Когда ещё не столь ярко сверкала Венера

Так я думал ещё совсем недавно. И веских оснований, чтобы поменять своё мнение, как мне казалось в ту пору, найти не смог бы, даже если б очень захотел. Материалистическому сознанию, коим я наделён от рождения и воспитания, противна всякая мистическая дребедень. И только лишь глубочайшее уважение к своей соседке, и кстати сказать – сотруднице, удерживало меня от возражений. Я смиренно принимал её такой, какова она была на самом деле.

Особенно мы сблизились в последнее время, когда… ну, в общем, не вдаваясь в подробности, скажу, что на тот момент я ещё не покончил со своей холостяцкой жизнью и супруга моя ещё не была мне супругой, а соседкой, по милости вашего товарища, уже стала.

Вообще-то, сколько знаю Любовь Ильиничну, я всегда благоволил к ней. Да и как можно не симпатизировать озорнице – несказанно милой, доброй и покладистой, но при этом вдруг то высокомерно-прохладной, то резкой и упрямой. Ко мне, впрочем, она относилась много терпимее, нежели к прочим мужчинам, которых просто на дух не выносила – брезговала, по-моему, этой прилипучей половиной человечества. Почему, спросите? Ко мне – понятно. Потому что мы дружили по-соседски. Она обворожительна, а я и в мыслях ничего этакого, пикантного, не держал – ни-ни! А вот к остальным мужчинам… Догадайтесь! Именно потому, что у неё был Капка.

Бывало, поведёт Любовь Ильинична плечом, чуть закатит свои глазищи, так что белки сверкнут, и рассказывает. Представляете, стою, дескать, жду автобуса после работы. В толпе, как обычно. На нашей остановке. Подруливает очередной самец, дверцу «жигулёнка» своего поганого распахивает и лысой головой торчком наружу: подсаживайся, милая, хоть на край света отвезу. Холёный, щёки блестят и лавандой пахнут, лыбится нахально – так и плюнула б в его маслянистые глазки. У-у рожа! Брр…

Тут я ему и говорю: смотри, а то ручку скоростей с мясом вырву – ни мужик, ни баба будешь.

От такого моего хамства он бритой кожей по черепу шаркает, ушами над скулами прядёт. А как же, открывай варежку пошире, – я ногой дверцу и захлопнула, едва шею ему не прищемив. Благо, окошко было открыто – и он как в хомут головой нырнул. Сидит – потеет, глаза шарами выпучил и только рот, как рыба немая, раззявил. Ещё бы! Только так и нужно с этой породой котячьей.

И знаете, кто бы это мог быть? Кто ж ещё, как не кобель наш поганый! Полагал, видать, раз начальник отдела, так не посмею послать куда подальше? Ещё как послала! При всех!!! Укатил. Шустро, аж дым из-под колёс пошёл. Думала, далеко и надолго. Уж и не чаяла лицезреть больше эту рожу вонючую. Ан нет! Заявился намедни как на грех. Такое вызывающее поведение и слова мои непристойные, видите ли, вызывают у него в душе самое глубокое ко мне уважение и ещё сильнее раззадоривают. Вот так-то!

Капка тут и встретил его на пороге дома. Картина была ещё та – достойная кисти Врубеля. Одним махом руки излечил все его похотливые страсти. Как отрезало. Вприпрыжку скакал начальничек по ступенькам лестницы вдогонку за своим мужским достоинством, которое вдруг вознамерилось поиграть с ним в прятки. Смеху-то было!

Подобных рассказов я выслушал немало. И теперь – только не глядите на меня, как на полоумного: я пока ещё в своём уме – почти не сомневаюсь в том, что именно так всё и обстояло на самом деле. В её духе выходка. Ну а что до Капки, так от него и похлеще можно ждать.

Я уже говорил, что меня как мужчину она в грош не ставила, потому, видать, как повода не давал. Я был нечто вроде подружки, к которой она могла заскочить иногда на огонёк и поделиться горестями и радостями. Мы с соседкой, моей нынешней супругой, – две, стало быть, подружки. Спросите у неё. Она не даст мне соврать.

Однажды Любовь Ильинична пришла похвастаться чудесными безделушками от Капки. Расстёгивает на боку юбку, срывает её с себя изящным круговым движением руки – и остаётся в лайковой жакетке в талию да серебристых узорчатых колготках, сквозь которые мысиком белеют узкие трусишки.

Нет, конечно, я бы отворотил глаза, кабы сообразил заранее, а так просто оторопел. И что? Она и бровью не ведёт – как если бы глядит на меня с обложки глянцевого журнала. А глаза у неё бархатистые и задумчивые, как и всякий раз, когда она заговаривает про своего Капку.

