Жених со знаком качества, или Летняя форма надежды
- -
- 100%
- +
Лидия тряхнула челкой и заявила:
– А я не верю!
– Ах, не веришь! Не веришь! – воскликнул я и, горячась, достал из кармана пустой флакон. – Вот! Вот, – потрясая флаконом, вопил я, – не веришь? Не веришь, а здесь был яд, а теперь, видишь, видишь, пусто…
Это смешно. К столько слабому и неубедительному аргументу я прибег от отчаяния, однако подействовал на Лидию именно он. В глазах ее появился испуг.
– Так это правда? Правда? – залепетала она и залилась слезами. – О, боже! Боже!!! Как вы жестоки! За что? За что вы меня отравили?
– Случайно. Мне очень жаль, – оправдывался я, но в конце концов разозлился и закричал: – Никто тебя, девочка, не просил хватать мой бокал! Сплошные у меня от тебя неприятности! Думаешь, счастье большое тебя тут катать?
– Но мы же никуда не едем, – всхлипывая напомнила она.
– Потому что ты угрожаешь, тратишь зря драгоценное время.
В глазах ее появилась надежда:
– Куда вы меня везли?
Я смутился и, пряча черные мысли, солгал:
– Вез вас спасать. В моем доме есть противоядие…
Лидия ахнула и закричала:
– Так почему мы стоим?! Скорей везите меня туда! Скорей! Скорей! Умоляю!
* * *Несмотря на то, что я действительно жил совсем близко, Лидия все же успела мне запарить мозги. В подъезд я влетел, как угорелый, волоча ее за собой, – совсем забыл, что надо было для конспирации сначала подняться в квартиру самому, а потом незаметно впустить Лидию. Зачем соседям знать кто у меня в гостях.
Просто чудо, что мы никого не встретили.
Едва мы вошли в квартиру, как Лидия завыла о своей загубленной жизни.
– О, как я несчастна! Как мне не везет! – причитала она.
Я ее попросил:
– Пожалуйста, кричи потише. Соседи могут услышать тебя.
– И что за диво? – изумилась она.
– В моей квартире почти не бывает женщин, а те, которые бывают, не кричат. Соседи подумают черт-те что.
Лидия отмахнулась:
– Да ну, все правильно они подумают.
Я метнулся к холодильнику (там у меня хранятся лекарства), извлек с полки пузырек корвалолу и все содержимое вылил в бокал, добавил туда настойки пустырника, валериановых капель, подумав, плеснул полбутылки касторки. Для убедительности. И кое-чего еще, может просто воды, может соку или растительного масла.
Когда поднес Лидии эту жуткую смесь, она отшатнулась:
– Что это?
– Противоядие. Пейте быстрей.
Она понюхала и, глядя с подозрением, спросила:
– А почему оно пахнет корвалолом?
– По качану! – рассердился я. – Откуда мне знать, что тут фармацевты нахимичили? Пейте скорей, дорога каждая секунда!
Лидия испуганно тряхнула челкой, зажмурилась, брезгливо зажала нос и залпом опорожнила трехсотграммовый бокал. Я был восхищен: сам бы под расстрелом эту гадость не выпил бы.
А Лидия выпила и прилегла на диван помирать.
– Ох, – стонала она, выворачивая наизнанку мне душу, – что-то плохо, совсем плохо, видит бог, все хуже и хуже.
– Девочка моя, потерпи, скоро противоядие начнет действовать, – уговаривал я ее, нервно поглядывая на часы и отмечая, что теперь-то бедняжка скоро умрет: двести граммов касторки, плюс болтушка из карвалола, валидола и пустырника и т. д. и т. п. – это что-то! Я бы точно не выжил…
Однако, умирала Лидия как-то настораживающе долго. Я отнес ее в спальню и рискнул позвонить матери.
– Мама, я насчет яда. Ты не в курсе, он быстродействующий?
