Мышка-норушка. Прыжок в неизвестность.

А я завернулась в плед и уселась на диване. Ждать новостей. Очень хотелось, чтобы случилось чудо. Вот-вот начнётся очередной новостной блок, и скажут, что папа жив. Весь этот кошмар окажется всего на всего страшным сном…

Как задремала – не помню. Где-то вдалеке диктор вещала об аварии, напоминала про комендантский час и радиус удаления от жилища для обнулённых…

Проснулась внезапно. За окном солнце. Резко отбросив плед, я вскочила. Утро? Когда наступило утро, я едва прикрыла глаза? Но действительность не оставляла шансов на ошибку. По видеостене шёл ролик о гражданском доверии и важности соблюдения правил.

– Мама!

Заглянула на кухню, а там никого. Обжигающим холодом поползла по спине непонятная тревога. Навалилась, окутала плечи. Ладони стали влажными.

– Мамочка! – я бросилась наверх в спальню.

Даже если отдыхает, то наверняка проснётся от такого топота.

Я замерла на верхней ступеньке. Видеостена. Она работает. Значит, не я первая проснулась.

Я носилась по дому в надежде отыскать маму, но её нигде не было: ни в родительской спальне, ни в моей комнате. Сбежав вниз, кинулась в подвал. Вдруг она там? Но и в подвале мамы не оказалось.

– Успокойся! – уговаривала я себя, поглядывая на мерцающий браслет и стараясь ровно дышать. – Возможно, среди ночи привезли пострадавших. Сработал пульт вызова. За ней приехали, она ведь предупреждала.

Я вернулась на кухню и включила чайник. На столе стояла тарелка с маленьким черничным кексом – моим любимым – и карточка. На ней красивым, совсем немедицинским маминым почерком было написано: «С днём рождения, доченька! Ты самое ценное, что у нас есть. С любовью, мама и папа».

– Надо же… Забыла, что сегодня день рождения. Мне двадцать пять…

Я не любила дни рождения. Они навевали тоску и унынье. А ещё в разные годы в этот день случалось много плохого. Под колёса машины попал любимый котёнок. Порвала подаренное дедом и бабушкой дорогущее платье и едва не осталась без ноги – пропорола ступню. Провалила недельные тесты и едва не получила перевод в общий класс.

В мой день рождения случилась первая драка, из-за которой Витю Болтарева едва не исключили из школы. До сих пор чувствую себя виноватой, ведь он дрался из-за меня. И незадолго до выпускного тоже. Только в тот раз ему уже не повезло. Исключили. Ромка пропал именно в мой день рождения. Вот и сегодня ничего хорошего ждать не приходится. Да я и не жду.

Отгоняя тревожные мысли и ругая себя за лёгкую дрёму так некстати погрузившую меня в глубокий сон, достала чашку. Когда-то это была любимая бабушкина фарфоровая чашка, единственная, сохранившаяся из сервиза. Его ей, как она говорила, подарили на свадьбу бабушка и дедушка. Теперь она моя. Родители не любят фарфоровую посуду, предпочитают стекло или жаропрочный пластик. А мне она нравится. Кофе в ней особенно вкусный.

Но сегодня будет опять чай. Бросив в чашку сушёные веточки и плоды черники, я на кончик ложки набрала немного порошка из цедры лимона. Ещё когда бабушка была жива, маму угостили парочкой крупных ароматных жёлтых плодов. Откуда они в наших краях взялись, она не рассказывала, но в пайкоматах такую диковинку не выдавали. Бабушка тут же срезала все корки, высушила, измельчила и строго-настрого запретила трогать.

«Только на крайний случай использовать цедру! – велела она. – Чтобы мысли в порядок привести, голову освежить и бодрости набраться».

С тех пор банка так и стояла в шкафу. За всё время пару раз видела, как мама брала оттуда по чуть-чуть папе в чай. Но теперь привести мысли в порядок потребовалось мне.

Почему я не слышала, когда уходила мама? Раз она уехала в госпиталь, стало быть, нашли пострадавших. Значит, возможно, папа жив!

Громкость видеостены увеличилась. Я взяла чашку и пошла в общую комнату.

«Передаём экстренные новости!»

Я напряглась и, предчувствуя беду, замерла.

