Джинн из консервной банки
- -
- 100%
- +
Он подивился:
– Слушай, как тебе удается так быстро пьянеть и почти мгновенно трезветь?
– Тренироваться чаще надо, молокосос, – с улыбкой превосходства ответила она и шутливо щелкнула пасынка по носу.
– Ну, теперь уж точно пора, – снова глянув на часы, сказал Георгий и решительно направился в зал ожидания.
Ольга побежала за ним. Брезгливо морщась, она на ходу натолкала полный рот жвачек и, бегло глянув на себя в зеркальную дверь, удовлетворенно произнесла:
– Полный порядок. Вид, как только что с конвейера. Никто не придерется.
– Успокаиваешь себя? – усмехнулся Георгий.
– Нет, колдую, – загадочно ответила она.
Георгий приостановился и изучающе на нее посмотрел.
– А что ты там говорила о какой-то опасности? Кому она угрожает? – задумчиво спросил он.
Ольга пожала плечами.
– Так, чепуха. Просто сон плохой видела, – отмахнулась она.
Они подоспели вовремя. Встречающие уже шумно смешались с прибывшими.
– Я вижу его! Вижу! – громко закричала Ольга и энергично замахала руками. – Павли-ик! Па-авлик! Мы здесь!
– Прекрати, – сердито толкнул ее в бок Георгий. – Отец не любит этих штучек. Веди себя скромней. Ты привлекаешь к нам внимание.
– Вот еще! – отмахнулась Ольга. – Пусть видит как я радуюсь его возвращению.
– Так пипик скорее увидит сколько ты выпила, – скептично заметил Георгий и с широкой улыбкой решительно направился к высокому грузному мужчине лет шестидесяти, длинная пышная борода которого удачно компенсировала полное отсутствие волос на голове.
Георгий приветствовал его с легким поклоном:
– Здравствуй, отец.
– Здравствуй, Гоша, – сдержанно прозвучало в ответ.
Павел Александрович даже не взглянул на сына, он высматривал жену. Увидев ее, он улыбнулся и озабоченно спросил у Георгия:
– Как вы без меня жили? Как Ольга Петровна?
Понимая, что отца интересует только жена, Георгий опустил первый вопрос и сразу ответил на второй:
– Ольга Петровна молодцом.
Павел Александрович поморщился и принялся сварливо выговаривать сыну:
– Георгий, что за выражение? Что за «молодцом»? Абсолютно непочтительное отношение к моей благоверной. И вообще, – рассердился он, – сколько раз тебе говорить, следи за речью. Перед тобой такой прекрасный пример для подражания: Ольга. Утонченная, образованная женщина, а ты… Олух ты олух… – заключил Павел Александрович, безысходно махнул рукой и широким шагом направился к супруге.
Вот это отповедь. Георгий застыл на месте.
«Слышал бы ты, старый кретин, как выражается этот „пример для подражания“ в твое отсутствие, – с обидой подумал он. – Одни „болваны“, „идиоты“ и „уроды“ у нее на языке».
Но открывать отцу глаза было не только бесполезно, но и опасно. Георгий зло сплюнул, вздохнул и уныло поплелся за Павлом Александровичем.
А он был уже совсем другим человеком: нежным, внимательным, обаятельным, заботливым и терпимым. Строгости и сварливости как не бывало.
– Ангел мой, выглядишь прекрасно, – ласково ворковал он с любимой женой. – Только глазки почему-то у нас красные. Девочку мою обижали?
Ольга молчаливо потупилась.
– А-а, мы соскучились! – радостно догадался Павел Александрович. – Признавайся, ангелочек, скучала без муженька? Скучала?
Ольга отвернулась и, словно бы украдкой, смахнула набежавшую слезу.
– Так надолго меня бросить, – капризно пролепетала она. – Это жестоко, жестоко…
Павел Александрович пришел в восторг. Он сунул Георгию свой кейс, двумя руками обнял жену и расцеловал ее в обе щеки, приговаривая:
– Ангел мой, соскучился ужасно, соскучился, соскучился.
– Я тоже, я тоже, – отвечала она, чмокая пространство губами, распространяя аромат жвачки и источая нежность, как и подобает ангелу.
Вдруг Павел Александрович случайно поймал холодный взгляд сына и рассердился.
– Жорж, ты что столбом стоишь? – строго спросил он, нехотя отстраняясь от жены.
– А что я должен делать? – удивился тот.
