- -
- 100%
- +
Правильные телодвижения
Следующие полтора месяца я прожил схватившись за голову. Работа на двух должностях требовала хитроумного распределения времени. Постоянно приходилось жонглировать обязанностями, но, в конце концов, я внедрил свою собственную систему, после чего наступила полная неразбериха. Так и не успев освоиться с обязанностями мукзэпоя (я даже не закончил разбор перепутанных папок TCP), я полностью забросил работу диспетчера компьютерной группы. В общем, все шло наперекосяк. Но пока человек хотя бы на шаг опережает катастрофу и полный завал, нельзя сказать, что он не справляется. И если вам удается все время идти на шаг впереди катастрофы, думать о каких-то усовершенствованиях – чистой воды пижонство.
Объявление о вакансии мукзэпоя опубликовали. Кандидат «должен проявить себя как инициативный, увлеченный своим делом, коммуникабельный сотрудник», но я все равно подал заявление. Ведь в объявлении говорилось, что кандидат «должен проявить», а не «уже проявил», не так ли? Бывает, люди меняются, и даже к лучшему.
В бланк заявления полагалось вписать трех рекомендателей. Естественно, первым я вписал TCP, хотя он как сквозь землю провалился и не отвечал на телефонные звонки. Под номером два и три назвал Трейси и Ру. Всем известно, что рекомендации, кроме самых щекотливых – от «последнего работодателя», – чушь собачья. Никому не придет в голову вписывать рекомендателя, если тот гарантированно не рассыплется в комплиментах. «Свой» рекомендатель может преспокойно врать как сивый мерин. Если возникнут осложнения, ему легко отвертеться: «Знаете ли, за то время, пока я был партнером его матушки по бриджу, кандидат ни разу не кидал меня, а тем более на двести тысяч фунтов. Откуда я мог знать?» Поскольку рекомендации – бессмысленная трата времени, почему бы не привлечь одного-двух друзей, готовых почесать языком в твою пользу?
Тем временем Урсула пребывала в состоянии, близком к сексуальной оттепели. У нее выступает на щеках румянец и учащается дыхание, даже если ей достается подарочный ваучер от ИКЕА, а тут – целый дом! Глаза Урсулы светились животной страстью с утра до вечера.
– Вот сорок самых лучших, – заявила она однажды после ужина и водрузила здоровенную стопку бумаг на подлокотник моего кресла, хотя любому, даже самому невнимательному, наблюдателю было ясно, что в этот момент я играл в «Теккен». – Я хочу, чтобы ты их просмотрел.
– Хорошо. Подожди минуту.
– Отлично. Даю тебе ровно минуту.
– Перестань. – Я бросил на подругу умоляющий взгляд. Ну не совсем чтобы «бросил взгляд», мне было не до того – боевые действия на экране развивались с ураганной скоростью, но все же я развернул в ее сторону плечи и голову настолько, насколько их можно было развернуть, не отрываясь от игры. Урсула, как всегда, выбрала неподходящий момент: на шкале здоровья оставался жалкий огрызок, а я пытался одновременно провести «кошачий выпад» и «кровавые ножницы».
– Знаю я твои минуты. Мы, успеем выспаться и спуститься к завтраку, а ты все еще будешь сидеть за компьютером.
Урсула – и это не субъективное мнение – совершенно лишена способностей к видеоиграм. Она абсолютная неумеха: во что бы ни играла, вечно паникует, переспрашивает, какая кнопка что делает, и отпускает нелепые комментарии вроде «так в жизни не бывает». Над Урсулой непростительно смеяться, как над увечной, и тот факт, что она не падает духом, но объявляет свои жалкие навыки в видеоиграх «средними», говорит о ее чрезвычайном мужестве. Я объяснил детям болезнь матери еще в раннем возрасте, иначе позже они бы сами заметили, и это могло стать источником неловкости и стеснения. Надо признать, дети не подавали виду и терпеливо, раз за разом, объясняли Урсуле приемы и смысл той или иной игры. Дети, если им доверять, все могут выдержать.
Болезнь, однако, имеет побочные эффекты: Урсула не в состоянии воспринимать игру как единое целое. Дело не в дефектах зрения, она прекрасно различает этапы, однако у нее в голове не укладывается, что один этап игры органически вытекает из другого. Опять же, я страшно горд стойкостью моей подруги: окончательно запутавшись в каком-нибудь элементарном «ралли», она и виду не подаст, что расстроена. Недоразумения, тем не менее, возникают. Урсула, например, может брякнуть: «Прекрати немедленно. Ты играешь уже шесть часов». Она буквально не способна понять, насколько это не-воз-мож-но. Урсуле ничего не стоит выключить игру в тот момент, когда до звания чемпиона турнира осталось обойти двух соперников.
