Предатель. Не отрекаются, любя…

Глава 3

Артём

Вышел из больницы, и легче дышать стало. Сколько за эти дни пережил, как пережил – вспомню и вздрогну. От собственных мыслей до сих пор блевать тянет, потому что… Порадовался. Когда Асю на операцию повезли, реально порадовался, что всё может вот так просто разрешиться. Не надо будет себя подонком выставлять, стану вдовцом. Через несколько месяцев Женю детям представлю, примут. Куда денутся. Захотят, чтобы папа счастлив был. А так… мечусь, как говно в проруби. Ни туда, ни сюда. Дома жена, любимая, родная. Там – аргентинские страсти. Не мальчик уже, понимаю, что на одном сексе отношения не построишь, но, бля, как приятно альфа-самцом себя чувствовать!

Жене тридцать три, на десять лет меня моложе, и это чувствуется. Аппетит у неё зверский, хорошо хоть пока Тёма-младший не подводит и не сбоит. На стать повёлся – высоких женщин никогда не было, предпочитал, чтобы хрупкие. Никогда не считал за измену короткий командировочный роман. Сладкий вкус вседозволенности вдали от дома всегда крышу сносил. Да, Ася в ежовых рукавицах не держала, но есть что-то в свободе от жены и детей. От семьи не устаёшь, когда не двадцать четыре на семь вместе.

Хотел вывезти Асю на курорт, честно хотел. Она у меня золотая, самая лучшая, и достойна лучшего. Моя королева. Изящная, нежная, ласковая. Рядом с ней душой всегда отдыхал. Поддерживала всегда, находила нужные слова, чтобы утешить, двигала, верила, толкала вперёд, прикрывая спину. Мой тыл. От того волосы на загривке встают, как вспомню свои мысли о её возможной смерти.

Когда успел запутаться? К Жене уходить не собирался – зачем? Она для тела, не для души. С ней и поговорить только о работе можно, а этого добра мне хватает, не в дом же тащить. Но она постепенно в кровь, как наркотик, проникла. Каждая встреча: взрыв-пожар. А как она ртом работает? Бля, да мне ни разу так качественно не сосали! С этого наши отношения и начались – подвозил до дома после работы, и она прямо в машине над ширинкой склонилась. Опомниться не успел, как уже взяла в рот и начала работать. У меня тогда яйца почти моментально поджались. Адреналин, вокруг люди ходят, а у меня член из штанов колом стоит. Смотрел, как губы в красной помаде по головке порхают, и внутри всё кипело. Хорошо хоть темно было, не нарвались ни на какого блюстителя нравственности. Когда кончать стал, она не выпустила – глубже всосала, так, что перед глазами звёзды полыхнули. Проглотила, язычком вылизала и довольно улыбнулась. Пьяным себя чувствовал, до сих пор, как вспомню, привстаёт.

– Что это было? – спросил хрипло. Прокашлялся, штаны застегнул. Под ногами слабость, в голове шум.

– Премия за переработку, – сказала грудным, томным голосом. Взгляд по фигуре прошёлся, от макушки до острых кончиков шпилек. Ася шпильки редко носит, предпочитает кроссовки или кеды. С детьми, понятное дело, так удобнее. Пока думал, что ответить, она попрощалась и вышла. Домой чумным приехал. На Асю посмотрел, а вины никакой нет. Минет не считается изменой.

Настоящая измена случилась позже. На работе Женя себя как ни в чём не бывало вела. Подвезти не просила, отношения сугубо деловые. Даже начал сомневаться, что тот минет вообще был, когда через неделю она спокойно поинтересовалась моими планами на вечер. Планов не было – Ася с детьми поехала к моим, в пригород, как раз каникулы были. Я в городе из-за работы остался, завтра к ним собирался.

– У тебя есть, что предложить? – спросил, а сам раздел мысленно.

– Есть. – Она упёрлась руками в стол, за которым я сидел, и многозначительно посмотрела. Жарко стало. – Хочу показать тебе свою коллекцию виски.

В отличие от Аси, которая только вино пьёт, Женя предпочитает крепкий алкоголь, это я ещё на корпоративе заметил. Не напивается, но под хмелем выглядит ещё соблазнительней, потому взгляд у неё мёдом наливается. И обещает сладкое. Мы поехали к ней, по дороге оба молчали. О чём тут говорить? Оба взрослые люди.

