Вырастить себя заново. Как обрести опору и вернуться к себе

«Знание приходит с рождением; или приобретается через обучение; или обретается в беде: главное — обрести его». — Конфуций

Времена, когда ели то, что было

Бедность тела — бедность на время; бедность духа — бедность на три поколения.

Моё поколение —

является третьим поколением китайских эмигрантов.

Мои родители пережили годы войны.

Бегство, нехватка продовольствия, голод,

иногда им приходилось утолять голод бататом и корой деревьев.

В их детстве не было игрушек,

когда мама вспоминает те времена,

что отец в детстве рос рядом с кладбищем.

Там не было границ, даже человеческие черепа

становились футбольными мячами под ногами детей.

Они росли после Второй мировой войны,

шаг за шагом взрослея в условиях опасностей и бедности.

Эти трудности не только закалили их тела,

но и глубоко запечатлелись в их душах —

чувство неуверенности в завтрашнем дне, жадное стремление к ресурсам,

и нежелание строить грандиозные планы на будущее.

Это было время нестабильности, дефицита товаров,

когда даже за еду и одежду приходилось бороться изо всех сил.

У них не было выбора: родители получили лишь начальное образование

и почти не умели читать и писать. Отец зарабатывал на жизнь своими руками,

он был самым простым тружеником.

В то время даже самого слова «мечта» не существовало.

Было только выживание.

Таким образом, лишения стали не только реальностью жизни,

но и превратилась в их способ восприятия мира.

С детства я часто слышала, как мама говорила:

«Экономь». «Ешь то, что есть».

«Папа очень тяжело работает».

«Доходы в семье очень низкие».

«Хотя у папы небольшой доход,

но мы ни разу ни у кого не одалживали ни копейки».

«Берегись плохих людей».

«Безопасность — это самое главное».

«Главное — чтобы все были в порядке».

Эти слова когда-то помогли мне безопасно вырасти.

И незаметно

свели «жизнь» к тому, что я не смела просить большего,

не смея совершать ошибки, стремясь лишь к спокойной жизни,

долгое время находясь в режиме выживания.

Это стало невидимым законом в нашей семье,

передаётся из поколения в поколение,

незаметно, но глубоко укоренившись.

Я выросла в духе таких убеждений —

в чувстве неполноценности, менталитете дефицита,

а также чрезмерная осторожность в жизни.

На первый взгляд, моя жизнь уже не бедна,

но в моём внутреннем мире я по-прежнему живу в

страхах «потерять», «не хватить» и «ошибиться»

; когда эти чувства берут верх,

мое сердце становится бесплодным.

Только позже я поняла,

что на самом деле я всё это время несла на себе

не только свои собственные страхи,

но и незажившие коллективные воспоминания моего рода.

Это было не просто чувство собственного достоинства в бедности, а убеждение:

«Хотя у папы был небольшой доход,

но мы никогда ни у кого не одалживали ни копейки»,

а гораздо более глубокое убеждение:

что нам не нужна помощь других.

Не нужно сочувствия. Не нужно признания.

И даже не нужна любовь. Как будто полагаться на других —

— это слабость; протянуть руку — значит оказаться в долгу.

Итак, я научился нести бремя в одиночку,

терпеть в одиночестве, идти в одиночестве.

Даже если в душе я жаждую тепла, я привыкла закрывать дверь.

А мой жизненный путь

именно с этого начался — с осознания недостатка,

к освобождению от нехватки,

и до активного создания изобилия ресурсов —

использовать время в своих интересах,

сделать отношения источником поддержки,

превратить способности в ценность.

Как среда воспитания формирует внутренний голос, говорящий: «Я недостаточно хорош»

Моя мать — четвертая по счету в семье.

С самого рождения её отдали в семью приёмных родителей.

У них долгое время не было детей,

пока не появилась мама — словно выполнив какую-то «задачу»,

в этой семье вскоре появились три сестры и пять братьев.

А она с самого детства жила в обиде на свою биологическую мать.

Часто слышала, как она говорила: «Столько братьев и сестёр,

почему отдали именно меня?»