Зная о слабостях подруги и разделяя ее стремление найти новый дом как можно быстрее, я распрощался с «Теккеном» всего через пару часов и начал просматривать отобранные Урсулой варианты. Быстро выяснилось, что Урсула использовала единственный критерий отбора: все дома должны находиться в Северном полушарии.
Подруга сидела за столом в другой комнате, погрузившись в журнальную статью «Как с помощью новых занавесок сделать дом непохожим на самого себя». Чтение настолько ее поглотило, что Урсулы хватало только на то, чтобы очень, очень медленно перемещать ложечку с карамельным йогуртом от баночки ко рту и обратно.
– Насколько тщательно ты пропалывала варианты, что набралась такая куча домов?
– Я придумала свой метод поиска, отличный от твоего, чтобы не оказаться в такой же дыре. Задавала себе всего один вопрос: «Можно ли в этом районе ночевать без роты охраны?» И если ответ был «нет», исключала объект из списка. Понимаю, для тебя это непривычно, но давай попробуем действовать по моей системе, а?
– Существует большая разница между поисками дома в районе лучше нашего и попытками равняться с Иваной Трамп.[11] Ты только глянь на этот дом… – Я поднял лист бумаги так, чтобы из-за него были видны только мои вытаращенные глаза. – За такую сумму можно всю нашу улицу купить.
– Ты бы, наверное, так и поступил, будь твоя воля.
– Этот дом нам не по карману. Наших сбережений даже не хватит на достаточное количество наркоты, чтобы приглючилось, будто этот дом стал нам по карману.
– За осмотр денег не берут.
– Постой-постой, ты хочешь сказать, что выбирала дома только для того, чтобы посмотреть на них?
– Мржет, какие-нибудь идеи появятся…
– У меня одна уже появилась.
– …или примеры для сравнения. Как понять, чего мы хотим, если нам не с чем сравнивать?
– Прежде всего, не впадать в безумие, если, конечно, такой подход тебя устраивает. И вообще, о чем ты говоришь? Будто мы домов раньше не видели. Я бывал во многих домах. У меня друзья в домах живут.
– Это не то же самое.
– Почему же?
– Мы не покупаем их дома.
– Этот дом, – я указал на листок с рекламой северо-западной резиденции графа Глостерского, – мы тоже не покупаем. Кроме того, поиграть в покупку можно и в доме друзей. Позвоним каким-нибудь знакомым, попросим назначить время, скажем, что их недвижимость нас заинтересовала, можем даже съездить туда, поглазеть с улицы на ворота.
– А не взять ли мне эту ложку и не дать ли ей тебе по балде? Хорошо, тебе не нравится ни один выбранный мною дом. Но для того я и дала тебе варианты – чтобы ты посмотрел, а потом мы обсудим их, как делают все супружеские пары. Но если ты собираешься отмахнуться не глядя, тебе придется найти чертовски уважительную причину.
По тому, с какой энергией Урсула обсасывала ложку, отчего у меня возникали невольные эротические ассоциации, я понял, что она не уступит ни пяди. Ворча, я сгреб в охапку бумаги и плюхнулся в кресло.
Все объявления риелторов одинаковы: описание и размеры, комната за комнатой, и крошечное фото фасада. Если прежние жильцы вытворяли что-либо неумное и экстравагантное с жилой комнатой, прилагалось еще и фото интерьера. Урсуле явно нравилось прочесывать эту муру страницу за страницей. Я же, пытаясь угадать, который из домов выкрадет мой бумажник, чувствовал себя как на очной ставке с грабителем.
– Вижу, вы подали заявление на должность мукзэпоя? – Бернард подкрался сзади, когда я пытался слямзить чей-то пакетик чая в общей комнате.
– Да. – Я постарался произнести это как можно более непринужденно, – Думаю, так будет лучше. Пора продемонстрировать, что я заинтересован в карьерном росте и не собираюсь останавливаться на должности диспетчера. (Бернард кивнул.) Нет, я, конечно, доволен своей работой. (Бернард опять кивнул.) И не считаю работу диспетчера… э-э-м… бесперспективной… – Мне захотелось сжечь свое заявление и рассыпаться в извинениях за причиненные неудобства.