«Сегодня в 10 часов утра по бинскому времени в госпитале городка химкомбината произошла авария: отключился основной энергетический блок центрального корпуса и крыла для выздоравливающих. По неизвестным причинам резервный генератор не сработал. Для эвакуации заблокированного в здании медперсонала и пациентов была предпринята попытка открыть автоматические двери. В этот момент произошёл резкий перепад напряжения в энергосистеме, повлёкшей за собой замыкание в сети. Вспыхнувший пожар мгновенно распространился по линиям электропитания и шахтам лифта, уничтожив два крыла госпиталя. Весь медперсонал, находившийся в здании на момент аварии, а также военные, спасатели и пациенты погибли. Власти города будут разбираться в причинах чудовищной трагедии».

В глазах потемнело. Голову сдавило, будто железным обручем, а в висках застучало множество молоточков. Как же так? Этого не может быть! Нет! Только не мама!

Я ощутила вязкую горечь во рту, захотела глотнуть чая, но чашки в руках не оказалось. Опустив взгляд на пол, увидела осколки. Как белые кораблики в тёмных водах черничного чая, они лежали у ног. Не почувствовала, как выронила чашку, не слышала звука разбившегося фарфора. В ушах гудела пустота. Оглушительная, пронзительная, звонкая.

Присев, стала собирать осколки. Резкая боль вернула меня в реальность. Звуки, запахи, ощущения сделались неимоверно острыми, насыщенными, громкими. Даже солнечный свет, что проникал в окна, и тот необычайно ярок.

Мама! Папа! Меньше чем за сутки я потеряла обоих родителей!

– Силы небесные, дайте мне проснуться! – сказала и сама удивилась.

Я не верила в то, что кроме нас, живущих на осколках мира, существует кто-то Всемогущий. Но бабушка верила. И всякий раз, когда случалась напасть или уверенность оставляла её, призывала помощь.

«Силы небесные, укрепите!

Силы небесные, защитите!

Силы небесные, уберегите от беды!»

Велико же моё отчаяние, что я вспомнила о Всемогущем. Вспомнила, но на помощь не надеюсь. Как кто-то невидимый поможет справиться с потерей? Что мне теперь делать? Как жить дальше? Да и вообще… жить…

Диктор говорила что-то ещё. Я не слушала. На экране мелькали фотографии погибших в госпитале. Не смотрела. Не было необходимости. Если в центральном корпусе погибли все, значит, и мама. Остаётся надеяться, что она не сильно страдала.

Папа! Крохотная надежда, как светлячок в ночи зажглась, но лишь на мгновение. Может, он ещё жив? Может, его найдут? Но если папа отыщется, кто будет спасать его? Основной и самой важной части госпиталя больше нет. Папа обречён. Я потеряю и его…

«…Военные закончили разбор завалов технического корпуса комбината, пострадавшего вчера при взрыве. Выживших найти не удалось».

Я подняла голову на видеостену. Множество фотографий. И бездушный голос диктора – погиб. Погиб. Погиб… Надежды больше нет. Как и родителей.

Под ребро кольнуло. Больно! Нестерпимо больно… В голове застучало: это не самые страшные новости за сегодня, худшее впереди. Со смертью мамы и папы моя жизнь вышла на финишную прямую. Завтра утром я должна была получать продукты. Нет родителей – нет обеспечения. Я, конечно, пойду. Но, скорее всего, пайкомат расцветится красным, таким же ярким, как кровь, что сочится из порезанных пальцев. Память напомнила про огромное пятно, расплывшееся на мостовой в тот день, когда погибли дядя Жора и тётя Люся. Вновь нахлынул страх. Словно чьей-то железной рукой сдавило горло, не давая вздохнуть. По коже пробежался холодок. Стало зябко и жутко тоскливо. Слеза медленно скатилась по лицу.

Можно ли смириться со смертью, с потерей близкого, родного человека? А двоих, любимых, самых дорогих? Вряд ли… Принять – наверное, можно. Вот только не так, как я это делала, отвергая саму смерть.

– Говорили тебе, пора взрослеть. А ты, размазня, неженка, сопротивлялась! На тебе! Получай! – зло процедила я себе и тряхнула головой.

Волосы рассыпались по плечам. Как мне справиться с горем? Как принять то, во что и верить нет сил. Я боюсь смерти. Боюсь всего, что с ней связано. Боюсь думать, что гибель родителей – правда. Но если это так, я должна принять. Должна выжить. Только не знаю, как. Едкие, горькие, горючие слёзы в два ручья бежали по лицу. Словно в лихорадке меня затрясло. Пришлось забраться на диван и укутаться в плед…

…Я не помнила, как прошёл день, и куда подевалась ночь. Словно липкий непроглядный туман окутывал меня всё это время, сковывал движения, не позволял вдохнуть полной грудью. Утро наступило так же внезапно, как и накануне. Едва я открыла глаза, вспыхнул экран видеостены.