– Бери билет и отправляйся за вещами.
Ольга вступилась за пасынка:
– Павлуша, только что объявляли, что вещи начнут выдавать через двадцать минут.
– Мой ты ангел, – мгновенно растаял Павлуша. – Все-то она знает.
Георгий, сообразив, что отец пребывает в хорошем настроении только по отношению к жене, с ужасом ждал момента, когда станет известно, что Ольга пьяна. Конечно же она снова выйдет сухой из воды: виноват будет только Георгий. Посыпятся раздраженные вопросы: «Почему позволил? Почему не уследил?»
Георгий поспешил предупредить возможный конфликт.
– Кто-то пустил слух, что с вашим самолетом произошла авария, – сообщил он отцу.
– Что ты говоришь? – удивился Павел Александрович, с сочувствием глядя на жену.
– Да-да, – подтвердил Георгий. – Ольга Петровна конечно же запаниковала. Разнервничалась. Ее просто трясло. А в аптечных киосках, как назло, ничего приличного из успокоительного не оказалось. Только настойка пустырника.
– Надо было брать ее, – заранее рассердился на бестолковость сына Павел Александрович.
– Я так и поступил, – успокоил его Георгий, – но что такое настойка пустырника? В ее-то состоянии. Как слону дробина. В общем, еле-еле, с большим трудом уговорил Ольгу Петровну заглотнуть полный флакончик.
Павел Александрович заботливо посмотрел на жену:
– И как?
Ольга одарила пасынка признательным взглядом и брезгливо передернула плечами.
– Брр! Гадость какая! – с гримаской отвращения призналась она. – До сих пор у меня изжога. Павел, твой сын настоящий экзекутор.
Павел Александрович в тайне (даже от себя) ревновал жену к сыну. Теперь он остался доволен, одобряюще похлопал Георгия по плечу и со сдержанной нежностью сказал:
– Молодец, сынок, вижу тебе можно доверить самое дорогое…
Ольга обиженно дернула мужа за руку, стягивая внимание на себя.
– Но, Павлуша, теперь, после такого лечения, вести автомобиль придется тебе. Сам понимаешь, эта гадость – пустырник – на чистом спирте.
– Конечно, ангел мой, – согласился Павел Александрович, целуя жене пальчики.
– Заодно полюбуешься, какое удовольствие путешествовать на этой консервной банке, – капризно надувая губки, сказала Ольга. – Кстати, банка лихо прыгает назад, перед тем как выкатиться вперед. Сегодня мы едва не столкнулись с новеньким «Порше». Какой-то болв…
Ольга запнулась, но тут же нашлась: проглотив ругательство, она продолжила:
– Какой-то болгарин припарковался к нам вплотную. Еле избежала аварии.
Георгий злорадно усмехнулся, когда мачеха едва не «блеснула» своими хвалеными безупречными манерами, но Павел Александрович ничего предосудительного не заметил, а лишь ревниво поинтересовался:
– Любовь моя, почему ты решила, что он болгарин? Ты что, с ним разговаривала?
– Нет конечно. Георгий сказал мне, что он болгарин, и я поверила.
Павел Александрович повернулся к сыну. В его глазах были вопрос и подозрение.
«Опять на меня стрелки перевела, сучка,» – уже едва ли не восхищаясь наглостью Ольги подумал Георгий, но ответил отцу без запинки:
– Это было видно по номерам «Порше».
Благодаря мачехе он чрезвычайно развил сообразительность.
Глава 3
На радость Ольге, «опель» словно взбесился: по дороге из аэропорта он прыгал будто кузнечик. Лишь невероятным усилием воли удавалось Павлу Александровичу удержаться от крепких выражений в присутствии его утонченной жены.
– Да, ты права, любовь моя, – констатировал он, въезжая в ворота своего дома и нервно вытирая со лба пот. – Завтра же поедем покупать тебе новый автомобиль. Этот «опель» свое отжил.
Оглянувшись на сына, Павел Александрович добавил:
– Во всяком случае он не для женщины.
– Слава богу! – обрадовалась Ольга, бросаясь на шею мужу. – Я уже знаю, что мне нужно!
Когда дело касалось трат, Павел Александрович становился сдержанным даже с женой.
– Разберемся, разберемся, – сухо пробормотал он, степенно выходя из машины и галантно протягивая Ольге руку.
Выпорхнув из «опеля», она снова повисла у мужа на шее.