– Вам известно, что мы будем проводить собеседование не только с внутренними кандидатами? Данная должность для нашего учреждения очень важна.
– Но ведь в последнее время собеседования с кандидатами в мукзэпои проводились только среди местных сотрудников, не так ли?
– Да, так.
– И зарплата на этой должности абсолютно такая же, как на любой аналогичной должности во всем университете?
– Верно.
– Понятно.
– Я не сомневался, что вы поймете. Мы действительно настолько высоко ставим эту должность, что, несмотря на равную зарплату, решили больше не давать преимуществ местному персоналу.
– Из ваших объяснений (с каким бы удовольствием я уронил Бернарду на ногу свинцовый аккумулятор) мне стало совершенно ясно, насколько значительна эта должность.
Бернард глубоко засунул руки в карманы и улыбнулся. Я выловил чайный пакетик из кружки, швырнул его в мусорное ведро, но промахнулся. У пакетика был загнутый, но не запечатанный верх – я слишком поздно это заметил, – он ударился о стену, оставив бурую кляксу, потом медленно сполз на пол, прочертив влажную полосу из чайной крошки. Я почувствовал себя хамом, бросившим в белоснежную стену кусок дерьма.
– Пойду тряпку принесу.
Дом.
– Это мой муж Тони.
Костлявый Тони с негнущимися ногами сидит в инвалидной коляске и смотрит футбол по телевизору, тем не менее, приветственно машет нам рукой. Он – явный приверженец не слишком изысканного сочетания стопроцентно нейлоновой футболки и пивного пуза. Пузо у него не обвисшее, но крепкое и гладкое, оно растет быстрее, чем кожа, его обтягивающая. Если подойти и щелкнуть по такому средним пальцем, оно загудит, как хорошо надутый мяч. Я, словно околдованный, не могу оторваться от туго натянутой футболки с крохотной вмятиной, которая обозначает пупок.
В комнате на первом этаже помещаются не только Тони и телевизор, но также музыкальный центр с дверцами из дымчатого стекла (я бросил взгляд на компакт-диски – сплошь дешевые сборники) и стенка, набитая кубками, щитами и призовыми статуэтками под золото, изображающими игроков в бильярд, а также аквариум с тропическими рыбками и два массивных пластмассовых сундука – очень полезные штуковины, когда за две секунды до прихода гостей нужно сгрести с пола и засунуть куда-нибудь детские игрушки. Комната большая, спору нет, но только одна. Отсутствие других комнат на первом этаже не очень устраивает нас с Урсулой. Когда очередная ссора достигнет апогея и кто-нибудь выскочит из комнаты, решительно и бесповоротно хлопнув дверью, возвращаться назад всего через несколько минут, чтобы посмотреть телевизор, – довольно пошлый расклад.
Урсула с женой Тони осмотрели кухню и, щебеча, поднимаются по лестнице. Завороженный созерцанием чужого пупа, я не трогаюсь с места, но потом, опомнившись, бегу следом.
– Это ванная комната. Нагреватель воды вот здесь, в шкафу.
– Сколько ему лет? – спрашивает Урсула.
Жена Тони чуть наклоняет голову в направлении двери:
– Тони-и-и?! Тони-и-и, сколько лет нашему нагревателю воды?
Снизу отчетливо доносится раздраженное «нэзаю». Жена Тони смотрит на нас.
– Если честно, я даже не помню. Лет десять, наверное. Вот здесь… хозяйская спальня.
Кошмар! Нет, правда кошмар.
– У дальней стены – встроенные шкафы, вот. Мы там одежду держим… Дайте мне пройти… Да, наверху есть чердак, мы храним там всякую всячину.
– А изоляция там какая?
– Я туда сама не заглядываю. Тони-и-и! Тони-и-и-и-и! Какая изоляция на чердаке?
– Че? Нэзаю. Какая-то есть… Глянь… – Рев толпы из телевизора заглушает его слова, и Тони взрывается: – Ах ты козлина!
– Похоже, он тоже не знает. Можно посмотреть, если хотите. Здесь – детская.
Женщина открывает дверь, за ней – два пацана лет девяти-десяти. Один руководит сражением между солдатиками, гоночными машинами, суперменами, роботами и динозаврами, другой читает журнал «Покемон», лежа в кровати на животе и согнув ноги в коленях; перелистывая страницы, он медленно постукивает одной ступней о другую.
– А-а-а, – говорю я. – Мои сыновья тоже любят «Покемон».
Мальчишка поднимает на меня глаза:
– И что?
