — с размером не промахнулся.

Идиллию нарушил резкий металлический стук на веранде. Дверь распахнулась от сквозняка, бросив в коридор струю пара. Тимофей мгновенно подобрался, взял у камина тяжелую кочергу и вышел в сени.

Через минуту он вернулся. Лицо его потемнело.

— Что там? — тихо спросила я.

— Засов сорван. Стальную дужку подпилили ножовкой по металлу, аккуратно, чтобы ветром дожало. А на насте под окном — следы армейского рифленого протектора. Не наши.

Зиминские ищейки уже нашли базу. Тимофей задвинул тяжелый дубовый засов, набросил кованую цепь и негромко скомандовал дежурному игроку:

— Усилить караул у реки и ворот. Смену через каждые два часа.

Но в гостиной уже звенели миски. Повариха тетя Марфа внесла пузатый чугунок с янтарной ухой из стерляди и белорыбицы, а старый ледовар Дядя Миша грохнул передо мной резную деревянную ложку:

— На Севере перед тарелкой не думают, дочка! Хлебай, пока пар идет!

Горячий наваристый бульон с перцем и пышная поморская шаньга разогнали остатки дорожной усталости. Когда я попыталась помочь убрать посуду, Тимофей мягко взял меня за плечи и развернул к бревенчатой лестнице:

— Отдыхай, Василина. Завтра тяжелый день. На этой базе есть кому за тебя встать.

На площадке второго этажа внезапно моргнула и погасла лампочка — генератор дал перебой. В темноте коридора я на миг оступилась, но снизу уже бесшумно взбежал Тимофей. Чиркнула спичка, и стекло старинной керосиновой лампы в его руке озарилось теплым янтарным огнем. В этом трепетном свете наши тени на бревенчатой стене слились в одну. Он протянул мне лампу, заглянув в глаза:

— Держи огонь. Здесь стены лиственничные, спать будешь спокойно. Спокойной ночи, Василина.