Дневник Яги

Глава 3

Дом, которого нет

Выдержка из дневника Яги

Страница 215. Заговор оберегов (Волчий клык или речной камень)

Применение: Для защиты простого человека от влияния Нави, отвода глаз чудищам и защиты от порчи.

Подготовка: Положить оберег в чашу с родниковой водой. Бросить щепотку четверговой соли. Читать на рассвете, перекатывая предмет в пальцах.

Слова силы: Твердое к твердому, живое к живому. Отсекаю дурной глаз, закрываю темный путь. Кто со злом придет, тот о камень споткнется, в воде захлебнется.Замок пудовый вешаю, ключи в болото бросаю.

[Приписка мелкими буквами]: Оберег работает до первой серьезной беды. Защитит от смертельного удара, заберет на себя проклятие, а потом треснет. Треснувший камень или клык нужно немедленно закопать под корнями мертвого дерева.

Я открыла глаза. Солнце заливало комнату, пахло яичницей и чем-то неуловимо древним. Несколько секунд я плавала в остатках сна: бабушкин голос, запах дыма, тепло на макушке. Отпускать не хотелось, но реальность уже стучалась — настойчиво и без приглашения.

Кота в доме не было. Зато вчерашняя одежда — безнадёжно грязная и рваная — обнаружилась у кровати, сложенная в идеальную, аккуратную стопку. «Ну Баюн и педант», — я мысленно закатила глаза.

Каждая мышца ныла так, словно я накануне записалась на секцию борьбы с медведями и честно отпахала там трёхчасовую смену. Впрочем, спустя минуту туман в голове рассеялся, и я вспомнила: медведь был , но боролась я не с ним . Был кот, был глухой лес, были Хранители... И всё это, черт возьми, было по-настоящему.

Я встала. Пол качнулся, пришлось вцепиться в спинку кровати. Доковыляла до мутного зеркала в углу — и замерла.

Из рамы на меня смотрела я. Но какая-то неправильная. Кожа — фарфоровая, сияющая, ни единой царапины, хотя вчера ветки хлестали по лицу так, что впору было писать жалобу лесничеству. Глаза стали глубже, с каким-то опасным, колдовским блеском. Волосы — густые, тяжёлые, и это без шампуня, кондиционера и вообще без водопровода.

Я коснулась щеки. Тёплая, гладкая. Моя — и всё-таки чужая. Внутри, там, где раньше жил привычный страх, теперь ворочалось что-то мощное и живое. Оно ждало.

— Ну привет, новая я, — прошептала я зеркалу. Зеркало благоразумно промолчало.

После завтрака — откуда взялись колбаски, я решила не уточнять, магия магией, а аппетит по расписанию — я вышла на крыльцо. На перилах сидел вчерашний ворон. Лапа перевязана, взгляд умный, почти человеческий.

— Привет, дружище. Где пропадал?

В ответ — громкое, резкое «Кар!».

Я выждала, надеясь на внезапное озарение: раз уж с котом спелись, может, и с птицей договоримся? Но звук оставался просто звуком. Надрывным и бессмысленным.

— Похоже, со мной говорят не все, — пробормотала я. — Или ты просто неразговорчив.

Ворон взмыл в небо, обдав меня колючим ветром, и окончательно оставил наедине с тишиной. Ну и ладно. Пора было возвращаться в мир людей — тот самый, где вороны не разговаривают, коты не наставляют и никто не предлагает тебе должность Привратницы между мирами.

Я перерыла бабушкин сундук. Мои шмотки годились только на тряпки, так что я выудила длинный вязаный кардиган. Он пах лавандой и чем-то таким, от чего хотелось одновременно плакать и заваривать чай. Затянула пояс, спрятала дневник на дно сумки.

Баюн уже ждал у порога. Разумеется. Коты всегда ждут у порога — это их способ напомнить, кто тут главный.

— Ну что, в путь? — спросил он.

Я всё ещё вздрагивала, когда он открывал рот. Говорящий кот — это из тех вещей, к которым, подозреваю, не привыкаешь никогда.

— Сначала к дедушке Афанасию за рюкзаком, — я сверилась с планом в голове. — Потом пешком до села, такси, город... Господи, меня же ищут. Три дня связи не было.