– Как видите, здесь можно без труда разместить две детские кровати… Дайте мне пройти. Запасную комнату покажу.
В комнате хранится велоэргометр и кипы старых журналов. Урсула указывает на угол у окна, где на стыке стены и потолка пролегла извилистая трещина.
– Там трещина. У вас проблемы с перекрытиями?
– Знаете, я ее раньше не замечала. Тони-и-и. Тони-и-и-и-и. Давно у нас эта трещина?
– Нэзаю… Какая трещина?
– В запасной комнате есть трещина.
– В стене?
– Да.
– Нэзаю.
Хозяйка снова поворачивается к нам:
– Ну, я не в курсе, сколько она уже там, но в целом неприятностей с домом не возникало. Пока мы здесь жили, ничего не отвалилось, ха-ха-ха!
Я тоже смеюсь из вежливости и чувствую на себе взгляд Урсулы, говорящий: «Сдурел?» – но решаю не встречаться с ней глазами.
– В гараж заглянете?
Мы отвечаем «да». В гараже обнаруживается машина.
– Вот видите, – говорит жена Тони, – машина помещается.
Мы с хозяйкой опять хихикаем, Урсула опять смотрит с прищуром.
Когда мы выходим на улицу, нам машет сосед. Ему лет пятьдесят, рукава закатаны до локтей, вскапывает клумбы с цветами.
– Приезжали дом смотреть?
– Так точно.
– Хорошо, хорошо. Вы вдвоем и больше никого?
– У нас два малолетних сына.
– О-о, хорошо. Поскорей бы сюда вселилась другая семья. А то жена говорила, что вчера какие-то черномазые приезжали смотреть. Не хотелось бы, правда? От соседей многое зависит.
– Да, – отвечаю я, – еще как зависит.
Дом.
– Давно дом выставлен на продажу?
Риелтор поигрывает ключами от машины.
– Его только-только подготовили для осмотра. Здесь раньше одна старушка жила, умерла в ванне…
– В этой самой ванне?
– В ней. Несколько недель пролежала, пока соседи не всполошились из-за вони. Уборки, конечно, было много. Потом владельцы ждали, пока следствие закончится. Тут еще один квартирант жил, но он, похоже, смотался задолго до трагедии. Никто не видел его уже несколько месяцев. Мансарду хотите посмотреть?
– Нет.
Дом.
– Вы в связке? – спрашивает женщина в спортивных штанах и шлепках.
– В связке? Какой? – хмурится Урсула.
– Имеется в виду, ждем ли мы, пока продадут наш дом, и ждут ли наши покупатели, пока продадут их дом и так далее, – поясняю я. – Нет, мы не стоим в очереди. Мы фактически выплатили ссуду. Нам не требуется ждать продажи дома, чтобы купить новый. Фактически мы могли бы сдавать свой дом в аренду.
– Могли бы? – переспрашивает Урсула, стреляя в меня глазами.
– Нашла время, – с улыбкой говорю я ей по-немецки.
– Тогда ладно. А то у меня из-за этих связок продажи срываются. Уже двенадцать раз так было. Я теперь на таблетках живу.
– Мы могли бы войти? – спрашивает Урсула.
– А вы точно не в связке?
– Нет.
– Ну, тогда заходите.
Нас ведут через укороченную прихожую.
– Это – кухня. Я… ой, простите, наверное, лучше по одному заходить. Видите, все, что нужно, – прямо тут, под рукой.
– Дверь выходит во двор?
– Да. Но я ей не пользуюсь. Если хотите осмотреть двор, надо выйти через парадную дверь и пройти по дорожке. Тут… простите… тут у нас гостиная, где мы сидим и смотрим телевизор.
– Кажется, раньше здесь были две комнаты?
– Похоже на то. Когда я поселилась, уже так и было, но на потолке видно, где была красная краска, а где желтая, не правда ли? Наверное, по этой границе раньше проходила стена.
– Да-да.
– Наверху смотреть будете?
– Будем.
– Хорошо. Ступайте за мной. Осторожнее с этой вазой. Она из Португалии. Направо… Направо… Нет, это – лестничная площадка. Это – туалет.
Я берусь за ручку, но женщина заступает мне дорогу:
– Мне не хотелось бы, чтобы вы туда заглядывали.
– Как скажете.
– А это – спальни.
– Три спальни?
– Да. Вернее, две и кладовка. Но в кладовке поместится еще одна кровать, не слишком широкая.
Урсула сует голову внутрь и смотрит.
– Если здесь поставить кровать, дверь не откроется.