– Павлуша! Неужели ты приехал! Как я рада! Как я рада! – закричала она, радуясь лишь предстоящей покупке.
Павел Александрович посмотрел на окна супружеской спальни и почувствовал себя счастливым.
– Загони автомобиль в гараж, – даже не глянув на сына, бросил он Георгию и, нежно подхватив Ольгу под руку, устремился к особняку.
– С завтрашнего дня «опель» твой, – озорно подмигнула пасынку Ольга.
Георгий удовлетворенно улыбнулся.
«Ну что за бестия», – уже дружелюбно подумал он, проводив Ольгу влюбленным взглядом.
Павел Александрович относился к тем людям, о которых в народе принято говорить «крутые» или «новые русские» – он был преуспевающим бизнесменом.
Ему было уже шестьдесят пять, но энергии и жизнелюбию этого человека мог позавидовать и тридцатилетний. Он любил делать деньги и с радостью отдавался этому занятию, но жил гораздо скромней, чем позволяли его доходы, чем очень раздражал свою молодую жену. Впрочем, раздражения своего она старалась не обнаруживать.
Павел Александрович имел роскошную квартиру в центре города, но жить там не захотел. В смутное время всеобщей неразберихи он купил на окраине города гектар земли. Его прельстил ландшафт этого места, – высокий холм, плавно спускающийся к вьющейся серпантином дороге. Дорога словно бы обнимала холм, опоясывала его асфальтовой лентой. Со стороны холм напоминал полную женскую шею, украшенную изящным ожерельем шоссе.
Павел Александрович не стал обносить свой участок традиционно-русским высоким забором, а ограничился низкой (на европейский лад) оградой, вдоль которой зеленели пушистые столбики кипарисов.
Добротный, без всяких новомодных изысков, трехэтажный особняк стоял на вершине холма. Площадка перед домом была окружена вечнозелеными самшитами. От этой широкой просторной площадки к калитке сбегала довольно крутая лестница, что было не удобно обитателям дома.
С дороги особняк был открыт любопытному глазу, лысоватая растительность его не затеняла. Лучи солнца даже в зимнее время радужно отражались в огромных зеркальных стеклах.
Лишь огромная поляна была хороша: там зеленела молодая весенняя травка, да местами (в тщательно распланированном беспорядке) пробивались нарциссы, тюльпаны, крокусы и другие первенцы просыпающейся от зимней спячки природы.
Зато за домом был настоящий сад-парк. Чего там только не было…
Павел Александрович – большой любитель ботаники – несмотря на свою чрезвычайную скупость, щедро платил садовнику. Голубые ели соседствовали там с пихтами и лиственницами. Китайский лимонник устремлялся вверх по юным сосенкам. Кавказский плющ удивительным образом прижился в сухом климате и заплел стволы яблонь, слив и вишен. Калина весной радовала глаз белыми соцветиями, а зимой красными гроздьями…
Впрочем, Ольга Петровна не была в восторге ни от дома, ни от сада, ни от их местонахождения. Сад был молодой и, вопреки стараниям садовника, не спешил разрастаться. В летнее время дом, со всех сторон открытый не только любопытному взору, но и безжалостно палящему солнцу, нагревался так сильно, что не спасали от жары даже многочисленные кондиционеры. Осенью и зимой досаждали ветра. А лестница к калитке была не только крута, но и длинна, что вынуждало Ольгу Петровну, поднимаясь по ней, всякий раз ругать покойницу-жену Павла Александровича, которая позволила мужу увлечься «эффектами» за счет «удобств».
Павел Александрович и сам уже (с каждым годом все больше и больше) ощущал промах в планировке.
– Ничего, Оленька, – успокаивал он жену. – Перенесем гараж к дому и проложим к нему дорогу. Будешь подъезжать к самому подъезду.
– Интересно, а как ты будешь выезжать или въезжать зимой, особенно в гололед? – язвила Ольга. – Будешь греть километры асфальта? Тогда давай уже лучше обзаведемся вертолетом.
Впрочем, это были одни лишь разговоры, которые длились уже три года.
Вот и сейчас, отсчитывая ступени, Ольга ругалась про себя весьма изобретательно, жалея только о том, что не может похвастаться этим талантом перед супругом. Она была страшно зла, все ее раздражало, особенно необходимость был ласковой и счастливой. А тут еще муж беззастенчиво повис на ней под видом нежности, а она и сама уже не так молода, чтобы переть на себе его старую тушу. А впереди еще предстояла пытка любовью…
«Эх, мало я выпила, – уже сожалела она. – Все противный Жорик. Ничего, доберу за обедом, подобью моего старичка на шампанское и незаметно плесну в свой бокал коньячку», – в конце концов успокоила она себя.