Мать поняла меня с полуслова.
– Как раз нет, – охотно пояснила она, – в том-то и дело, что первое время не действует совсем. Как бы не действует, а сам тайно ведет свою разрушительную работу.
Я в панике бросил трубку и помчался в спальню смотреть на Лидию. Она лежала на моей кровати, свернувшись калачиком и держась за живот.
«Бедная девушка, – горестно подумал я, – такая свежая, такая красивая, а внутри нее уже идет разрушительная работа. Катастрофа!»
Лидия заметила меня и сказала:
– Мне кажется, я умру.
Я рассердился:
– Глупости. Ты будешь жить, ты молода и красива.
– Нет-нет, – покачала головой она. – Противоядие не работает. После него мне стало еще хуже.
Вдруг она приподнялась и спросила:
– Вы правда считаете меня красивой?
Я хотел ей ответить, но запищал телефон. Звонили из агентства.
– Билеты заказывали? – спросил механический (то ли женский, то ли мужской) голос.
– Да, да, – заверил я.
– Один билет на автобус?
– Да, один билет на автобус.
– Все. Ждите. Завтра вам принесут.
И голос исчез, вместо него раздались гудки.
Лидия, а она, приподнявшись на локтях, напряженно вслушивалась в разговор, сразу откинулась на подушку и спросила:
– Зачем вам автобус? Вы же хотели умереть?
– Это я позже захотел, после того, как заказал билеты, понимаете, – начал оправдываться я, но она меня оборвала:
– Да ладно, какая теперь разница. Я умираю. Вместо вас.
Схватившись за голову, я нервно забегал по комнате, приговаривая:
– Как глупо, как глупо все получилось…
Лидия попросила:
– Не надо, не корите себя. Это судьба. Кому суждено утонуть, тот не сгорит. Значит пришла моя пора, а не ваша. Лучше присядьте на кровать, ко мне поближе.
Я присел и погладил ее по волосам. Она остановила мою руку и спросила:
– Как вас зовут? Мы до сих пор не познакомились.
– Почему же, я знаю как вас зовут, а меня зовут Роберт.
– Вас зовут Роберт? – удивилась она.
– Да, меня мама так назвала.
– В честь Роберта Рождественского?
Я пожал плечами:
– Не знаю. Никогда ее об этом не спрашивал.
– Почему?
– Мама не терпит, когда ее перебивают.
Лидия вздохнула:
– Да, все женщины любят поговорить, но это не всегда плохо.
– Согласен, – кивнул я.
– А зачем вам автобус? – спросила она.
– Хотел уехать в деревню.
– В деревню? Зачем?
– Работать, – ответил я, собираясь этим и ограничиться, но вдруг меня понесло.
Все, накопленное в душе годами, выплеснулось вдруг на эту бедную, умирающую девушку. Уже позже я понял, что так откровенно можно разговаривать только с человеком, не собирающимся задерживаться на этом свете. Я рассказал ей про все: и про свое одиночество, и про то, как оглушающе тихо и убийственно тоскливо в моей квартире, где годами не бывает людей. Пожаловался на друзей: они слишком редко ко мне заглядывают. Пожаловался на ту рыжую девчонку, которая испортила мне жизнь: видеть ее в своих снах, а потом бесконечно искать в других женщинах – еще то испытание. Пожаловался на работу: теоретики и философы обречены на затворничество. Они дичают, месяцами не видят людей, если, конечно, крепко работают. Поеду в деревню, там буду не один: там будут петь мне птицы… И там не будет Светланы, исчезнет соблазн ей позвонить…
Короче, когда мой крик души коснулся заветного: желания иметь сына, Лидия притянула меня к себе и прошептала:
– Вы романтик.
– Видимо, да.
– Как жалко, что я не мужчина.
Я опешил:
– Почему?
– У меня был бы шанс что-то оставить после себя, например маленького человечка.