Странно! Папа говорил, что со смертью обеспеченного члена семьи все коммунальные привилегии отключаются. Но свет пока ещё есть.

Я поднялась и сделала чай. Горячий, терпкий, он разлился благодатным теплом, согревая нутро. Удивительно, но голода я не ощущала, хотя за прошедший день ничего не ела.

Посмотрев на часы, стала собираться на улицу. Одела защитный костюм, взяла тележку с пустыми контейнерами. Когда распахнулась дверь биопропускника, не сразу сообразила, что можно выходить из дома. Неожиданно сильно разболелась голова, а ноги стали такими тяжёлыми, словно к ним привесили пудовые гири.

С трудом добралась до пайкомата. Поднесла руку с браслетом к сканеру. В цилиндре привычно щёлкнуло, и нижняя часть передней панели опустилась.

– Здравствуйте. Маргарита Вардина. Поставьте пустые контейнеры на платформу. По одному, пожалуйста, – безразлично произнёс электронный голос.

Отправила тару на подвижную платформу и стала ждать. Когда приёмная ниша закрылась, распахнулась другая, и монотонный голос велел:

– Поднесите идентификатор к внутреннему сканеру.

Я просунула руку в нишу. Серебристый цилиндр засветился красным, а электронный голос громче обычного произнёс:

– Вы утратили рейтинг гражданского доверия. Статус «обнулённая». Ваш кредит лояльности заблокирован. Доступ к системе жизнеобеспечения заблокирован. Отойдите от терминала. В доступе отказано.

– Заблокирован, – прошептала я, убирая руку из ниши. – Выходит, это правда. Родителей больше нет.

Внутри меня всё сжалось.

«Это надо принять… Принять… Но как?»

Я отошла от пайкомата и, спотыкаясь, побрела домой. Надо набрать воды, если ту ещё не отключили.

На моё счастье, вода в кране была. Я успела наполнить двенадцати литровый бак, чайник и пару пластиковых бутылок, прежде чем услышала резкий, давящий на голову звуковой сигнал.

— Ай! – вырвалось у меня.

Кран зарычал и пересох. Свет вспыхнул, напоследок озарив собой дом, и погас. Видеостена моргнула, щёлкнула и выключилась.

Тишина…

Такой оглушительной тишины я не помню с итоговых тестов в университете. Мы сидели в индивидуальных шумопоглощающих кабинках, словно в вакууме. Вот и теперь – никаких сторонних звуков. Так тихо, что слышу стук сердца.

Вспыхнуло лицо, и тепло начало стремительно расползаться по телу. Схватила стакан, плеснула туда воды, залпом проглотила. В ушах зашумело. Сдавило виски. Но жар, словно я подбросила в костёр сухих поленьев, разгорелся с новой силой.

Я посмотрела на ёмкости с водой:

– Вот и всё. Максимум на две недели, а потом…

В голове отчётливо зазвучал голос папы:

– «Это источник воды, а значит, жизни. И воды у нас с избытком. Запомни, случись что непредвиденное, второй этаж можно отключить от отопления и электричества…»

– Папочка! Ты как будто знал! – прошептала я и бросилась в подвал.

Из-за всего свалившегося на меня за последние дни, позабыла, что ещё есть шанс выжить.

Сняв короб с водяного насоса, нажала кнопку. Двигатель вздрогнул и тихо заработал. Я приоткрыла кран и услышала шум поднимающейся по трубе воды.

– Вода есть! – обрадовавшись, осмотрелась. В углу стояли ящики с брикетами для генератора и котла.

– Надо было расход топлива спросить. И почему не подумала об этом?

Решив, что нужно будет покопаться в дедовых записях, вдруг отыщется что-то полезное о системе жизнеобеспечения дома, я нажала кнопку и отключила второй этаж от электричества. Послышалось едва уловимое жужжание, и дневной свет в котельной стал меркнуть. Я огляделась. Чёрный рулон, прикреплённый над окошком, разворачивался, наползая на стекло светоотражающей шторой.

– Так вот это для чего! – в который раз удивилась находчивости и смекалки деда.