– Дверь можно снять с петель.
– А окна? Рамы не двойные?
– Нет, не двойные. Не собралась их установить.
– Спасибо, что показали нам дом. – Мы начинаем спускаться по лестнице. – Он очень милый.
– Номер риелтора у вас есть, верно?
– Да. В офисе нам сказали, что перезвонят в понедельник узнать, что мы надумали.
– Я цену не сброшу, – добавляет хозяйка, открывая нам дверь.
– Нас предупредили.
– Тогда ладно.
– Тогда ладно.
– До свиданья. Спасибо.
– До свиданья. Буду ждать звонка в понедельник.
Мы улыбаемся друг другу, она закрывает дверь, мы уходим. Урсула целеустремленно вышагивает по тротуару. Я заглядываю ей в лицо:
– Мне понравилось.
– В машину!
Дом.
– Скрывать не стану, – агент поигрывает ключами, – потребуется небольшой ремонт.
Дом.
– Мистер Ричарде? Здрасьте, я – Пэл, это – Урсула, мы пришли смотреть дом. Извините, мы немного рано, но мы заметили машину перед домом и подумали, что… Мы можем вернуться через десять минут…
– Нет, ничего. Проходите.
Входим, нам показывают гостиную. Там, где раньше на стенах висели картины, остались прямоугольники более яркого цвета. Комната имеет скорбный, задумчивый вид, какой всегда бывает у жилища, покинутого прежними обитателями со всеми их пожитками, но состояние у нее довольно приличное. А вот у мистера Ричардса оно так себе. Он одет в костюм, но сдается, что костюм надели еще месяц назад, да так и не снимали. Трехдневная щетина, под глазами черные мешки от бессонницы.
– Гостиная, – произносит мистер Ричардс, широко разводя руки и потом соединяя их с хлопком. – Центральное отопление, как видите. Центральное отопление во всех комнатах.
– Когда провели? – интересуется Урсула.
– Лет десять назад, как раз накануне нашей первой зимовки в этом доме… Да… Но техосмотр проводили каждый год. Все работало исправно. Да. А что ему сделается. Идем дальше?
– Мы за вами.
Мистер Ричарде вводит нас в следующую комнату. Между створчатыми окнами до пола, выходящими в запущенный сад, втиснут на редкость противного вида камин.
– Столовая. Как видите, есть камин, уют придает.
– Да, здесь очень уютно.
– Комната не такая большая, как гостиная, но вполне приличного размера.
Урсула смотрит в окно на траву, вымахавшую под три метра.
– Давно выехали отсюда?
– Да. Несколько месяцев назад. Сейчас живу с братом и его семьей, пока квартиру себе не подыщу. Этот дом надо продать, чтобы поделить деньги, – раздел имущества по разводу.
– Вот как, – оживляется Урсула, и у меня холодеет в желудке. Не просто холодеет, температура внутри мгновенно падает на двадцать градусов Цельсия.
Обычно я забываю, что Урсула – немка. Честно говоря, мы редко ходим на званые ужины и официальные приемы, поэтому ее немецкий этикет, подразумевающий вопросы в лоб, не часто дает о себе знать. Слово «такт» и по-английски, и по-немецки звучит одинаково. Однако, несмотря на внешнее сходство, между этими словами такая же разница культур, как между периной из гусиного пуха и блицкригом. Я смотрю на Урсулу в упор, на ее заинтересованное лицо, пытаясь хоть что-то вымолвить. Рот Урсулы неумолимо раскрывается.
– По разводу? А из-за чего развод?
– Я… э-э… мы с женой расстались около восьми месяцев назад.
– Нет, я хотела спросить, это вы подали на развод или она? Или вы вместе?
Мистер Ричарде кашляет. Я прихожу в себя и задираю руку:
– Кухня – вон там, говорите?
Мистер Ричарде не замечает намека.
– Подавали совместно. Хотя где там совместно – она спуталась на работе с каким-то обормотом, ха-ха-ха. У них это, очевидно, продолжалось черт знает сколько времени. Сука. Но написали, что «не сошлись характерами», чтобы все было цивилизованно, без ребячества.
– Кухню можно посмотреть?
– Не думаю, что ей следовало раздвигать ноги перед любым прохиндеем, заскочившим на пару минут, в этом вопросе мы с ней точно не сходимся.
– Извините, – искренне произносит Урсула. – Наверное, очень тяжело, когда брак распадается таким образом. Особенно для вас, ведь вам вдобавок нанесли сексуальное оскорбление.