– По той же самой причине всегда завидовал женщинам, – признался я. – Женщина независима, она сама может родить себе ребенка, ей плевать на мужчину. Мужчина этого не может. У него очень мало прав, здесь он целиком зависим от женщины.
– Многие не жалеют об этом, – заметила Лидия.
– Но я страдаю. Я хочу ребенка, но не уверен, хочу ли жену. Моей женой должна быть только та девчонка с коленками, другой я не вынесу. А ее нет. Поэтому хочу жить холостяком и растить ребенка. Любая женщина может себе это позволить…
– Роберт, ты чудный, чудный человек, – восхищенно прошептала Лидия, медленно расстегивая пуговицы на моей рубашке.
«Что она делает? – столбенея, подумал я. – И как мне себя вести? У нас почти двадцать лет разница…»
И тут меня словно током пронзило: «Черт, девушка умирает! Это же у нее в последний раз, так о чем же я, болван, думаю?»
Руки мои засновали по ее тонкому гибкому телу, отшвыривая в сторону то жилетик, то блузку, то маечку, то…
В ладонь упала ее тяжела грудь – горячая волна окатила мое тело. А руки засновали еще быстрей: как много на женщинах одежды… И все на каких-то крючках, кнопочках…
Это было сумасшествие, по-звериному страстное и головокружительное, сладкое, казалось, самое сладкое в моей жизни…
Впервые я занимался любовью с совсем незнакомой женщиной. И впервые мне было так хорошо. А может и не впервые, и то и другое: чего не бывает в юности? Разве все упомнишь?
Но дело не в том. Испытывая острое наслаждение и вслед за ним ощущение бесконечного счастья, я тут же почувствовал невыносимую душевную боль: она умрет!
Скоро! Совсем скоро!
Я могу жить, жениться, потрясать мир своими открытиями, рожать и воспитывать детей…
Черт возьми, я могу родить сына!
Кроме блажи мне ничто не мешает, а она умрет! Умрет из-за меня, из-за моей слабости, глупости…
О, как я себя ругал.
Еще одна беда на меня свалилась.
Сколько их предстоит пережить за этот день?
Глава 6
Я долго лежал, цепенея, пока она не убрала с моего плеча свою голову. Убрала, откинулась на подушку и простонала:
– А теперь и умереть не страшно.
Это было последней каплей. Я чмокнул ее в щеку, шепнул «скоро вернусь» и вылетел из спальни. Одной рукой накидывая на ходу махровый банный халат, другой схватил трубку радиотелефона, торопливо набрал номер матери и спросил:
– Как долго ведет свою разрушительную работу этот твой яд?
Мать, не задумываясь, выпалила:
– Пока ядоноситель не заразит всех мышей или тараканов.
Я оторопел:
– При чем здесь мыши и тараканы?
– Ну как же, – поразилась мать, – они же мне надоели, сволочи. Лезут со всех щелей и особенно от соседей.
– Мама, я говорю про яд!
– И я про то же. Потравить бы их всех разом: и тараканов, и мышей, и соседей, чтобы не мешали мне жить. Но (какая беда!) ограничусь мышами. И тараканами. Соседей придется исключить. Из гуманизма к человечеству. А жаль.
Кто знает мою мамулю, тот понимает как далека она от проблем гуманизма. Видимо, понимая, что в голове моей назрел протест, мать пояснила:
– Понимаешь, Роби, это последнее изобретение науки. Яд со страшной силой влияет на генную структуру всех белковых образований.
– И как он влияет? – спросил я, заподозрив неладное.
– Лишает их этой, как ее… – Она растерялась: – Надо же, забыла…
– Репродукции? – покрываясь гусиной кожей, подсказал я.
– Точно, репродукции! – возликовала мать. – Представляешь, тот, который отравлен, не сразу умирает, а как можно больше заражает своих соплеменников, но те не умирают, а становятся стерильны. Фантастика! – непонятной радостью обрадовалась она. – Просто чудо: толпа мышей и тараканов вмиг разучилась плодиться.