Её квартира оказалась ей под стать: стильная. Приглушённый свет, приятная музыка. Пока ходил в ванную, она успела разлить виски по стаканам, бросила по паре кубиков льда. Пригласила сесть в кресло, сама на подлокотник умостилась и потянулась своим стаканом к моему.

– За наше плодотворное сотрудничество.

Виски приятно лёг на язык, тепло от желудка опустилось вниз. Моя рука легла на её колено, поднялась выше, под юбкой по гладкому нейлону. Она оказалась в чулках. Отчего-то я в этом даже не сомневался. Откинувшись на спинку кресла, Женя выдохнула, прикрыла глаза. Когда коснулся кромки трусиков, усмехнулся – уже мокрая. В последнее время Асю надо было подготавливать, а тут уже рвётся в бой. Пальцы проникли внутрь без сопротивления, большой лёг на клитор. Сперва нежно, бережно, я постепенно ускорился, и она начала чаще и громче дышать. У самого в штанах уже дымилось. Я потянул её на себя, она оседлала и ловко разобралась в ремнём и ширинкой.

– Я на таблетках, – шепнула на ухо и сама опустилась на член.

Это был какой-то первобытный трах, иначе не назвать. Она скакала на мне, отвлекая, пока расстёгивал её блузку и лифчик. Охуенная грудь – упругая, стоит торчком. Мял её без остановки, выцеловывая шею, прихватывая кожу губами. Женя гортанно, пошло стонала, подгоняя. Кончил так, что душа от тела отлетела.

Домой вернулся утром, радуясь, что никого нет. Насквозь ею пропах, одежду сразу в стирку положил и включил, чтобы не спалиться. Вечером уже вовсю улыбался семье, и хоть бы капля сожаления.

Начал врать. Золотое правило – не тащи блядство в дом, то есть, в мой город – в этот раз не сработало. Женя стала необходимостью, и каждая задержка на работе заканчивалась в её постели. Совместные командировки теперь были постоянными, на нас уже начали коситься, и постепенно во мне начала расти вина. Ася улыбалась и спрашивала, как дела на работе, ворчала, мол, слишком много на себя взвалил. Ни хера подобного. Взваливал на себя только чужую задницу, хорошо, что Ася не такая ненасытная, на двоих за раз не хватило бы. Балансировал между двумя женщинами, понимая, что это не вечно. Либо всё вскроется, и это убьёт Асю, либо закончатся наши отношения. Но как потом работать вместе – не представлял. Уходить, когда только добился всего, что душа пожелает, не собирался, но и Женя бы никуда не ушла. Сам себя запутал. И тут эта болезнь…

Когда узнал диагноз, волосы дыбом встали – погуглил. Если выживет, что потом будет? Вечная диета? Исполосованное шрамами тело, которое я так люблю? Сложная реабилитация? Это что, утку за ней выносить, так? Когда увидел в реанимации, от шока даже сказать толком ничего не смог. Сбежал, задыхаясь от жалости. Да, мне её жалко стало, такой гадливой подленькой жалостью. Моя красавица жена превратилась в существо, окутанное трубками. Бледная, почти серая, с запавшими глазами. К такому я оказался не готов. Это что, мне теперь отказаться от свободы, потому что надо будет ехать к больной жене вечерами? Сидеть над ней и смотреть, а ещё этот запах… Жуткий запах гниения, который почувствовал сразу, как подошёл ближе. Как на неё потом вообще встанет?

Всю ночь не спал. Думал. Это же Ася, королева моя. Только какая теперь из неё королева? У нас на тумбочке поселятся лекарства, в ресторан не сходишь – ничего нельзя, на пляж в раздельном купальнике не выйдет. Шрамы никого не красят, женщин – особенно. Откуда взялись эти мысли, я не знал. Сам себя не узнавал, но не мог перестать представлять нашу будущую жизнь. Я на такое не подписывался. Бросил. Задыхаясь от собственной ничтожности, ушёл, отлично понимая, как поступаю и с кем. Не помутнение, а осознанное решение.