Кот фыркнул так, что стало ясно: мои человеческие тревоги он ставит где-то между мышиной вознёй и сквозняком.

— Держи вот. Пригодится на обратном пути.

Он кивнул на серый неприметный клубок шерсти у лап. Я подняла его — тёплый, почти невесомый. Положила в карман и в последний раз оглянулась на избушку.

Что-то кольнуло под рёбрами. Не боль — обещание. Я вернусь. Я уже знала это.

Дом Афанасия я увидела издалека. И застыла.

Три дня назад это был уютный домик с голубыми стенами. Теперь на меня смотрели руины. Краска облупилась, наличники потрескались, сад превратился в непролазные заросли бурьяна. Дверь заперта на ржавый засов, который явно не трогали годами.

Баюн растворился в воздухе, стоило мне подойти к калитке. Мой рюкзак стоял на крыльце — целый и невредимый, и от этой аккуратности посреди запустения стало совсем не по себе.

Я быстро переоделась в свои джинсы и футболку, накинув сверху кардиган. Руки дрожали.

«Пять лет как умер». Фраза всплыла сама, ниоткуда, и повисла в голове, как приговор. Если Афанасий мёртв пять лет — то кто три дня назад поил меня чаем? Кто угощал пирожками и возился с телегой на заднем дворе? Кто улыбался, щурясь от дыма махорки?

До села я добралась быстро — или мне так показалось. Ноги несли сами, а перед глазами стояло лицо деда. Живое, тёплое, невозможное.

Сельмаг вырос передо мной внезапно.

Внутри пахло свежим хлебом, пылью и застоявшимися сплетнями — тем особым ароматом, который бывает только в местах, где все про всех знают, а чего не знают — додумывают. Продавщица — дородная женщина с монументальным начёсом — и местная старушка замерли на полуслове. Уставились на меня так, точно я только что материализовалась из стены.

— Девонька, ты чьих будешь? — прищурилась бабуля.

— Яровая Клавдия — моя бабушка.

Тишина сгустилась мгновенно. Продавщица медленно опустила руки на прилавок.

— Клавдия... — выдохнула она. — Ведунья наша. Как ушла в мир иной, так всё прахом и пошло. И колодцы сохнут, и скотина дохнет...

— А дедушку Афанасия помните? — перебила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Он ведь в доме на окраине жил?

Старушка мелко перекрестилась.

— Пять лет как похоронили Афоню. Во сне ушёл, тихо. Дом его с тех пор так и гниёт пустой. Даже птицы на крышу не садятся.

Я вцепилась в щербатый край прилавка. Значит, не почудилось. Не привиделось. Мёртвый дед кормил меня пирожками, и это, видимо, теперь нормально. Просто ещё один пункт в списке «вещей, к которым Яра должна привыкнуть до конца недели».

И вот что странно — где-то глубоко внутри я уже это знала. Информация просто лежала там, готовая, неоспоримая. Привратнице не нужны доказательства. Она видит правду сквозь время. Удобная способность. Жаль, инструкция к ней не прилагалась.

— Понятно, — оборвала я, не давая себе провалиться глубже. — Вызовите мне такси, пожалуйста. Телефон не ловит.

Пока ждала машину, слушала заунывные причитания о том, как пустеет деревня, как бежит молодёжь и как всё приходит в упадок. Но для меня это был белый шум. В голове стучало только одно: кто тогда кормил меня пирожками? И главное — зачем?

Я пыталась понять, как на это реагировать, но за последние дни странностей навалило столько, что ещё один призрак в копилке казался просто статистикой. Принимаю как факт. И от этого спокойствия становится ещё холоднее.

Такси приехало через бесконечные сорок минут. Я отдала водителю последние наличные, забралась на заднее сиденье и до боли прижала к себе дневник. Закрыла глаза.

Под мерное шуршание шин в сотый раз прокрутила события минувших дней. К такому жизнь меня точно не готовила. Ни один учебник, ни один тренинг по личностному росту не предусматривал пункта «что делать, если вы — Яга». Боги, видимо, устав смотреть на мою размеренную повседневность, решили добавить красок — и ровно в двадцать лет преподнесли этот безумный подарок. То ли ещё будет.