Она говорила, что её обменяли на две банки детского молочного питания.

Казалось, что мать стоила ровно столько, сколько стоили две банки молочной смеси.

Она также помнит, что в семье приемных родителей

что среди братьев и сестёр, стоит ей только сказать что-то не одобрительное,

тапочка младшего брата полетела ей в лицо.

Она на протяжении долгого времени испытывала неуважение, недостаток любви

безопасности.

Те раны, которые так и не были заживо любовью,

не остановились на её поколении,

и я родилась именно на этой почве.

Позже я часто слышала от неё, как она рассказывала: её отношения с отцом

заставили её пролить столько слёз.

Отец был просто рабочим,

также лишенный любви, не знавший, как её выразить,

и не мог дать того, чего у него самого не было.

Она приложила много усилий,

но так и не получила того отклика, которого хотела.

У неё родился единственный сын, но он был инвалидом.

Еще не научившись ходить, после сильной лихорадки

на ногах моего брата остались следы детского паралича.

Это событие полностью сломило её,

и заставило её в последующие годы

пролила столько слёз. В каждом вздохе

скреплась горькая судьба. И такая судьба

заставила её усомниться в смысле жизни.

Только сейчас я понимаю — это были не просто проблемы в браке,

а эмоции, которые так и не были высвобождены в детстве моей матери,

проецируемые на отца. Она выросла с этими ранами,

и, сама того не осознавая,

принесла эту боль в свой брак,

Несчастье матери, заключавшееся в том, что она жила в роли жертвы,

тихо проникла и в моё взросление.

За последние несколько лет я пережила многое и благодаря ежедневной медитации

я постоянно вглядываюсь в себя. То, что раньше было невидимым,

что скрывалось в моей жизни — невидимые барьеры,

— начали выплывать на поверхность один за другим. Когда я сравнила себя с матерью,

только тогда я по-настоящему осознала, что мы обе

кажется, несем на себе какую-то невидимую и тяжёлую энергию.

Страдание заставило её слишком сильно защищаться, отталкивая любовь.

Не желая выпрашивать у других сострадания, она на внешний вид вела себя сильной,

не давая никому приблизиться. А в глубине души

у каждого из нас есть крошечный, но упорный голос:

«Мне не нужна ваша любовь». Когда я увидела всё это,

я впервые поняла — я не борюсь с другими,

а живу с незажившими ранами всего рода.

Отец не умел выражать любовь. Всю свою жизнь

была пронизана лишь одним убеждением — работать, содержать семью, молчать, нести ответственность.

Он никогда не уклонялся от обязанностей, но всегда отсутствовал рядом.

Его любовь была как воздух: она существовала, но её нельзя было потрогать.

Поэтому для меня любовь — это нечто неосязаемое.

Инвалидность старшего брата стала настоящим переломным моментом в нашей семье.

С тех пор всё начало медленно, но необратимо рушиться.

Я — самый младший ребёнок в семье.

Я почти никогда не видела настоящей улыбки матери.

Нехватка — вот что было самой постоянной атмосферой в доме.

Из-за инвалидности брата все научились подстраиваться под него;

а из-за его комплекса неполноценности его тон по отношению к нам, сестрам,

постепенно становился резким и нетерпеливым. То, что ему нужна была помощь,

и это считалось само собой разумеющимся; а как только мы совершали ошибку или проявляли малейшую небрежность, нас ждали упреки, унижения и отрицание.

Со временем в моём сердце сформировалось убеждение:

«Я ничего не стою». «Я недостаточно хороша».

Эти выработанные под влиянием упреков модели поведения и убеждения

незаметно оседают и становятся самым ранним фоном моего внутреннего мира.

Семья, в которой я вырос: преждевременное превращение в «маленького взрослого»

В родной семье

я очень рано стала так называемым «маленьким взрослым».

Это не было зрелостью,

а вынужденное преждевременное принятие на себя —

ответственности, несоразмерной моему возрасту,

справиться с эмоциями и ситуациями, с которыми взрослые не успевали справиться.