Как она там? Думал, конечно. У тёщи узнавал постоянно, но сам звонить не решился. Не после того, как предал и сбежал. На поправку пошла, и гадкое чувство внутри начало рассасываться. Ничего страшного без меня с ней не случилось, значит, и дальше выживет. Не знаю, как смог так просто отбросить годы брака, наверное, давно уже к этому шло. Съехал на съёмную квартиру, потом надо будет решить, где и как жить. Асю с детьми, конечно, выгонять никуда не буду, как и съезжаться с Женей, по крайней мере, пока.

Свобода оказалась приятной на вкус. Всю сознательную жизнь в браке, а теперь один, в пустой квартире. Можно рухнуть на диван и расслабиться, без бесконечных вопросов сына и вечно недовольной дочери подростка. Детей своих обожаю, но только дозированно. Когда долго дома, голова начинает идти кругом. Асе памятник надо поставить за то, что она троих вырастила и никогда не жаловалась. Старший звонит через полтора месяца, как Ася в больницу попала. Мы и до этого созванивались, но редко – он в основном с мамой общается, что ему отец. С младшими переписываюсь в нашем домашнем чате, как всегда, когда в командировке.

– Это правда? – Даня начал сходу. Слышу – набычился. Парню восемнадцать, он считает, что всё знает лучше взрослых. Хотя оправдания у меня особого нет, до сих пор не придумал, чем подлость оправдать. Разве что собственным эгоизмом. Ну, так жизнь у нас одна, и имеет свойство быстро и резко обрываться, так что буду жить так, как нужно прежде всего мне. В отпуске с Женей заставил себя забыть обо всём, и до сих пор на этой волне несусь дальше.

– Что именно? – спрашиваю на всякий случай, хотя уже подозреваю, о чём пойдёт речь.

– Ты бросил маму! Сейчас, когда ей так нужна помощь! Как ты вообще мог?!

– Я не стану тебе объяснять, – отвечаю холодно. – И тон поубавь, не забывай, что с отцом разговариваешь.

– Нахер мне такой отец не сдался!

– Данила!

– Что?! Что ты мне скажешь? Даже оправдываться нечем! Предатель!

Каждое слово сына – правда, от того и хлещет наотмашь. Но я сделал то, что сделал, и возвращаться не буду.

– Ты мне больше не отец! – припечатывает Даня и бросает трубку. Смотрю на погасший экран и тяжело вздыхаю. Даня вырос уже, уехал, не ему меня судить. Неизвестно, что он бы на моём месте сделал. Судить со стороны проще, чем самому в это окунуться. Но оправдание для Андрея и Вики придумать надо. Только какое?.. Совесть ещё не окончательно уснула, да и уйти в пустоту от детей не могу. Поэтому, когда тёща звонит и говорит, что Асю выписывают, решаюсь встретиться с ней. Надо посмотреть в глаза и сказать о разводе.

Перед больницей встречаюсь с детьми и тёщей. Последняя улыбается, дети смотрят волчатами. Вика фыркает и демонстративно отворачивается, Андрей светится надеждой.

– Па, ты за мамой приехал? – спрашивает робко.

– За ней, – киваю. Вика молчит и делает вид, что меня нет.

– Пойдём, Тёмушка, она уже выписку ждёт.

Страшно. Да, страшно на Асю смотреть. И так худенькая, она сейчас похудела ещё сильнее, килограмм сорок весит, не больше. Руки тонкие, жуткие, лицо заострилось, волосы потускнели. Она сперва смотрит на меня, таким долгим, густым взглядом. Без осуждения, вроде. По крайней мере, скандалить не собирается. Хотя я в ней и не сомневался.

– Давай помогу, – забираю собранные на кровати пакеты с вещами.

– Спасибо, – говорит она сухо. Больше в мою сторону не глядит, но и не игнорирует. Передвигается заторможено, чуть согнута. Где эта идеальная осанка? Идёт, как старуха, ногами шаркает. Жалость затмевает остатки любви, не узнаю в этой женщине свою королеву. Помогаю сесть в машину, едва касаясь руки – кажется, что сломается, если сжать сильнее. В дороге говорит только тёща, заполняя неловкую тишину.