Город встретил привычным гулом и неоновыми вывесками, но я кожей чувствовала: я уже не та Яра, которая уезжала отсюда три дня назад. Та девушка осталась в лесу, в крошечной избушке под присмотром ворчливого Баюна. Здесь — плоская декорация, из которой нужно поскорее выбраться.

Дома первым делом — телефон в розетку. Пока он оживал, я стояла у окна. Панельки, забитые парковки, пыльные тополя. Три дня назад это было моей вселенной. Сейчас — картонные кулисы, которые забыли разобрать после спектакля.

Экран вспыхнул, и на меня обрушился град уведомлений. Отец, подруги... и Антон. Двадцать семь пропущенных. Цифра, от которой раньше сердце сделало бы сальто. Сейчас внутри шевельнулось только глухое беспокойство.

С отцом разговор вышел коротким и отрепетированным. «Уехала в деревню, связи не было, хотела побыть одна». Он помолчал — долго, тяжело. Он помнил бабушку и её «странности», и в его коротком «Предупреждай в следующий раз» слышалась не только тревога, но и старый, знакомый страх.

Антону я не перезвонила. Смотрела на его имя и не могла заставить себя нажать кнопку. Вместо этого заставила себя работать. Правки, клиенты, сроки — всё это казалось мелким и нелепым по сравнению с говорящим котом и мёртвым Афанасием. Буквы расплывались, превращаясь в древесные корни.

Он позвонил сам в половине десятого.

— Яра, ты где пропадала?! — голос сорванный, на грани. — Я обзвонил все морги, всех знакомых! Ты хоть понимаешь...

— Антон. Я дома. Всё в порядке.

— В порядке?! — Он осёкся, выдохнул. — Буду через полчаса.

Я посмотрела на себя в зеркало. Растянутая футболка, шорты, «дулька» на голове. Подумала секунду — и достала из шкафа шёлковый халат. Не ради него. Ради себя. Хотелось вернуть ощущение контроля, почувствовать себя нормальной женщиной в нормальном мире. Хотя бы на вечер.

На туалетном столике лежала подвеска — его подарок на день рождения. Я взяла её и поморщилась: металл потемнел и покрылся странными пятнами. Жуткое чувство скользнуло по позвоночнику. Я спрятала украшение в дальний ящик. Подальше.

Домофон зазвонил ровно через двадцать восемь минут. Пунктуальность — единственное, в чём Антон никогда не подводил.

Он влетел в квартиру — растрёпанный, с лихорадочным блеском в глазах. Замер в дверях и окинул меня взглядом. Но смотрел не так, как раньше. Не на меня — сквозь меня. Оценивал сохранность, а не человека.

— Заходи уж, — я постаралась улыбнуться. — Чего застыл?

— Ты... — он запнулся. — Ты что-то с собой сделала? Ты какая-то другая.

Я качнула головой, но под его слишком пристальным взглядом невольно запахнула халат плотнее. Шёлк скользнул по плечу. Он заметил.

На кухне Антон вёл себя хозяином. Развернул стулья, сел напротив.

— А теперь подробности. Где ты была и что произошло? Никаких сказок про отдых, Яра. Я же вижу. Не вздумай мне врать.

Голос мягкий, почти ласковый, но внутри у меня всё сжимается в тугой узел. Он видит. Он — единственный в этом пластиковом городе, кто может понять. И я начинаю рассказывать: про бесконечный лес, про избушку, про ворчливого кота. Утаиваю только одно — свои сомнения насчёт него самого.

Пока я говорю, мир вокруг Антона начинает меняться. Нечто похожее я мельком видела у таксиста — серое свечение, которое тут же погасло. Здесь всё иначе. Вокруг Антона проступает густое, тревожное марево — бордово-фиолетовое, с резкими оранжевыми всплесками. Пульсирующее. Кричащее.

Меня обдаёт жаром, но через секунду всё пропадает. Очередная фишка новой силы. Я чувствую её где-то на периферии сознания — тяжёлую, горячую — но понятия не имею, как ею управлять. Она живёт сама по себе, открывая мне то, что я, возможно, предпочла бы не знать.