Когда мне было пять лет, мама, чтобы вернуться на работу и поддержать семью,

отдала меня в детский сад. После занятий

мне приходилось самому выходить из школьного автобуса, открывать дверь и заходить в дом.

В таком маленьком возрасте я даже не мог повернуть замок.

Стоя у двери, я изо всех сил пытался открыть замок, но ничего не получалось.

Гнев нахлынул на меня, и, охваченный страхом,

обиды и беспомощности, я разрыдался,

и винить в этом могла только себя. В душе я очень хотела оправдать ожидания родителей —

ведь как только я открою эту дверь,

я смогу войти в гостиную, а оттуда — открыть входную дверь.

Только когда мама, работающая на фабрике вдали,

только тогда она сможет успокоиться и убедиться, что я благополучно вернулась домой.

Об этих обидах, оглядываясь назад,

я не смогла произнести ни слова,

Тем более не смел высказывать какие-либо просьбы.

Это чувство очень напоминает судьбу детей, оставшихся без родителей —

слишком рано осознавших, что «родителям очень тяжело,

поэтому я не смею доставлять им хлопот».

Поэтому я старалась оправдать ожидания родителей,

тихо скрывая свои собственные потребности.

Позже я часто слышала, как мама рассказывала,

что коллеги по фабрике говорили ей:

«Как жаль твою дочь, она ещё такая маленькая,

одна открывает дверь и возвращается домой,

и засыпает на холодном полу».

Именно после этого

мама начала всё перестраивать — после школы

я сходила со школьного автобуса, меня забирала соседка,

а она отвозила меня к себе домой.

Это постепенно сформировало во мне убеждение:

что я жалок и беспомощен.

Не из-за самой ситуации,

а потому, что в том возрасте мне приходилось справляться со всем в одиночку,

но не имела достаточного словарного запаса и поддержки,

чтобы понять всё это. Я не осмеливалась выражать свои потребности,

что было связано с одним случаем в детском саду.

Помню, в первые дни после начала учебного года, в незнакомой обстановке,

много людей и шум, я нервничала

и мне было страшно.

В свои пять лет я уже четко ощущала изменения в поведении взрослых.

В детском саду, когда родителей не было в классе,

выражение лица и тон голоса воспитателя сразу менялись,

с мягкого становились строгими,

а терпение сменялось раздражением.

В тот момент я впервые ясно поняла:

что авторитет можно включать и выключать, а мягкость не всегда искренняя.

Я увидела фальшь,

увидела два лица власти — когда она присутствует и когда её нет;

один мальчик вошёл в класс вместе с родителями,

поскольку он только что начал ходить в детский сад,

он уже был с плачущим лицом. Учительница сразу подошла, чтобы его успокоить.

Когда родители ушли, он громко разрыдался.

Воспитательница начала терять терпение. Его плач заразил меня,

и я тоже не смогла сдержать слёз. Но воспитательница обернулась

громко отругала меня:

«Не плачь! Другие плачут, а ты тоже плачешь — чего тебе плакать!»

В тот момент

маленькая я ясно почувствовала — меня не принимают.

Мне не разрешали выражать свои чувства. Этот опыт

словно невидимая печать, осталась в моём сердце на долгие годы.

Я научилась подавлять свои потребности,

и ещё сильнее поверила: я недостаточно хороша.

Тревога, связанная с новой обстановкой,

как переносится на ещё более слабых детей.

А меня не утешали, не принимали,

от меня требовали лишь подчинения.

Это было безмолвное отвержение.

Любовь в борьбе

Я была самой младшей в семье.

Самый слабый физически, самый несильный,

в групповых играх — например, в «слепую»,

я естественным образом оказывался в невыгодном положении. Но моя старшая на десять лет сестра не могла смотреть, как я проигрываю. Она взяла на себя роль проигравшего, чтобы я мог стоять на «месте победителя», и даже позволяла мне сидеть у нее на шее.

В тот момент я от души рассмеялся и почувствовал, что меня любят.

Я запомнила не только саму игру,

но и безмолвную уверенность, засевшую глубоко в моей душе:

я не просто не могу проиграть — я не проиграю;