Коротают свой век бездетными, а живут они недолго, я уже узнала. Мыши – три года, тараканы и того меньше. Так что скоро лишу способности размножаться всю живность в нашем районе!
«Но почему же ты начала именно с меня, своего сына?» – мысленно возопил я, нажимая на кнопку отбоя и бросая трубку на диван.
Непередаваемая боль разрывала грудь: мечтам о сыне конец! Не будет у меня ребенка! Я стерилен! Уже стерилен!
Катастрофа! Опять катастрофа! Сколько еще раз сегодня придется мне повторить это слово?
Я устремился в спальню. Нежности к Лидии как не бывало: душа – выжженная пустыня…
В ярости распахнул дверь и остановился. Замер. Окаменел.
Она лежала в неудобной позе: левая нога неестественно вывернута, рука заломлена за спину. Умерла!
Но перед этим успела… Да, сына не будет у меня.
Я метнулся к кровати, в нерешительности остановился и позвал (почему-то шепотом):
– Ли-да.
Она молчала. И не дышала. Я схватил ее руку: пульса не было. Склонился к груди – сердце не стучало. Умерла! Тогда я (счастливый) еще не знал, что это только цветочки – ягодки были впереди.
«Та-ак, – прошептал я, – в моей квартире труп, а былой решимости как не бывало. Что же делать? Что мне делать теперь?»
И в этот неподходящий момент раздался звонок в дверь. Я заметался: открывать или не открывать? Решил не открывать, но звонили настойчиво. Я решил одеться, вернулся в спальню, но обнаружил, что рубашка и брюки валяются на кровати, частично на них лежит покойница. Что-то помешало мне к ней подойти и выдернуть свою одежду. К тому же рубашка и брюки безнадежно помяты.
Я плотно прикрыл дверь спальни и отправился в прихожую прямо в банном халате.
– Кто там? – сердито спросил, напряженно всматриваясь в глазок.
– Это я, твоя сестра.
На пороге действительно стояла Кристина. Она, как всегда, была дорого и безупречно одета – этакая благоухающая фарфоровая статуэтка, безжизненно аккуратная. Все в ней комильфо, все согласно приличиям. На костюме ни пятнышка, ни складочки. Туфли блестят. Прическа: волосок к волоску. И лицо – посмертная маска Тутанхамона, гладкая и любезная. Уверен, час назад Кристя приняла душ, обновила косметику и поменяла прокладку – так готовятся к встрече с Господом.
Я открыл дверь и отступил, нехотя пропуская сестру в прихожую, она же входить не спешила. Прижимая полусогнутой рукой к груди сумочку (долларов пятьсот, не меньше), она с легким оттенком брезгливости рассматривала мои волосатые ноги, беспомощно торчащие из-под халата.
Голову на отсечение дать готов: ей сразу захотелось их побрить какой-нибудь разрекламированной дрянью – дорогой и неэффективной.
– Я невовремя? – наконец спросила она.
«Ты всегда невовремя», – зло подумал я и нежно ответил:
– Ну что ты, малышка, очень рад тебя видеть.
Лишь после этого Кристина вошла, рыская взглядом по углам в поисках достойного места для своей бесценной сумочки.
– Давай в свой сейф положу, – предложил я, с ужасом отмечая, что Кристина надолго. В противном случае сумочка осталась бы торчать у нее подмышкой.
– Да-да, положи, – согласилась она, протягивая мне и сумочку и щеку для поцелуя.
Как только я ее чмокнул, гладкое фарфоровое лицо начало складываться в отвратительную плаксивую гримасу.
– Ах, Роби! – простонала Кристина, отталкивая меня и решительно проходя в гостиную.
Я уныло поплелся за ней, готовясь бездарно отдать младшей сестрице дюжий кусок своего драгоценного времени. Еще не известно сколько его вообще у меня осталось.