Взяв с полки фонарик, я пошла наверх. Дом погрузился в кромешную темноту, настолько плотную, что не будь у меня в руках источника света, даже хорошо зная расположение мебели в доме, я наверняка расшибла бы лоб.

Споткнувшись о табуретку, буквально влетела в простенок между окнами.

– Да что же такое! А ну, соберись! – отругала себя и принялась рассматривать маленькую плоскую коробочку на откосе окна.

– Интересно, ты для какой надобности тут и почему я не видела тебя раньше?

Ощупывая странное устройство, я наткнулась пальцем на крошечную, едва ощутимую кнопку. Решила – раз инструкцию к дому-ковчегу мне не выдали, буду испытывать на практике всё, что найду. Хуже уже не будет.

Я нажала кнопку. Послышалось едва уловимое шуршание, и штора на узком окошке поднялась, осветив общую комнату тусклым светом.

– Понятно! – кивнув, ещё раз нажала кнопку.

Окно закрылось. Открыв его снова, взяла фонарь и отправилась исследовать откосы на окнах библиотеки. Там тоже нашлась такая коробочка, аккурат за дедовым креслом, и на кухне, и в бабушкиной комнате.

Отчего-то вспомнился разговор с родителями сразу после переезда:

«– Мама, скажи, почему вы решили перебраться за реку?

– А сама, как думаешь? – она улыбнулась и подвинула мне чашку с ароматным чаем. – Хочу больше времени проводить с семьёй. Работа в госпитале занимает много времени. Долгая дорога, длительная санобработка отнимают его ещё больше. К тому же последние две недели через мост пускают транспорт только в реверсном режиме. А если кто из врачей замешкается? Или дольше пробудет на обработке? Опоздаем к переправе и всё, целый час ждать. А в городке до госпиталя рукой подать. Да и папе уже давно предлагали работу в закрытом сменном цикле. Рейтинг выше, кредитов больше. Опять же доп.питание.

Я посмотрела на папу:

– А ещё… – он замялся, покосился на маму, но потом продолжил. – Этот дом твой прапрадед строил. А прадед, дедушка и я усовершенствовали с одной целью – выжить в любом случае. Это наш ковчег!»

Вспомнив разговор, вздрогнула. Точно такую же фразу любил повторять дед.

– «Запомни, Рита! Этот дом – наш ковчег. В самые лихие времена он спасёт и от голода, и от холода», – повторила его слова.

И вдруг в памяти всплыло то, что прочла в дневнике. Бункер! Дед писал, что семья там может года два прожить. Значит, один – куда дольше. Где же вход?

Я схватила фонарик и пошла вниз. В который раз метр за метром обшарила подвал. На ощупь прошлась, простучала все стены, заглянула под все коврики и дорожки.

Ни-че-го!

– Нужно поискать в дневниках…

Глава 4

Месяц ушёл на то, чтобы разобрать дедов шкаф, перевернуть каждую страничку тетрадок, прочитать всё, где мог быть хотя бы намёк на тайное убежище или подземное сооружение.

Ни-че-го…

Никакого упоминания о бункере не нашла. Может, плохо искала? Надо будет ещё раз внимательно посмотреть. А меж тем ночи становились всё холоднее. Близился ноябрь.

Помню, дед часто повторял, что нашу семью многие считали странной. Тогда в детстве я не понимала почему. Подумаешь, собрали огромную библиотеку бумажных книг, бабушка сушит и закатывала продукты в банки. Если в этом и была странность, то, что тут такого?

Я до сих пор не разобралась, чем это было. Внутренним протестом, желанием противопоставить себя обществу, стремлением доказать, что каждый человек должен быть личностью? Но тогда мне и самой нравилось быть не такой, как все.

Ещё в детстве бабушка придумала мне прозвище – мышка-норушка. Во-первых, я очень любила историю с этим незамысловатым названием, и всякий раз просила:

– Расскажи мне на ночь сказку про мышку-норушку.

– Да ты её уже наизусть знаешь, – качала бабушка головой.

А я всё не унималась:

– Расскажи, бабуля! Пожалуйста!

Это был запретный приём. Я знала. Она тает, словно лёд на солнце, когда зову её «бабулей», и сделает что угодно, лишь бы я её так назвала.