Ольга испытывала глубокое отвращение к мужу, скрывать которое становилось все трудней и трудней. Время от времени приходилось себя подогревать, иначе… – крах!
«Как тут не понять бедных актеров? – внутренне рассуждала она, с трудом представляя как ляжет с Павлом Александровичем на супружеское ложе. – Нет, я неплохая артистка. А с такой профессией нетрудно и спиться: не каждый же день само собой приходит вдохновение».
Больше всего ее мучил тяжелый запах, исходивший от тела мужа. Ольга ненавидела этот запах, она была чрезвычайно брезглива и с трудом перебарывала рвотный рефлекс. Иногда ей это не удавалось, и тогда она долго кашляла, скрывая свои позывы. Муж наивно полагал, что у нее хронический бронхит.
Вспомнив все это, Ольга окончательно решила: «Напьюсь, чего бы мне это ни стоило».
И муж, и пасынок считали, что она склонна к алкоголизму, но это было не так. В отсутствие мужа Ольга не притрагивалась к спиртному, так как в этом не было необходимости. Она пила чтобы забыться, пила до полного бесчувствия. Она была любима, но несчастна.
А Павел Александрович был счастлив и пребывал в иллюзии, что его нежные чувства к жене полны взаимности. Он любил Ольгу за умение держаться, за шик, впитанный с молоком матери, которая была французской актрисой, дочерью русской графини, эмигрировавшей после революции. Если сказать проще, он любил Ольгу за то, что она, так говорили в его кругу, дорого и престижно смотрелась.
Они познакомились пять лет назад в Париже. Павел Александрович тогда привез во Францию на лечение свою тяжело больную жену. Ольга только что похоронила мать и работала сиделкой как раз в той клинике на чью помощь так рассчитывала жена Павла Александровича.
Все годы эмиграции семья Ольги испытывала материальные затруднения. Родители ее так и не сумели прижиться во Франции, хотя на Родине своей никогда не были. Видимо сказалось воспитание. В семье говорили только по-русски, соблюдали все русские обычаи и даже кухня была традиционно русской. Содержала семью в основном мать Ольги на свой скудный заработок актрисы.
Отец получил университетское образование, но его неуживчивый характер не позволил сделать карьеру. Даже удержаться на одном месте больше года он не мог. Ольга подозревала, что таким образом отец просто увиливает от работы. И не ошибалась. Он был патологически ленив.
Мать боготворила Ольгу. Не имея средств на няньку, бедная женщина вынуждена была брать дочку с собой на гастроли. Девочка выросла в театре и с трех лет так потешно обезьянничала перед зеркалом, что все сходились во мнении, – это будущая знаменитость.
Однако Ольга не оправдала надежд. Она оказалась абсолютно бездарна и к тому же унаследовала вздорный ленивый характер отца.
Не надеясь на разум дочери, мать решила сама отыскать ей мужа. Безаппеляционно ограничивая запросы, она поставила всего два условия, которые, впрочем, легко сходились в одно: будущий муж должен быть богат и влиятелен – что, конечно же, одно и то же. Определившись, бедная женщина призвала на помощь всех друзей и поклонников своего таланта, и очень скоро нашелся претендент – пожилой депутат. Его среди своих покровителей отыскала Лили – прима труппы, подруга матери Ольги. Депутат был в меру некрасив и безмерно богат. Мать решила, что, похоже, теперь спокойно умрет, не опасаясь за будущее беспомощной дочери. Однако дочь от таких забот в восторг не пришла, заявив, что жених стар и уродлив.
– Деточка моя, – вздохнула мать, – ты еще должна убедить его, что он хочет на тебе жениться. Поверь, это нелегко, о нем мечтают многие невесты Парижа. Он миллионер.
– Миллионер? – изумилась Ольга, мгновенно меняя мнение.
– Да, – подтвердила мать. – И говорю тебе, беднягу преследуют толпы невест.
– Ах они сучки! – возмутилась юная Ольга. – Посягают на мое добро? Ну уж нет, не волнуйся, мамочка, при первом же знакомстве я сведу его с ума.