Я нарочито оборачиваюсь к ней спиной и прошу хотя бы объяснить, что за существо такое этот её Капка и откуда у него такие связи, чтобы доставать из-под полы для неё всё, что ни пожелает. Обычные люди, мол, костюм по три года носят: первый как выходной, второй как приличный, третий – пока денег не скопят на новый, ну а туфли так вообще с кожей снимают.

Она же мне в ответ: это Капка, а не существо. Особенно когда, мол, усталая, измотанная. До не могу! Будьте уверены, лишь только взгрустну, Капка не замедлит выкарабкаться из какой-нибудь запаутиненной щели за плинтусом. Тем не менее, его появление – всегда радостная неожиданность для меня. Услышав шорох, я выглядываю с надеждой в коридор, а его там нет, но, не позволив мне долгого разочарованья, Капка тут же обнаруживает себя у меня за спиной. Это игра у него такая забавная: меня там нет, зато я здесь.

Капка бросается передо мной на колени, осыпает руки поцелуями, что-то восторженно бормочет. Он целует меня – в шею, в ухо, в плечо, в попку, в животик, под самое сердце, в грудь левую и грудь правую, в ложбинку меж грудей и опять в шею. Кусает за подбородок. Чмокнет в нос и в глазки расцелует. А между поцелуями раздевает. Донага. Не успеваю заметить его быстрых и ловких движений. Иногда кажется, будто одежда спадает как атлас с шелковой кожи сама по себе. Не до того мне, чтобы следить, что да как там происходит. Глаза у меня закатываются, и я с ног валюсь то ли в полусознании, то ли в полубреду. Капка подхватывает на лету и кладёт, как на топчан, поперёк колен моё обессилевшее тело и мнёт – разминает косточки до боли, до изнеможения, до истомы… Очнусь, бывает, только в ванной, когда он окунает меня во что-то горячее, душистое и пенящееся. Распарюсь, разомлею. Будто чувствую, как из меня последние капельки усталости и досады сочатся прочь. Слабость до головокружения, до дрожи. И тогда Капка кутает меня в себя, как если бы пеленает в бесконечное махровое полотенце, и несёт в постель. Ощущение, будто витаешь в невесомости. Тут же ужин подаёт – и не то чтоб особенное нечто, но с душой и вкусом стряпанное. Вина чудесного бокальчик. Потом кофе с коньяком или рюмочкой ликёра на травках под настроение. Благодать. Я клоню голову ему на грудь мохнатую – и меня будто прорывает излиться скопившейся за день горечью. Вот тут и происходят настоящие чудеса. Ногтями, словно гребешком, Капка волосы расчёсывает мне, спрямляя мысли-чувства – и на душе уже спокойно и легко. Утешит. Рассмешит и пожурит. Отчего с час тому назад готова была разрыдаться горькими слезами, над тем шутить готова. На душе отрадно, чувствам уютно. А не то так пошутила бы, что многим мало не показалось бы! Ну а в столь благодушном настроении любая шутка – просто шалость.

Рассказываю про начальничка. Мордастый, говорю, такой. Пялится, пялится. Буквально донага раздевает глазёнками бесстыжими. Ещё губами жабьими жуёт на меня. Не поцелуешь, дескать, меня, не приголубишь – уволю в один день, и ни профком, ни местком, ни партком, сколько ни жалуйся, никто тебе не поможет! Я везде начальник – председатель. Так что мне на меня и жалуйся – я выслушаю и пожалею. Поцелуй, прошу Капку, его так, чтоб губы у него отсохли – вот и облобызал его Капка ночью во сне. Теперь до могилы по утрам в липком поту будет просыпаться.

А вообще, Капка у меня безобидный. Пошутить – да, но пальцем зря никого не тронет. Ни-ни! Я так думаю: беречь надо Капку, а не испытывать. И без того у него неприятностей по горло…

Какие такие могут быть неприятности у Капки?! Кто и как испытывает его?!

Любовь Ильинична не любила рассказывать о том, о чём её спрашивали. Сплетни не терпела, а чужих тайн, не избежав, по легкомыслию не выдавала. Она удивительным образом умела пропускать мимо ушей неудобные вопросы.

Кабы не Капка, говорит, так просто не знаю, зачем тогда землю своими ступнями топтать да людям глаза мозолить. Не жизнь – мука была бы безрадостная. Зачем такая сдалась?! Ишачить, чтоб было с чем потом по магазинам, высунув язык, мотаться да с каким-нибудь хамом в очереди переплёвываться? В телек до ночи пялиться? А на утро проклинать спросонья мать родную, что по недоразумению произвела на свет божий нежеланное дитя? Если бы не Капка – страшно подумать!