А во-вторых, прозвище привязалась ко мне ещё и потому, что в детстве у меня появилась тайная кладовая. Угостят меня парой печенюшек. Я одну съем, а вторую заверну в салфетку, чтобы не заветрелась, и в жестяную банку положу, «на потом». Дадут конфеты, я одну съем, а остальные туда же, на хранение. Нет, я с удовольствием делилась с родителями, с бабушкой и дедом. Но они постоянно отказывались, а я откладывала «про запас». Жадной я не была. Скорее бережливой.

Пока дед работал на химкомбинате, сладости в доме водились в достатке. Родители даже разрешали делиться с друзьями. Но мне всё чаще казалось, что однажды я захочу конфетку, а её не окажется. И если такое произойдёт, то на этот случай у меня и будет заветная жестяная коробка.

Вообще-то, у меня было две таких. Одна лежала дома в ящике с игрушками. Вторую я прятала в подвале дома на острове между банками с бабушкиными заготовками.

В детстве подвал был любимым местом для игр. Мне нравилось в нём прятаться. Спущусь, пока никто не видит, вылезу через заднюю дверь в сад. Бабушка меня ищет по комнатам, в шкафах, под столом и кроватями, а я качаюсь между деревьев в дедовом гамаке, ем яблоки и жду, когда же она меня отыщет.

Кто придумал именно так построить дом, не знаю, но, сколько я себя помню, у подвала всегда было два входа. Один из дома, другой со стороны сада. Выглядел он как обычная хозяйственная пристройка. Не знаешь, так никогда и не догадаешься, что через неё можно в дом попасть. В боковых кладовках хранились инструменты, пустые ящики, шланги для полива и прочая хозяйственная утварь. Был даже генератор, который питал электричеством подвал, а при необходимости его мощности ненадолго могло хватить и на дом. Это позже появился тот, что стоит теперь в котельной. На брикетах. Старый работал на… как дед её называл? Что-то с солью связано. Солярка, что ли?

Передние кладовые от подвала отделяла тяжёлая дверь. Дед говорил, это для того, чтобы тепло из дома на улицу не проникало. Вдоль стен сразу у входа стояли стеллажи с бабушкиными закатками и ящики с песком, в которых она хранила корнеплоды – морковь, свеклу и репу. Мама ругала бабушку, мол, зачем эти громоздкие ящики, когда есть дегидратор. Но бабушка только махала рукой и говорила, что она так привыкла. По старинке.

В кладовке, которую теперь занимают мои припасы, раньше использовали для хранения муки и круп. Бабушка рассказывала, что поначалу это очень не нравилось папе. Он постоянно указывал маме на бабушкину неосмотрительность. Мол, тратит все свободные средства на продукты, которые потом хранит годами. Зачем, если можно пойти и купить? Эх, не знал тогда папа, что вскоре всё изменится и что-либо купить станет попросту невозможно. А то не стал бы браниться. Интересно, неужели все бабушкины припасы съели? Когда мы с родителями перебрались на остров, в кладовке на полках стояли только мои коробки.

Да, бабушка у меня оказалась очень настойчивой. Переубедить её было совсем непросто. Со временем родители перестали пытаться, а дед даже и не начинал. Но вот когда у меня появилась склонность к собирательству, мама сетовала:

– Бабушкины повадки оказались заразны, и привычка прятать «на потом» у Риты явно от неё.

Поначалу меня это пугало. Превратиться в бабушку в 10 лет мне совсем не хотелось. Маме пришлось долго объяснять:

– Стать бабушкой в столь юном возрасте, дочка, тебе не грозит. А то, что у всех есть привычки, так это нормально. Просто у старых людей свои особенности. Бабушка заготавливает продукты, ты собираешь коллекции. А дедушка и вовсе под библиотеку целую комнату занял…

Когда я поняла, что не одна в нашей семье со странностями, жить стало проще и спокойнее. Правда, смущало, что одноклассники и соседи сторонились нас. Пару раз даже слышала, как в спину бросали ругательства и обвинения в сумасшествии.

– Ну и пусть! – отмахивались родители и бабушка. – Пусть говорят, что хотят. Время рассудит кто из нас прав.

Приезжая на лето, я слышала, как шептались соседки за бабушкиной спиной. По их мнению, она была редкостной чудачкой.

– Только представьте! – судачили они. – Елена Максимовна-то наша совсем того… Выращивает на грядках всякий бурьян – подорожник, крапиву, одуванчики, ботву со свеклы срезает. А ещё овощи в огороде выращивает и по банкам в рассоле закатывает. Зачем, спрашивается, если продуктами власти снабжают? Видать, в семействе её жрут много. Не хватает им.