Следующие двадцать минут я брожу по дому, охваченный животным ужасом, и поэтому ничего вокруг не вижу. На выходе Урсула морщит нос и сетует на отсутствие гаража, поэтому цену мы не предлагаем.
Ру и Трейси застолбили столик в кафе «У Патрика»; при моем появлении Ру выжидательно уставился на меня.
– Что на свете звучит приятнее всего? – спросил я.
– Когда шикарная женщина ругается матом. Э-э, а ты знаешь, что на тебе костюм?
– Тихо. У него сегодня собеседование. – Потянувшись вперед, Трейси постучала Ру по лбу.
– Ах да. Должность TCP. Ладно, в виде моральной поддержки оплачу твой обед.
– Господи, как ты можешь говорить о еде? У меня сейчас не желудок, а сушильный барабан.
– Ха! Значит, не придется позориться и занимать у тебя же деньги. Как насчет чашки чая?
– Чай сгодится.
– Трейси, купи бедняге чашку чая, а?
Трейси, не моргнув глазом, пододвинула мне чашку Ру.
– Я слышала, что у тебя есть шансы.
– Правда?
– Ага. Расслабляться не стоит, но говорят, кандидаты со стороны не шибко хороши.
– Откуда ты это взяла?
Трейси пожала плечами:
– Здесь кадровички недавно пирожки покупали.
– Отлично. На то и расчет: на такую говенную зарплату гарантированно позарятся только придурки.
Ру кивнул:
– И тогда ты сможешь сказать: «Видите, я – такой же придурок, как они, но хотя бы знаю, где что лежит».
– Это и есть мой козырь.
– Ты возьмешь свое, – улыбнулась Трейси.
– Да-а, они и так знают, что с колен ты уже не поднимешься, кроме того, это всего лишь айтишная должность, и ты ее уже занимаешь.
– Занимать-то занимаю, но моя квалификация выглядит бледно.
– В этом костюмчике ты и сам выглядишь жутко, но тебе же плевать.
– Было плевать, пока с вами не встретился… Загвоздка в том, что у меня нет компьютерного образования, вместо него диплом по социальной географии – обхохочешься.
– Что будешь говорить, если тебя спросят про диплом? – полюбопытствовала Трейси.
– Молюсь и богу, и дьяволу, чтобы не спросили.
– Все будет нормально. Придешь сюда завтра уже ИТ-менеджером.
– Мукзэпоем, – поправил я.
– Какая разница. Шишкой, короче, и мы тебя зауважаем, как никогда прежде.
– Как никогда, говоришь?
– Ага.
– На собеседовании сразу падай на брюхо и начинай пресмыкаться. У тебя это хорошо получается, уж мы-то знаем, – ободрила Трейси.
После зажигательных речей Трейси и Ру я рвался в бой, но на подступах к кабинету, где проводилось собеседование, меня остановили – предыдущая кандидатка еще не вышла. Отведенное ей время уже истекло, а она все еще торчала внутри, отчего я исходил желчью. Более того, она смеялась! Я мог наблюдать за ней и группой начальства сквозь стеклянную перегородку офиса. Смеются, падлы. Наверное, отпустила обалденную шутку – всем угодила. Не иначе, надо мной гогочут. Они смеялись, все больше проникаясь симпатией друг к другу, проникаясь симпатией в ущерб мне, а я сидел за дверью в дурацком кресле, от которого потел зад, и пытался читать журнал по менеджменту.
Кандидатка была явно не из местных. В университете я ее точно никогда не встречал. Темные волосы затянуты в хвостик в беспардонно откровенной попытке продемонстрировать «практичность». Темно-синий костюм с короткой юбкой и неброские черные туфли.
А ноги у нее ничего.
Дав кандидатке достаточно времени рассказать про свой опыт, личные качества и родословную начиная со времен крестоносцев, начальство переглянулось, мол, «еще вопросы будут?», намекая, что обмен знаками братской любви пора заканчивать. Вот они уже встают с мест, вот пожимают руки, улыбаются: «Надеюсь, мы еще увидимся». Ага, щас, вали отсюда, зараза. Кандидатка вышла из кабинета твердым шагом, мазнув по мне пустым взглядом, в котором я тут же уловил насмешливое презрение. Посмотрела так, словно видела, как взмокли и врезались в зад мои трусы.
На этом дело не закончилось. Призрак кандидатки еще минут десять витал в кабинете, пока начальство кивало головами и что-то записывало, но вот меня спросили, не угодно ли зайти.