Только дома Ася прерывает молчание. Дома. Соскучился по родным стенам, так, что уходить не хочется. Но и рядом быть невыносимо. Не с этой чужачкой. Тёща уводит детей в гостиную, а мы идём на кухню. Смотрю, как медленно и осторожно она передвигается, и внутри зреет раздражение. Как будто специально показывает, какая слабая! Хочет, чтобы пожалел? Она останавливается у плиты, не оборачиваясь говорит:

– Зачем ты приехал? Посмотреть, во что я превратилась?

– Просто хотел помочь. – И тон этот бесит – тихий, как у мученицы. За здоровьем следить лучше надо было, чтобы не умирать потом на больничной койке!

– Помог? Уходи.

– Думаешь, останусь? – злая насмешка вырывается без усилий. За всю дорогу питался раздражением, наполнялся им. Решил сделать по-человечески, и что в ответ? Ни спасибо, ни пожалуйста. Вроде не чужие люди, так нет, строит из себя черти что.

– Нет, не думаю. – Она со вздохом поворачивается, смотрит прямо в глаза. – Ты свой выбор сделал, а подачек мне не надо. Когда подашь на развод?

– Завтра отнесу заявление в суд.

– Хорошо. Я всё подпишу. – Ася ещё меньше стала, на девочку похожа. Я педофилией не страдал, на такую точно не встанет.

– Что ты детям сказала?

– Правду, – отвечает, пожимая плечами. – Что папа меня бросил.

Морщусь – как пафосно звучит! Прям бросил, ага. Если бы я таким стал, сама бы побежала прочь, роняя тапки.

– На алименты можешь не подавать, я всё равно буду платить больше, чем назначат.

– Никто не мешает платить больше и при фиксированной сумме.

Уже изучила, вон, как заговорила. Моя злость на себя, не на неё, я это понимаю, но остановить её не могу. Бесит всё, вплоть до занавесок на окнах. Душит.

– Квартиру тоже вам оставлю.

– Здесь доля детей, ты бы всё равно не смог её продать. – Она скрещивает руки на груди, морщится от боли. Играет или на самом деле так тяжело? Но ходит же, говорит, значит, на ноги окончательно встала. Иначе не выписали бы.

– Собери мои вещи, я приеду заберу.

– А больше тебе ничего не сделать? – На короткий миг её глаза вспыхивают, снова становятся живыми. Она презрительно кривится. – Я не стану ничего собирать, мне тяжело это сделать. Физически.

Ну, конечно. Вся такая больная, что даже рубашки не сложит. Ладно, сам приеду. Позже. Необходимое уже забрал, когда никого дома не было.

– Что-то ещё? – спрашивает она, отводя взгляд.

– Нет.

Правда, мне тут делать больше нечего. Это конец. Жаль, что всё так вышло, но… Мне нечего ей сказать, оправдываться не стану, сама всё понимает.

– Как я теперь жить буду, Тём? – звучит внезапно, с отчётливой болью. Как? Она же ни дня не работала, только я впахивал. Что ж, будет осваивать работу из дома, или куда там инвалидов устраивают? Невольно сравниваю с Женей – вот кто работал с утра до ночи, чтобы дослужиться до своей должности.

– Первое время буду помогать. Потом как-нибудь сама.

– Спасибо и на этом. – Ася зло усмехается. Добавляет: – Благодетель. В ножки бы поклонилась, да пока не могу, швы мешают.

Даже представлять не хочу, на что теперь её тело похоже. На контурную карту, наверное.

– Потом поклонишься, – вырывается невольно, не успел прикусить язык. Не хотел так – жестоко, но сказанного не воротишь. Её лицо снова меняется: бледнеет до цвета мела. Глаза блестят. Только без слёз, не выношу их вид!

– Уходи, – выталкивает хрипло. Не спорю. В коридоре слышу, как ругаются с тёщей дети. Про меня говорят. Не прислушиваюсь, хотя отчётливо доносится Викино:

– И пусть катится, мудак!

По губам бы за такие слова дать! Ухожу, прикрыв за собой дверь. Уши пылают – матерят, от души матерят. Что ж, заслужил. Внутри до странного пусто, легко даже. Самое сложное позади.

Глава 4

Ася

С трудом опустившись на стул, перевожу дыхание. Болит всё: и тело, и душа. Тёма протоптался по ней сапогами с шипами, измочалил в кровь и ушёл, как ни в чём не бывало. Слышу, как спорят с мамой дети, но не вникаю в суть разговора. Мама, впрочем, явно не хочет, чтобы я оставалась в стороне: влетает на кухню, растрёпанная и возмущённая. Становится передо мной, уперев руки в бока, и выпаливает:

– Зачем ты настроила детей против отца?! Ты не понимаешь, что он у них один, другого не будет?