Красивая? Стройная? Сама знаю, что на загляденье! А зачем – зачем, скажите мне на милость?!

Без Капки – незачем. А с Капкой – жизнь как чудо. Капка обнимет меня – разом и руками, и ногами, и хвостом обовьёт. Прижимает к себе каждую клеточку. В себя будто заворачивает. Укачивает и убаюкивает как маленькую. И ласково мурлыкает на ушко колыбельную. Я же только зароюсь в его густую лохматую шерсть… душистая она у Капки. Так, верно, пахнет высохшее на солнце в стогу сено, скошенное с заливных лугов тихой речушки. Хмелею от чудного запаха…

Как ни прислушивайся, а не расслышать её томного мечтательного шёпота, но только будто шелест ветра, запутавшегося в ветвях дерев, доносило шевеление её губ. Чуть закатившись, глаза поблёскивают горячими угольками, как две звёздочки на чёрном небосклоне. И ревность беспокойным червячком шевелится в груди. К кому – спросите? К существу беспредметному. Что люди скажут! Что приревновал к домовому? И кого?! Да никого! Просто так, себя жалко. Слов нет. Одни чувства.

Конечно же, ни я, ни супруга моя в глаза не видели Капку. Но потому как Любовь Ильинична последнее время заглядывала к нам едва ли не каждый вечер на часок-другой и всякий разговор неизменно сводила к тому, какой он душечка да какой умница, то мне совершенно несложно описать это существо.

У Капки воздушные, пушистые пальцы, с отточенными, как обоюдоострые клинки, когтями, которых он, впрочем, не выпускает наружу – ну разве чтоб одним махом нарезать ломтиками ветчинки или колбаски к чаю. А какие смешные у него уши – длинные и с кисточками на самых кончиках! А какая забавная у него курносая и мохнатая морда! И ещё хвост, пёстрым веером! Махнёт им – и в душной комнате свежестью повеет. Поступь у Капки неслышная, дыхание парное, норов покладистый. Объявляется он обычно в предночную пору, всегда бесшумно выбираясь из какой-нибудь щели за плинтусом. И всегда с улыбкой на розовых губах бантиком. Но самое главное, конечно, не в том, что он кудлат и чертовски симпатичен, а скорее в том именно – что нежен, и участлив, и обходителен. Хитрющая бестия, а вообще – так балагур и весельчак по натуре.

А кудесник какой?! В тот год, как зима лютая выдалась, запустил Капка руку в унитаз и вытащил оттуда доху, дунул в вентиляционную решётку – с пылью в осадок выпала песцовая шапка, из ушка иглы вытянул пуховый платок, а ковырнул ноготком в розетке электрической, с искрой – мохеровый свитерок. Присядет в кресло, на диване ли развалится – ой, вдруг раздаётся удивлённый вскрик, кто это, такой-сякой, шутки ради подложил?! Чьи сапожки на меху?! Чьи туфельки на каблучке?! Хм, а телевизор! Возьмёт и вдруг ни с того ни с сего забарахлит, да в самом интересном, подлец, месте полосами зайдётся. Не надо волноваться, говорит Капка, исправлю в один миг и будет ещё интереснее. Хлопнет он ладонью по крышке – в экране, уж гляди, дикторша перепуганная объявилась, глазками хлопает, лопочет заикаясь: извините, дескать, дорогие телезрители, помехи за пределами страны. Капка тогда ей пальцем погрозит, и дикторша начинает сразу раздеваться. Скинет с себя прямо на пол, под телевизор, свой нарядец – стираный, глаженый, в стопочку сложенный. С краном водопроводным порой просто сладу нет: то шампанским фыркнет, то кофе с коньячком цедится, молочком ли парным доится или же, бывает под настроение, чайком цейлонским побалует…

Вот и супруга моя, то бишь соседка в ту пору, говорит: ну как тут не поверить, если Любовь Ильинична в последнее время обзавелась такой привычкой – едва ли не каждый день принаряжаться во всё новое. Одеться изящно, со вкусом, изысканно и роскошно – не на скромную же зарплату?! Стало быть, домовой. Хотя и нечистая сила, но, сразу видать, добрая, щедрая, бескорыстная душа. Встреть, дескать, сама такого – с первого взгляда влюбилась бы на всю оставшуюся жизнь. Да поди сыщи – второго такого на всём белом свете не разыщешь. Вот и будь довольна тем, что имеешь. Это, как я понимаю, она таким образом пыталась поддеть меня. Но обиды не держу. Кто он – и кто я?!