— Ну вот, — закончила я, когда слова иссякли. — Предупреждала, что звучит как бред.

Антон встал, налил воды. Стоял спиной ко мне, глядя в окно.

— Скажи... а дневник, о котором ты говорила... он здесь?

Холодный сквозняк пробежал по комнате. Или мне показалось.

— Да. Сейчас принесу.

В спальне я достала книгу из тумбочки. Кожа переплёта была тёплой, почти живой. Мне показалось, что дневник сопротивляется, не хочет идти на кухню. «Глупости», — одёрнула я себя. Антон — близкий человек. Единственный, кто верит.

Дневник, впрочем, был другого мнения. Но кто спрашивает книги.

Когда я вернулась на кухню, Антон стоял у раковины. Лицо мокрое — видимо, пытался привести себя в чувство холодной водой. Когда он потянулся к дневнику, рука на долю секунды дёрнулась, но он тут же взял себя в руки.

— Я тебе верю, Яра, — он улыбнулся одними уголками губ, но взгляд остался тяжёлым. — Убери его подальше. С глаз долой.

Я с облегчением подхватила книгу. Укутала в бабушкин кардиган, который до сих пор пах травами, и спрятала в самый низ прикроватной тумбы. Глухой звук закрывающегося ящика успокоил.

Плечи расслабились. Мир не рухнул. Он поверил. «Видишь, он хороший, — торжествующе шепнул внутренний голос. — А ты уже успела напридумать ужасов».

Внутренний голос, как выяснится позже, был идиотом.

Старая пыльная бутылка — кажется, чей-то подарок столетней давности. Антон уже разлил коньяк по бокалам, и по кухне пополз терпкий, тяжёлый аромат.

— Откуда ты его выкопал? — спросила я, прислонившись к дверному косяку.

Минутное раздражение на то, что он так бесцеремонно хозяйничает на моей кухне, быстро сменилось свинцовой усталостью. Злость требует энергии, а у меня её не осталось. Хотелось просто выключить голову. Перестать анализировать ауры. Перестать слушать шёпот интуиции. Просто быть обычной девушкой, которая пьёт коньяк с красивым парнем на уютной кухне. Много ли надо для счастья? Оказывается — много. Но я об этом ещё не знала.

Я сделала шаг к столу и взяла бокал. Стекло холодило пальцы, а Антон смотрел на меня с такой странной смесью нежности и отчаяния, что я окончательно отпустила контроль.

Глоток. Коньяк обжёг горло, оставив странный привкус — горький, травянистый. На мгновение мелькнула мысль: «Странно». Но она тут же утонула в мягком тепле, разлившемся по телу. Тепло было ласковым и лживым, но я этого ещё не понимала.

Кухня стала меньше. Антон подошёл ближе, запустил пальцы в мои волосы.

— Ты стала очень красивой, Яра, — прошептал он. Голос обволакивал. Сердце подпрыгнуло. Всю жизнь я ждала этих слов. Именно от него.

Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но Антон едва заметно качнул головой. Придвинулся ближе, забирая всё пространство. Тишина навалилась — тяжёлая, липкая.

И я послушалась. Как всегда. Как всю жизнь слушалась чужих запретов и советов, лишь бы не оставаться одной.

— А как же Света? — последний слабый аргумент. Последняя попытка зацепиться за прежнюю реальность, где всё было понятно.

— Светы больше нет, — ответил он ровно, и в его голосе прозвучала пугающая финальная точка. — Я свободен.

— Что случилось? Но...

Договорить я не успела. Он молча притянул меня к себе. Всем телом, этим резким движением дал понять: обсуждать он не намерен. И я позволила ему эту тишину.

Его руки на моей спине — непривычно тяжёлые. Дыхание на шее обжигает. Я закрыла глаза, чувствуя, как коньячный жар окончательно туманит рассудок. Сопротивляться не хотелось. Хотелось раствориться в этом моменте, даже если он — ложь.

А потом что-то изменилось. В его объятии проступила какая-то механическая, сухая жёсткость. На мгновение мне удалось заглянуть ему в глаза — и вместо тепла я наткнулась на ледяной, пустой расчёт. Он был не со мной. Он решал задачу.