Именно так и получилось. Депутат едва не тронулся умом, ввязавшись в эту авантюру. Вдохновленный рассказами примы-Лили, он был непрочь посмотреть на милую, грациозную и скромную крошку, в жилах которой течет здоровая русская кровь. Депутат и сам был немного русским, а потому решил, что бедная, но превосходно воспитанная Ольга, так расхваленная его старой подругой, возможно ему подойдет.
– Так, говоришь, она красива? – уточнил он.
– Божественно! – восторженно прижимая руки к груди, воскликнула прима.
– И молода?
– Юная, еще совсем ребенок!
– И образованна?
– И талантлива к тому же, увидишь сам.
– С манерами?
– Как у принцессы крови.
– И при всем при этом скромна? – не веря своим ушам, изумился депутат.
– И скромна, и как серна пуглива, – с гордостью засвидетельствовала Лили.
– И зовут ее Ольга?
– Согласись, изысканно красивое имя.
– Да я почти влюблен! – воскликнул депутат и устремился в нищие кварталы, которые и по сию пору могут похвастаться только тем, что по ним хаживали пьяные Марат с Робеспьером.
«Вот среди какого густого навоза расцвела моя душистая роза», – умильно складывал рифмы депутат, вбегая в обшарпанный подъезд.
Подъезд был без консьержки, но с оторванной дверью и выбитыми стеклами.
Заблаговременно предупрежденная Ольга (скромно причесанная и в невзрачное серое платье одетая) с трепетом поджидала своего старого депутата в девятой квартире, но, увы, он до нее не дошел. И виной тому не подагра. Дело в том, что в этом же подъезде этажом ниже в шестой квартире жила пожилая проститутка, которую тоже звали Ольгой. Точнее, очарованная экзотическим русским именем юной прелестницы-соседки, проститутка сама так себя назвала – всем известно как тянутся шлюхи к прекрасному.
Так вот, накануне у проститутки был шумный конфликт с немолодым клиентом, не пожелавшим достойно платить за ее опыт. Клиент аргументировал отказ тем, что в его возрасте гораздо больше ценится свежесть. Со скандалом провожая «импотента и нахала», проститутка хлопнула дверью так, что пластмассовая шестерка (номер ее квартиры), слетев с гвоздика, превратилась в девятку. Эта девятка поломала жизнь нашей Ольги и спасла депутата. Она сбила его с толку, он перепутал этаж и вошел не в ту дверь.
Трудно передать состояние депутата, когда в ответ на его звонок на пороге выросла дебелая дама в стоптанных шлепанцах и красном вульгарном халате. Из халата буквально выпадала пышная грудь, напоминающая скорей коровье вымя, чем девичьи перси, о которых с упоением твердила Лили.
Депутат растерялся.
– Простите, – пролепетал он, – мне нужна Ольга.
– Разве не видишь, болван, что это я, – пропитым и прокуренным басом раздалось ему в ответ.
«Но она совсем не дитя», – подумал депутат и ноги у него подкосились.
Надо было срочно что-то предпринимать, но, перед тем как что-то предпринять, депутат (попривычке) должен был хорошенько со всеми посоветоваться и немного подумать. Однако времени на раздумья ему не оставили: события развивались архистремительно.
– Ты почему так рано приперся, козел? – ставя громадные кулачища на монументальные бока, грозно поинтересовалась дама.
«Да она совсем и не стройна, зато безвкусна», – потерянно отметил депутат, с ужасом глядя на красный халат и стоптанные тапочки проститутки.
– Я вовремя, я не рано, – испуганно пятясь, промямлил он, собираясь извиниться и быстро уйти, но дама схватила беднягу за грудки и решительно втащила в квартиру.
Поскольку силы были очевидно неравны, оказать сопротивление депутат (попривычке) не решился и отдался на волю Бога. Тем временем дама повела себя возмутительно: она пышным своим бедром прижала депутата к стене и прошипела:
– Не вздумай выкинуть фортель, сморчок.
«О чем идет речь?» – мысленно ужаснулся депутат, теряясь в догадках и дерзко ругая приму-Лили.
Одновременно с этим он поглядывал на дверь. С тоской, разумеется.
– Так что? Не выкинешь? – яростно спросила дама.
Депутат покрылся испариной и (попривычке) решил быть покорным.
– Не выкину, – заверил он.
Дама отпрянула, но предупредила:
– Знай, если я согласилась, это еще не значит ничего. В полиции нравов я со всеми дружна, и все, как один, взяточники. Будешь много с меня требовать, будешь как липку меня обдирать, я сама с тобой разберусь, как с прежним своим «пастухом».