Словно подслушав мои мысли, Кристина истерично взвизгнула:
– Ах, Роби! Я жить не хочу!
Жалея, что поздно узнал об этом, я холодно поинтересовался:
– Надеюсь, у тебя есть веские причины?
Она заломила руки:
– Роби! Я ушла от него! От этого деспота, жмота, кобеля и тирана! Я наконец от него ушла!
Предчувствуя для себя новые травмы и не скрывая ужаса, я осведомился:
– Неужели ко мне?
Она мгновенно прекратила истерику и, грозно сверкая взглядом, рявкнула:
– А куда мне еще уходить?
– При всех твоих квартирах, домах и виллах, очень странный вопрос, согласись.
Но Кристина была не согласна. Ее глаза метнули парочку молний, а рот выплюнул:
– Ты что, не понимаешь: Макс бросил меня!
Это называется «я ушла от него!».
Катастрофа!
Я где стоял, там и сел: слава богу подо мной оказалось кресло. Кристина пристроилась на диване напротив и начала реветь. Я смотрел с жалостью и отвращением.
Мужчина на женский рев только так и может смотреть. Видеть как исчезает лицо, как брови, глаза, щеки и губы смешиваются в одну грязную бесполую массу – невыносимо. В конце концов я не выдержал и, отворачиваясь, спросил:
– И что теперь будет? Как ты теперь собираешься жить?
Всхлипывая, она пожала плечами, но ответила вполне рассудительно:
– Слава богу, в нашей семье есть мужчина, вот ты и думай. Теперь только ты несешь за нас с мамой ответственность. Макс умыл руки.
Язык мой прилип к небу, но не успел я оправиться от одного удара, как последовал новый.
– Роби, я напилась снотворного и хочу спать, проводи меня в спальню, – заявила Кристина, поднимаясь с дивана и сбрасывая на ходу туфли.
Боюсь, мое «нет!!!!!!!» прозвучало слишком неистово – Кристина дернулась, словно ее шибануло током, тысяча вольт, не меньше.
– П-почему «нет»? – заикаясь, спросила она.
– П-потому что у меня там беспорядок, – заверил я, не солгав.
Разве это порядок, когда превращается в труп молодая красивая женщина?
– Но я хочу спать, – сказала Кристина, вновь собирая в морщины то, что осталось у нее от лица: разводы косметики.
Я поспешил ее успокоить:
– Спать в кабинете тебя положу. Это самая спокойная комната. Там диван широченный и воздух чистый: окна выходит в сосновый парк.
– Положи хоть куда-нибудь, – проныла Кристина, дефилируя в мой кабинет совершенно дурацкой походкой манекенщицы.
Зачем ей, спрашивается, это нужно? Тем более сейчас. Но с другой стороны, куда денешь старые привычки. Вилять задом – комильфо нашего времени. Раньше приличные женщины не ходили походкой проститутки, а гордо выступали, как королевы.
В кабинете Кристина первым делом потребовала:
– Роби, положи, наконец, в сейф мою сумочку, как обещал. Не держи ее в руках, это единственное, что у меня осталось.
Беспрекословно выполнив просьбу сестры, я начал укладывать ее на диван, но мне помешал телефонный звонок.
– Постели постель сама, – крикнул я и бросился к одному аппарату, в гостиную к другому, но везде слышал только гудки. Я заметался по всей квартире.
– Это мобильный! – крикнула Кристина из кабинета.
Я с ужасом вспомнил, что сунул его в карман брюк, которые лежат под покойной. «К черту! Пусть звонят!», – зло подумал я. Однако, кто-то был слишком настойчив, да и Кристина занервничала:
– Что, не можешь трубку найти? А вдруг это Макс? Сейчас тебе помогу!