Показалось. Списала на коньяк и нервы. Он целовал меня, и я заставила себя закрыть глаза, чтобы не видеть этого вымороженного взгляда. Сознательно погасила последние искры подозрительности. Но темнота, которая наваливалась, пахла не сном — химией и полынью.

— Ты пойдёшь со мной до конца, Яра? Несмотря ни на что? — его голос доносился из глубокого колодца.

— Да, — шепнула я, и это слово упало тяжёлым камнем в чёрную воду.

Мир качнулся. Колени подогнулись, и Антон подхватил меня. Он нёс меня в спальню, и сквозь вязкий туман я вдруг поняла: один бокал коньяка не превращает кости в кисель. Мозг отключался, но что-то другое внутри — древнее, дикое — вскинулось в полный рост.

Мягкость матраса. Пошевелиться не могу. Сознание, зажатое в тиски, мучительно ясно фиксирует каждое движение Антона. Слышу, как он отстраняется. Его тяжёлое, прерывистое дыхание — в нём нет нежности, только пугающая решимость.

Скрип. Сухой, отчётливый звук выдвижного ящика бьёт по ушам. Хочу крикнуть, вцепиться ему в горло, спросить «Зачем?!» — но губы неподвижны.

Шорох. Рваный, жадный звук выдираемых страниц. Каждое движение отдаётся физической болью — он рвёт не бумагу, а мою живую кожу.

Магия внутри бьётся о запертые двери сознания, выжигая вены холодным огнём. Я проваливаюсь в черноту под торжествующий скрип закрывающегося ящика. Антон уходит, унося с собой мою последнюю надежду на «нормальную» жизнь.

Но тьма не успевает поглотить меня полностью.

Сила распознаёт яд мгновенно — по телу проходит волна яростного жара, выжигающая химию с беспощадностью лесного пожара. Сознание возвращается резким, болезненным толчком. Входная дверь захлопывается — и этот звук выбрасывает меня на ноги.

Прошло от силы пара минут. Голова кружится, но я уже стою. Взгляд падает на тумбочку: ящик выдернут, бабушкин кардиган скомкан на полу, из переплёта дневника торчат белые ошмётки бумаги. Рваные, острые.

Он действительно это сделал. Выдрал страницы и ушёл.

— Антон! — голос срывается на крик.

Бросаюсь в прихожую, распахиваю дверь, вылетаю на лестничную клетку.

— Антон! Стой!

В ответ — тяжёлый, финальный хлопок подъездной двери где-то далеко внизу.

Замираю у перил, хватая ртом холодный воздух. В груди жжёт. Я ведь видела его ауру, видела бордовую тоску и сухой расчёт. Ему действительно было паршиво. Но он всё равно это сделал. У него была цель, которая оказалась важнее меня, и это осознание бьёт под дых сильнее любого яда.

Медленно возвращаюсь в квартиру. Дневник выпадает из дрожащих рук на пол. Понимание накрывает ледяной волной. Все знаки были перед глазами: оценивающий взгляд, всплески в ауре, коньяк, который он «нашёл» подозрительно быстро. Его нежность — ровно тогда, когда я пыталась включить мозг. Его «красивая» — ровно тогда, когда нужно было усыпить бдительность.

Я всё видела. Каждую секунду. Но так отчаянно хотела не быть одной, что сама скормила себе эту ложь, разжевала и проглотила. Выбрала верить, потому что правда была слишком холодной, а одиночество — слишком тяжёлым.

Сползаю на пол, прислонившись спиной к кровати. Тело не тронуто. Он не взял даже того, что я готова была отдать даром. Ему это было не нужно. Я была не нужна. Только страницы.

— Ох, прости-прощай, дорогуша. Но это твоя вина. Целиком и полностью.

Я вскидываюсь, едва не взвизгнув. Голос идёт откуда-то из-под потолка — сухой, ворчливый, будничный. Рука сама хватает первое, что попадается — тапочек.

— Без рукоприкладства! — шипит голос.

— Покажись!

— Зачем кричать-то? Вот он я.