И дама показала кулак, огромный красный кулак, после чего страдальчески закатила глаза, старательно перекрестилась и смиренно обратилась к Христу и его святой семье:
– Дай ему, мой добрый Иисус, хорошей шлюхи и в Царстве Небесном. Надеюсь, и Дева Мария позаботится о нем, грешном, да не останется в стороне и ее муж – святой Иосиф, ведь «пастух» мой, хоть был и дурак, но все же не худший из покойников.
– Так ваш пастух умер? – прозрел депутат.
– Да! И не сам! – с гордостью заверила дама и, зверея, пояснила: – А все потому, что обирал меня злодей!
Депутат задрожал и взмолился:
– Мадемуазель, не понимаю о чем идет разговор, я вовсе не хотел вас обирать! Напротив, имел даже в планах жениться!
Несмотря на то, что в голосе его было очень мало уверенности, проститутка опешила. Она вытаращила глаза и долго-долго смотрела на плешь депутата, после чего с презрением осведомилась:
– Не объелся ли ты белены, старый козел? Ишь о чем размечтался! Что бы я, первая в квартале шлюха, вышла замуж за тебя? Нет уж, дудки! Лучше я кому-нибудь бесплатно дам!
И снова принимая смиренный вид, она добавила:
– Надеюсь, за это Господь меня не покарает.
«Что-то там Лили говорила про скромность, образованность и манеры», – сползая по стенке, сомнамбулически припоминал депутат.
Однако дама упасть ему не дала. Она схватила беднягу за шкирку и закричала:
– Придурок, не вздумай валять дурака. Если я в кого вцеплюсь, то это намертво. И если этот выскочка Шаброн думает, что из своего вонючего Шоле он перетащит в Париж всех сутенеров и навяжет их местным шлюхам, то заблуждается сосунок, так ему и передай. Не такой он большой чин, чтобы командовать мною. Подожди, и на него управа найдется. В той же полиции нравов есть желающие за меня заступиться, и чины у них покрупнее. И все были молоды и под всеми я побывала, – мечтательно вздохнула проститутка и тут же грозно рявкнула: – Недоносок, ты понял?
– Понял, – ничего не понимая, промямлил депутат.
– Тогда больше десяти процентов от меня не жди, – заявила она и противно заржала.
«Да у нее же не все зубы», – ужаснулся депутат и тут его осенило, что эта Ольга и сама не та и его за кого-то не того принимает. Он хаотично попытался внести ясность, чем привел проститутку в бешенство. Не известно чем дело кончилось бы, не раздайся стук в ее дверь. Когда на пороге вырос наглый тип в полосатом костюме и красных носках, все выяснилось и его отпустили, но депутат не пошел к настоящей Ольге.
Нет, он не сильно расстроился тем, что его, депутата, приняли за сутенера – журналисты уже давно поставили тождество между этими общественными профессия. Нет, он не обиделся, но, претерпев унижение и страх, депутат сник, утратил энтузиазм и передумал жениться.
Мать и Ольга всплакнули, да и успокоилась. Потом были и другие женихи, да все не то. В конце концов девушка вышла замуж за художника и, поставив крест на карьере актрисы, всеми помыслами устремилась в живопись. Многочисленные поклонники без труда убедили Ольгу в том, что она талант. Этого мнения она и придерживалась до сих пор, а потому усердно пачкала масляными красками один холст за другим.
Поскольку слава не спешила посещать ни Ольгу, ни ее мужа, они пребывали в нищете. Наконец Ольга не выдержала «затяжного творческого кризиса», бросила художника и вышла замуж за дантиста.
Он был обеспечен, безумно ее любил, но его французский меркантилизм не ужился с русским расточительством Ольги. После нескольких ухарски безрассудных трат супруги, чувства дантиста резко охладели. Ольга не стала дожидаться бракоразводного процесса, и, прихватив из дома то, что посчитала наиболее ценным, сбежала с любовником ирландцем.
Вскоре дантист то ли с горя, то ли от воспаления легких, умер, завещав все до последнего гроша сыну от первого брака.
Поскитавшись по Европе, блудная дочь вернулась в лоно семьи. Без мужа, без средств к существованию и даже без какой-либо специальности и уж точно без каких либо талантов, она, как и ее отец, полностью положилась на трудолюбие матери.