По звуку шагов я догадался, что она шлепает в гостиную. Как ужаленный сорвался с места и влетел в спальню. Старательно отворачиваясь от покойной, нащупал брюки, достал телефон и стремительно направился в гостиную. Панически боялся, что Кристина увидит труп и ругал себя последними словами, что до сих пор не врезал в дверь спальни замок.
Как я ни спешил, но столкнулся-таки с Кристиной на пороге – ох и резвая у меня сестра. Для ее тридцати пяти даже слишком резвая. Правда, только тогда, когда дело касается ее Максика: лысого и пузатого шпендика. Кому только понадобился такой?
– Что ты медлишь? – истерично взвизгнула Кристина, кивая на сотовый.
– Сейчас, сейчас, – успокоил я сестру, выпихивая ее в гостиную и поспешно прижимая трубку к уху.
И снова услышал голос с отвратительной блатнецой:
– Ну че, козел? Попал? Или ты ще не понял?
– Кто вы? – закричал я, но в трубке уже раздавались гудки.
Кристина, затаив дыхание, стояла рядом. Покосившись на дверь спальни, я сказал:
– Это не Макс.
– А кто? – обиженно прошептала она.
– Не знаю. Ошиблись номером.
Мне было мучительно-больно видеть, как угас взгляд сестры. Так больно, что грязный блин ее лица не раздражал даже. Кристина растерянно застыла, скосолапив ноги, жалкая, похожая на воробышка. Она успела снять пиджак, юбку и блузку и стояла в одной комбинации. Сквозь тонкую ткань просвечивались сползшие чулки, врезавшиеся в тело трусики и лифчик с упавшей бретелькой. Все не комильфо. Передо мной была не чванливая светская дама, а моя сестрица, прелестная детка из далекой юности. Детка, слегка постаревшая. Мне было шестнадцать, а ей шесть. Я хватал ее на руки и подбрасывал в небо, а она от восторга и страха визжала…
Как давно я не видел ее, свою детку. Пахнуло родным, давно забытым.
– Кристя, – нежно попросил я, – иди на диван, поспи, малышка, а потом что-нибудь придумаем.
Лучше бы я ее не жалел.
– Ро-оби! – заскулила она, делая шаг ко мне и тычась мокрой щекой в халат. – Ро-оби! Как больно-оо! Я ему отдала лучшие свои годы! Он броси-ил меня-яя! Мама еще не знае-еет! Я бою-юсь! Я так бою-юсь ей говорить!
Кристя была такая хрупенькая, маленькая, заморенная диетами… Мне стало стыдно, что я большой, но ничем не могу ей помочь.
– Маме мы не скажем, – успокоил я сестру. – Пока не скажем, а там, может, вы помиритесь.
Она потрясла головой:
– Не получится. У Макса баба, она беременная, а я так и не смогла родить ему сына.
«Никто не смог, наш род теперь совсем угаснет», – подумал я, вспоминая генную диверсию, устроенную мне родной матушкой.
Раздавшийся внезапно звонок напугал нас: мы взвились, словно поддетые рогами черта.
– Кто это? Кто? – забормотала Кристина и тут же нашла ответ: – Это Макс! Беги! Скорей! Открой! Господи, в каком я виде!
Я устремился в прихожую, думая, что мой вид не лучше. Успокаивало только одно: Максу вряд ли есть до этого дело.
Заглянув в глазок, обмер: это была Заславская Мария.
Глава 7
Я вернулся к Кристине и виновато сообщил:
– Это не Макс, это Мария, жена Виктора.
– Мария? О, боже! – заметалась она. – Спрячь меня! Роби, спрячь! Заславская ни в коем случае не должна знать о моем горе!
– Никто не должен, – испугался я, хватая сестру за руку и поспешно уводя ее в кабинет.
– Что мне делать? Что делать? – лихорадочно тараторила Кристина.
– Ничего, ложись на диван и спи, как собиралась. Заславская ненадолго, – заверил я, открывая шкаф и пытаясь найти приличный костюм. Не встречать же Марию в халате.