Как же я устала! Только приехала домой, а уже хочу забиться в угол, а лучше – вернуться в больницу, под присмотр врачей. Тру глаза, тяжело вздыхаю.

– Я никого не настраивала, мам. – Смотрю на неё сквозь пальцы. Не верит. – Они взрослые и сделали свои выводы.

– Какие выводы? Что их предали? Зачем вообще было этот сор из избы выносить?

Ну, хватит. Не доставало ещё, чтобы она меня отчитывала. Я тоже не маленькая девочка, далеко уже не маленькая.

– Сор из избы? – голос проседает от эмоций. Задыхаюсь в них, от обиды сердце ноет. Мне нужна поддержка, а не осуждение! – Артём ушёл, как ты не понимаешь! Бросил больную, при смерти, потому что испугался!

– Ты драматизируешь. – Мама поджимает губы и отводит глаза. Понимает, что я права, но любимый зять уже много лет для неё важнее единственной дочери.

– Конечно, – отвечаю едко. – Я – дурочка, которой можно лить в уши. Надо было трусы с носками нагладить и в новую жизнь отпустить, да? Ты не понимаешь, что у него другая женщина появилась? Что ни я, ни дети ему больше не нужны? Он просто нашёл повод, чтобы свалить.

– Свалить. Что за сленг? – морщится мама.

– Говорю как есть. Могу и крепче сказать, да боюсь за твои уши.

– После больницы тебе надо пролечить нервы.

Определённо. С такой поддержкой и врагов не надо. И это мама, которая сидела у моей постели сутками, плакала, когда думала, что я не слышу. Как только я пошла на поправку, весь её сложный характер вернулся. И правда, стоит вернуться в больницу…

– Спасибо за совет. Этим и займусь, когда на ноги нормально встану.

Ходить до сих пор тяжело, долго ходить – тем более. Первые дни, несмотря на напряжение между нами, мама постоянно помогает. Дети тоже не отстают: в магазин сбегают, дома убирают, Вика помогает бабушке готовить. Я почти всё время лежу. Знаю, что надо расхаживаться, но силы выпиты насухо. Периодически звонит Славка, он приходил в больницу несколько раз, но пока мне не до светских визитов. В зеркало смотреть страшно, оттуда на меня смотрит чужой человек. Когда впервые увидела себя в полный рост в одном белье, расплакалась. Грудь обвисла, живот и бока на шрамах, на ноги и руки без слёз не взглянешь. После наркозов посыпались волосы. Мои роскошные, длинные и густые волосы при купании буквально стекают по телу. Из пышного хвоста получился мышиный хвостик. В один из дней, завязав его пучком, просто срезаю под корень.

И всё-таки жизнь продолжается. Должна продолжаться, иначе никак. За вещами Тёма до сих пор не пришёл – стыдно лишний раз на глаза показаться. Но деньги в начале месяца перевёл. На развод до сих пор не подал, а у меня нет сил этим заниматься, сейчас не до того. Мне прописали кучу таблеток и витамины для реабилитации, и вечерами Вика ставит уколы – прошла укороченный курс медсестёр. Скоро май, самое любимое время в году, пора возвращаться в строй.

– Как он мог так с тобой поступить? – спрашивает Вика, когда я выхожу из ванной, ероша короткий ёжик волос. Витамины начали действовать, и голова уже покрыта коротким мягким пушком, а ещё волосы стали виться. Непривычно. Из-за диеты мясцом обрасти пока не получается, но я наконец снова хожу прямо, не сгибаюсь, как старуха, не боюсь чихнуть лишний раз.

– Не знаю, Вик. – Время не лечит, сердце до сих пор болит, но я стараюсь не показывать вида. – Бог ему судья.

– Ой, ладно тебе, – фыркает дочь, отрываясь от очередного задания по ГИА. – Неужели не хочется плюнуть ему в рожу?

– Вик, – говорю укоризненно. Откуда в ней взялось столько агрессии?

– Мам, ты же не святая. Я бы на твоём месте все его вещи порезала и с балкона выбросила. Зачем их хранить?