На краю высокого шкафа сидит человечек ростом с крупного кота. Лохматый, борода в три раза длиннее него самого, нос картошкой, на плече — лоскут старой мешковины. Сидит и смотрит на меня с таким выражением, с каким опытный врач смотрит на пациента, который проигнорировал все рекомендации и теперь удивляется результату.

— Кто ты? — прохрипела я, медленно опуская тапочек. Сил бояться уже нет. Лимит на удивление исчерпан. Говорящий кот, мёртвый дед с пирожками, колдовской дневник — ну конечно, домовой на шкафу. Логичное продолжение.

— Домовой, вестимо. У настоящей Яги и домового быть не может? Порядок должен быть. А у тебя тут... — он обвёл взглядом комнату и скривился так, точно ему предложили понюхать протухшую кашу. — Бардак. И в вещах, и в голове. Особенно в голове.

Я подняла израненный дневник и прижала к груди.

— Зачем ему это?

— Книгу целиком взять не смог, — человечек спрыгнул со шкафа бесшумно. — Заговорённый кардиган твоей бабки его не пустил. Обожгла бы ворюгу старая шерсть. А вот страницы... Ты его касалась, Яра. Твоя энергия на его пальцах осталась, она и стала пропуском. Считай, ты сама ему дверь открыла.

Он помолчал и добавил с мрачным удовлетворением:

— Но книга ему всё равно отметину оставила. Ожог на всю ладонь. Пусть носит, мерзавец.

Я закрыла глаза. Стыд обжигал сильнее любого магического ожога. Сама доверилась. Сама выпила. Сама позволила.

— Ладно, мне пора, — старичок направился к тёмному углу. — Дел невпроворот. Один на три дома разрываюсь. Если понадоблюсь — стукни три раза подряд и один короткий. Запомнила?

Я кивнула. Слов не было.

Домовой исчез, оставив меня в звенящей тишине пустой квартиры. Я сидела на холодном полу, чувствуя, как внутри застывает лёд.

Три стука и один короткий. Запомнила.

Всё старое сгорело этой ночью дотла. Пора возвращаться в лес — туда, где маски не нужны, а враги хотя бы не притворяются любимыми.

Глава 4

Пепел и клубок

Выдержка из Дневника Яги

Страница 47. О сущности: Леший (Хозяин Леса)

Древняя сила. Истинный лик Баланса в лесу. Его дыхание — прохладный ветер в кронах сосен. Его шаги — сухой треск валежника. Лес живет по его законам и умирает по его воле. Способен менять облик от гигантского бурого медведя до сгорбленного старика с глазами цвета мха.

Нрав: Суровый, но справедливый. Не прощает бессмысленного убийства зверей, осквернения родников и порчи молодых деревьев. Виновных заставляет блуждать кругами до полного истощения.

Связь с Хранительницей: Древний союзник. Леший не подчиняется Яге, он существует параллельно с ней. Требует беспрекословного уважения и обязательного возврата долгов. Память Хозяина Леса длиннее человеческой жизни.

Подношение: Медная монета, брошенная на старый пень при входе в чащу. Краюха хлеба на лесной опушке.

Антон

Дверь хлопнула слишком громко. Плевать. Вниз через две ступени. Через три. Пролёт, ещё один. Убраться из этой квартиры, пока она не проснулась. Избавиться от запаха лаванды, который въелся под кожу. От её доверчивого, сонного выдоха, когда она обмякла на руках.

Я вылетел на улицу. Темно, сыро. Остановился за мусорными баками, упёрся ладонями в колени. Воздуха не хватало, горло драло.

Идиот. Какой же я идиот.

Я ведь всё просчитал. Третья жертва — самый близкий человек. Ритуалу нужна реальная боль, а не постановка. Я с самого начала решил, что это будет мать. Да, мы не близки, но ближе у меня никого нет. Мать. Не Яра.

А потом она пропала на три дня. Я звонил двадцать семь раз. Врал себе, что это контроль, что мне нужно знать, где книга. Врал. Она открыла дверь в этом дурацком халате, с мокрыми волосами, и я на секунду забыл, зачем припёрся. Посмотрел в её глаза — и всё, провал. А потом вспомнил. И от этого стало ещё тошнее.