Однако, все приличные костюмы были в спальне, куда идти совсем не хотелось. Я слишком долго копался. Мария перестала звонить и начала колотить в дверь, сопровождая грохот громкими криками:
– Роберт! Открой! Я знаю, ты дома!
У Кристины нервы не выдержали.
– Роби, не копошись, иди ей открой, – зашипела она. – Ничего страшного, что ты в халате. Извинишься и переоденешься, она подождет.
Я счел совет сестры разумным и пошел открывать.
Увидев меня в халате, Мария смутилась:
– Роберт, я вытащила тебя из ванны? Извини. Я подумала… Боже, как глупо! Я барабанила, как… Но я так за тебя испугалась! Извини, извини.
– Ничего страшного, проходи в гостиную.
Она прошла, села на диван, на котором сидела Кристина, и каким-то странным глухим голосом сказала:
– Роберт, прости, но я все знаю.
– Знаешь?!!!
– Знаю, – трагично тряхнула головой Мария. – Это ужасно.
Я ухнул на дно ада.
– Все мое существо в шоке, – зловеще прошептала она.
Я затравленно глянул в сторону спальни, упал в кресло и, облизав пересохшие губы, выпалил:
– Откуда ты знаешь?
– Мне сказала сама Светлана.
Я вздохнул с облегчением:
– Ах, вот ты о чем.
– А ты что подумал? – удивилась Мария.
– Какая разница, – ответил я, поднимаясь из кресла. – Позволишь мне переодеться? Ты такая нарядная. Как-то не удобно сидеть перед тобой в этом дурацком халате.
Я с отвращением посмотрел на свои волосатые ноги. Она отмахнулась:
– Ерунда, Роберт, халат тебе очень к лицу, сиди.
Так не считая, я хотел возразить и уйти, но вдруг увидел разбросанные по ковру туфли Кристины и передумал. Совершенно очевидно, пока я буду переодеваться, Мария заметит туфли и парализует меня вопросами. Зная ее хватку, я поежился и предложил:
– Пойдем в столовую, покурим.
Она оторопела:
– Ты же не куришь.
– Уже начал.
– Ах, да, – согласилась она, – в твоем положение это простительно. Но тогда уж лучше пойдем в кухню: там вытяжка.
Мы отправились в кухню. Мария присела, достала из сумочки мундштук и спросила:
– Ну? Где твои сигареты?
Я растерялся:
– Их нет.
– Как – нет? А что же ты куришь?
– Все покурил.
Она сочувственно кивнула:
– Еще бы, в твоем положении. Но у меня тоже кончились. Видимо тебе придется сходить в магазин.
Такая перспектива не радовала. Оставлять Марию в квартире с трупом и Кристиной? Нет! Только не это!
Я вдруг вспомнил, что сигареты могут быть у сестры, и обрадовался:
– Погоди, похоже кое-что осталось в кабинете.
– Могу сходить, – предложила Мария.
– Нет-нет, – испугался я и опрометью кинулся вон из кухни.
В гостиной я подобрал туфли, спрятал их между диванными подушками и только тогда отправился в кабинет. Просунув голову в дверную щель, я обнаружил, что Кристина не спит: лежит и смотрит в потолок безжизненным взглядом.
– Кристя, – прошептал я, – у тебя есть сигареты?
Она прошелестела:
– В сумочке, а тебе зачем? Неужели ты куришь?
– Нет, для Марии.
Пришлось лезть в сейф…
– Пожалуйста, побыстрей, – протягивая Кристине сумочку, попросил я.
– Ты что так нервничаешь? – удивилась она.
Я разозлился:
– А то не знаешь? Вдруг Заславская увяжется за мной? Вдруг увидит тебя?
На самом деле я больше переживал, что она из женского любопытства забредет в спальню. Вообще-то это абсурд: Мария прекрасно воспитана. Но по закону подлости и не такие чудеса приключаются.