А, правда, зачем храню? Весь следующий день мы с дочкой собираем Тёмины вещи в большие мусорные пакеты. Выбросить рука не поднимается – жалко. Тут много дорогой одежды, многое куплено недавно. Натыкаюсь на шорты, которые мы покупали для поездки. Как в другой жизни было. Фотографирую и отправляю Тёме с подписью: «Завтра это окажется на помойке». Удивительно, но он отвечает сразу. Звонит.

– Не выбрасывай, я заеду.

Ни здравствуй, ни как дела. А чего я хотела? Неужели до сих пор жду, что он проявит привычную заботу? Хватит верить в чудеса. Я сама – чудо, выжила после такой болезни, впору радоваться подаренному шансу. Когда одной ногой заступил за черту и уже со всеми попрощался, жизнь вокруг начинает играть новыми красками. Понимаю это, проснувшись в первое майское утро. Впервые за долгое время ничего не болит. Вытягиваю руки, смотрю на тонкие длинные пальцы и понимаю, что на них нет кольца. Как сняли перед операцией, так потом и не надела. Передала маме, а она убрала в шкатулку. Двадцать лет носила, не снимая, а последнее время даже не замечала, что без него. Сегодня должен заехать Тёма, и с одной стороны хочется сбежать на это время, с другой – снова посмотреть в глаза. Иногда мне так сильно его не хватает, что хочется выть. Иногда, наоборот, так сильно его ненавижу, что соглашаюсь с Викой. Он мне нож в спину всадил, я бы с удовольствием сделала то же самое.

Было бы гораздо проще, если бы не любила до сих пор. Как-то же живут люди, когда любовь угасает. Быт, привычка, общие проблемы… У нас не так всё было. Или я просто жила в придуманном мире, который Тёма выстроил вокруг меня. Верила, ждала, хотела. После больницы либидо в ноль ушло, даже саму себя приласкать не хочется, хотя у нас с мужем небольшая, но хорошая коллекция игрушек. Никогда в постели не зажималась, мы экспериментировали, как могли, чтобы страсть не ушла. С другой ему, видимо, лишние помощники не нужны.

Не могу чувствовать себя женщиной. Желанной, красивой. Не теперь, когда превратилась в чудовище. Слова Тёмы про шрамы и то, что на меня у него не встанет, оказывается, проникли слишком глубоко. До нутра прошли и там остались. Никто не захочет, потому что кому оно надо – на этих костях кататься? Я, конечно, слишком мягкой не была, мышцы натренированные, в зал ходила, чтобы форму поддерживать и не расплыться раньше срока. Но любая анорексичка сейчас будет красивее меня.

Тёма приезжает в двенадцать. Подгадал, чтобы дети ещё в школе были. Отец-молодец. Окидывает оценивающим взглядом, в нём жалость, которая вызывает желание заползти под плинтус и сдохнуть. Кажется, он сейчас скажет: видишь, я же говорил. Как с тобой такой жить?

– Ты… выглядишь хорошо, – выдавливает наконец. Морщусь.

– Давай без этого. Я знаю, как выгляжу.

– Ась… – Он мнётся в коридоре, не проходит внутрь.

– Вещи в Даниной комнате. Забирай и уезжай.

Думала, что буду холодной и отстранённой при встрече, но не могу. От его запаха, родного и знакомого, внутри всё крутит. Он не сменил парфюм, это я дарила голубой Givenchy. Сейчас он в разы дороже может себе позволить, а тогда, заказывая из-за границы, я замирала от восторга, представляя реакцию. Тёма всегда любил, когда от него вкусно пахнет. Голубая рубашка обтягивает плечи так, словно вот-вот треснет. Расстёгнута на верхнюю пуговицу, ключицы в разрезе намеренно притягивают взгляд. Почему он такой красивый?

По спине проходит озноб. Обхватив себя руками, ухожу в гостиную – чувство собственной ничтожности слишком велико, чтобы получилось скрыть. Не собираюсь раскисать перед ним. Пока он таскает пакеты в коридор, стискиваю зубы так, что вот-вот захрустят. Хватит. Хоронить себя не собираюсь. У него своя жизнь, у меня – своя. И она не будет крутиться вокруг предательства самого близкого человека.