Бабушка лишь посмеивалась. А я нет-нет, да и стала задумываться. Может и правда с моими родными что-то не так? Сколько раз спрашивала бабушку:

– Зачем, ты закатываешь продукты? Мама говорит, у нас есть дегидратор с функцией прессовки. Можно не тратить силы.

А она грустно так отвечала:

– Надеюсь, ты об этом никогда не узнаешь.

Я побоялась спрашивать, почему она так сказала, а бабушка молчала. Теперь знаю, это связано со временем, которое они называли лихими 90-тыми. Дед тоже о тех годах ничего не рассказывал. Говорил только, что страсть к заготовкам и откладыванию всего и вся «на чёрный день» это их с бабушкой первое дитя. Она, страсть эта, появилась лет за десять до рождения моего папы, а может и больше. Так что я со своей страстью к собирательству в нашей ненормальной семейке не очень-то и выделялась.

Мама с папой на пересуды соседей внимания не обращали, предпочитали их не замечать. А дед и вовсе делал вид, что ничего не происходило: оснащал дом всякими штуками, назначение которых мне было не совсем понятно или вовсе не знакомо.

Ну вот скажите, зачем в доме утилизатор – портативный агрегат для переработки и формовки отходов, брикеты из которого используют как топливо для генератора и котла отопления? Зачем, скажите мне, если отопление электрическое, а отходы за кредиты принимает специальная служба? И для какой надобности если есть под боком полноводная река и работающая от неё электростанция, собственно этот генератор на брикетах из мусора? И совсем непонятно, зачем на окнах светонепроницаемые отражающие шторы, если есть солнцезащитные рулонные?

Нужность и важность большинства этих приспособлений я поняла только после смерти деда, когда в конце лютой зимы 2050–2051 года случилась энергетическая война. Люди жгли всё подряд, в надежде согреться. В ход шли тряпки, ковры, мебель, книги. А в доме на острове было тепло и надёжно. В больших ящиках и коробках имелся солидный запас брикетов переработанного мусора и универсальная печь, отапливающая и снабжающая электричеством дом. Всё это богатство бережно хранилось в подвале, накапливалось, экономилось и помогло уцелеть очень многим вещам. Особенно радовалась бабушка. Её мебель не пострадала. Но что они с дедом считали наиболее ценным, так это библиотека, которую удалось сохранить.

Как-то очень быстро из оборота исчезли последние деньги. А те, что остались на руках у населения, стали бесполезны. На них ничего нельзя было купить. Их место заняли кредиты лояльности. И золото.

Я так и не смогла понять, зачем властям это было нужно. Золотые монеты выдали всем, кто принес на обмен старые деньги. Курс был грабительский, а сумма, которую меняли, ничтожна. Помню, как сосед дядя Жора кидался на чиновника, принимавшего у него наличность, и кричал что-то о справедливости. Бабушка потом рассказывала, он хотел поменять на золото все деньги, что у него были, а ему обменяли только крохотную часть. Да ещё пригрозили, если будет бузить, у него отберут всё.

После обмена денег, продовольственные пайки сократили. Потом ещё и ещё раз. Зато в Чернореченске была жизнь. Электростанция на реке давала и свет, и работу.

Вскоре появились беженцы. Они проникали в город, пытались раствориться в толпе. Пришлых без идентификаторов, вычисляли быстро. Но они добровольно покидать Чернореченск не желали. Их выдворяли силой. Ввели военное положение и комендантский час, установили ограничение на передвижение работающих и безработных. Полностью прекратили продажу продуктов, а продовольственные пайки на семью, которыми частично выдавали зарплату, снова урезали. Даже моя любимая кофейня, которая по слухам принадлежала жене одного из городских чиновников, и та закрылась.

Всё изменилось. Нам каждый месяц приходилось привыкать к новым правилам. Не успеешь запомнить одно, нужно учить другое. Весь мир перевернулся с ног на голову. Теперь не я и мои близкие были ненормальными, а всё вокруг. Но мою семью по-прежнему считали странной. Сторонились, избегали, игнорировали.

Чем старше я становилась, тем больше меня мучил вопрос. У всей этой «ненормальности» есть причина? И родители, и бабушка с дедом были практичными, мудрыми людьми. Они явно к чему-то готовились сами и подспудно готовили к этому меня.