Когда я стану мамой

Она упала на колени, прижав ладони к полу. Камень вибрировал, словно земля стонала.

– Я здесь! – закричала она. – Я здесь, слышишь?!

Плач стих. Кошка исчезла. Осталась только свеча, догоравшая в луже воска.

***

Наверху Максим ждал, расхаживая по двору монастыря.

– Ты где пропадала? Я чуть не вызвал спасателей!

– Там… внизу… – Анна задыхалась, как будто поднялась со дна океана. – Я слышала…

Он схватил её за плечи:

– Что ты слышала? Голоса? Анна, это гипоксия! На такой высоте мозг…

– Ребёнка, – выдохнула она. – Он звал меня.

Максим отпрянул, будто ударился о невидимую стену. Его лицо исказилось – не злостью, а страхом.

– Хватит. – Он сжал её руку так, что кости хрустнули. – Хватит выдумывать! Здесь нет детей, нет чудес, есть только камни и сумасшедшие монахи!

Она вырвалась, чувствуя, как слёзы замерзают на щеках. Ветер сорвал с неё шапку, унёс в пропасть.

– Ты не веришь. Никогда не верил.

– Я верю в анализы! В протоколы! В то, что мы сделаем ЭКО и…

– А если не получится? – её крик разбился о скалы. – Что тогда? Куда ты спрячешься со своей верой в науку?

Он молчал. Где-то за спиной зазвонил колокол – глухо, будто под водой.

***

Они ночевали в келье – каменной коробке с двумя топчанами и иконой в углу. Максим отвернулся к стене, накрывшись одеялом с головой. Анна сидела у окна, глядя, как луна купается в море облаков. В кармане шуршал тот самый платок. «Там, где кончается земля…»

Она вышла, прихватив фонарик. Двор монастыря был пуст, только ветер гнал по камням клочья тумана. Анна спустилась к краю обрыва, где начиналась бесконечность. Горы, как спящие драконы, лежали под звёздным покрывалом.

– Я не знаю, кто ты, – прошептала она, доставая платок. – Но если ты здесь… дай знак.

И бросила его в пропасть. Ткань закружилась, пойманная ветром, и вдруг вспыхнула голубым светом – будто её подожгли изнутри. Анна вскрикнула, отшатнувшись. Когда она открыла глаза, платок исчез. А на камне у её ног сидела кошка, держа в зубах ветку полыни.

– Это… для меня? – она протянула руку.

Животное бросило траву к её ногам и растворилось в темноте. Анна подняла веточку – горький запах ударил в нос, оживив воспоминание. Полынь. То самое растение, что росло у бабушки в деревне. «От тоски помогает», – говорила та.

Она прижала стебли к груди и заплакала. Не от боли – от облегчения. Кто-то всё же слышал.

***

Утром они спускались молча. На полпути Максим остановился, снял рюкзак и достал термос.

– Выпей. Глинтвейн, монах продал. Говорит, согревает душу.

Анна сделала глоток. Пряности обожгли горло, но внутри разлилось тепло.

– Прости, – сказала она. – За вчерашнее.

– Я тоже. – Он потёр переносицу, где застыла морщина напряжения. – Просто мне страшно. Когда ты говоришь о голосах, о снах… я боюсь тебя потерять.

– Ты не потеряешь. – Она взяла его руку, впервые за месяцы почувствовав связь крепче страха. – Давай просто… поверим. Хоть ненадолго.

Он кивнул. Внизу, у подножия горы, автобус гудел, зовя обратно в реальность. Анна посмотрела вверх, где монастырь казался игрушечным. И ей почудилось, что в окне мелькнул рыжий огонёк.

***

В автобусе Максим уснул, а Анна достала ветку полыни. Засохшие листья шептали что-то на языке, который она почти понимала. За окном мелькали телеграфные столбы, как метки на линейке их пути.

– Эй, смотри! – пассажир с переднего сиденья ткнул пальцем в небо.

Над горами кружил орёл. Солнце подсвечивало его крылья снизу, превращая в огненного феникса. Анна прижала ладонь к стеклу.

– Красиво, да? – проснулся Максим.

– Как обещание, – ответила она.

Он не спросил, какое. Просто взял её руку, и они смотрели, как птица растворяется в синеве, унося с собой часть их боли.

Глава 4. Чужие колыбельные

Дождь стучал по крыше кафе, как настойчивый гость, требующий впустить его внутрь. Сегодняшний визит в клинику оставил горький привкус.

Анна сидела у окна, сжимая латте в бумажном стакане. Напротив, за столиком с розовыми пирожными, молодая мать качала коляску, напевая колыбельную. Мелодия лилась мягко, словно шелковая лента, обвивая Анну за шею и медленно душа.

– Не надо было сюда заходить, – прошептала она себе, но было поздно. Глаза сами потянулись к коляске. Розовое одеяльце, крошечная ручка, сжимающая плюшевого медведя. Живот снова свело – уже не спазмом, а привычной тупой болью, как от старых ран.

«Уйди», – приказала себе Анна, но ноги словно приросли к полу. Она наблюдала, как мать наклоняется к ребёнку, поправляя шапочку с кошачьими ушками. И тогда заметила – на краю коляски болтался носовой платок. Рыжие коты на голубом фоне. Точь-в-точь как тот, что она бросила в пропасть у монастыря.

Сердце ёкнуло. Анна встала так резко, что стул упал с глухим стуком. Все обернулись. Мать нахмурилась, прикрывая коляску рукой, словно от сглаза.

– Извините, – пробормотала Анна, кидаясь к выходу. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами. Она бежала, не разбирая пути, пока не упёрлась в витрину магазина детской одежды.

Красное платьице с белыми горошинами. Маленькие кеды с крылышками. Игрушечный дракон, висящий на нитке под потолком. Анна прислонилась лбом к стеклу, чувствуя, как холод проникает в кости. Где-то внутри, в самой глубине, что-то кричало – беззвучно, но так, что всё тело дрожало от этого вопля.

– Девушка, вам помочь? – Продавец в фартуке с единорогами выглянула из двери.

– Нет, я… – Анна шагнула назад, споткнулась о бордюр и упала в лужу. Вода хлынула за воротник, обжигая ледяными потоками. Она сидела, не в силах подняться, пока прохожий старик не протянул руку:

– Берегите себя. Вы же… – он кивнул на её живот, приняв сгорбленную позу за беременность.

Анна зарыдала.

***

Максим нашёл её на скамейке у фонтана. Она сидела, завернувшись в свое мокрое пальто.

– Я звонил в клинику, – он сел рядом, не решаясь прикоснуться. – Думал, тебя сбила машина.

– Меня сбило платье. Детское…