Думал тогда – всё это блажь. Выдумки. Лекарство от тоски. Нечто вроде игры в прятки – сама с собой.

Но вот однажды вечером как-то особенно тревожно зазвонил телефон.

Снял трубку – и в ухо мне, рыдая, сквозь безутешные слёзы причитает Любовь Ильинична: Капка пропал!

Милая, говорю ей, сама подумай, ну как он может пропасть?

Нет, я-де точно знаю, я сердцем чувствую, что он пропал. Мне даже позвонить некому! Некого спросить! Негде искать! Я просто не знаю, что мне делать…

И плачет безутешно.

Соседка тем временем, откликнувшись на беспокойный стук в стену, заглянула ко мне. Мы переглянулись с ней: время позднее, но делать нечего – я и привечаю задушевно: если, мол, хочешь, мы вместе поищем. Глядишь, и сыщется где твой Капка. Давай, милая, заходи. Мы ждём тебя.

Она сопит в трубку, а потом: хорошо, только что-нибудь накину на себя, а то я, говорит, совсем голая и озябшая.

И короткие, тревожные гудки в ухо. Я, право, совсем растерялся: ох-хо-хо, не было, как говорится, печали! И где прикажете искать его?! Положение – глупее не придумаешь.

Ждём. Наконец с шумом настежь распахивается входная дверь, и Любовь Ильинична бросается мне на грудь. По коже у меня мурашки побежали. Передёрнуло как от озноба. Никогда прежде не видел её такой: лицо мокрое от слёз, глаза горят безумным блеском, лихорадочным румянцем рдеют щёки. Не успел обнять, утешить – она оттолкнулась от груди и прыгнула в кресло, тут же подхватилась на ноги – упала на софу и снова взвилась. Будто места не находя мятущейся душе, она металась по комнате со стенаниями: Капка пропал!

Вчера Капка не явился на зов. Не пришёл и сегодня. Ни слуху, ни духу. И всё бы ничего, если б не такая ошеломляющая пустота в груди. Сердцем чую: пропал.

Это они – маленькие, серенькие, озлобленные. Они песенки поют да побасенки рассказывают, а сами три шкуры норовят с тебя содрать – живьём. Поверишь им – вот и стал ступенькой, по которой кто-нибудь из них карабкается вверх. Тяжела поступь такого: подмётки-то кованые. У тебя же горб, что мозоль, растёт – не распрямиться. Покайся, говорят, милая, смири гордыню, уймись и не будь такой упрямой. А в чём каяться-то?! В том, что с меня сдирается одна, а не три шкуры? Всегда боялась этих гицелей – не за себя, а за него, за Капку. И вот уже нет нигде. Пропал! Исподтишка. Только так и умеют! Из-за угла свора напала. Выследили и убили. С живого и клочка шкуры не сдерёшь, а с мёртвого – и подавно…

Насколько мог, придал своему предательски подрагивающему голосу твёрдые, уверенные нотки и сказал ей ободряюще: раз пропал, стало быть, надо искать – не иголка, авось отыщется где.

И мы пошли. Я первый. За мной, с безысходным и обречённым выражением на лице, поникнув долу головой, – Любовь Ильинична выступала. Замыкала процессию супруга, отчего-то вооружившись веником.

Несмотря на поздний час, напротив подъезда в школьном дворе кое-кто из соседей ещё выгуливал на ночь своих собак – лай, гам, смешки и визги. Набрав полные лёгкие воздуха, я крикнул в полный голос на всю округу:

– Капка!!!

От собачьей стаи отделилась небольшая рыжая собачонка, с лисьей мордой и хвостом бубликом, и прытко понеслась нам навстречу. Со двора вдогонку кричали ей: «Ко мне! Чапа, ко мне!»

Я заглянул Любовь Ильиничне в самые глаза. Ни живой искринки, ни намёка на надежду – всё та же обречённость и безнадёжность. Не Капка – пёсик хозяйский.

Собачонка подлетела, нюхнула, повертела радостно хвостом, крутнулась и безразлично потрусила обратно на школьный двор.

Почему-то во мне крепла уверенность: раз я отправился на розыски, то отыщу – непременно отыщу! Ежели Капка нечто вроде домового, то где ж ещё ему быть, как ни вблизи дома. Может, заблудился в большом городе. Дай-то бог, поддержала меня супруга в намерении искать до самого конца, чего бы это ни стоило нам, и, взяв под руку Любовь Ильиничну, решительно последовала за мной по щербатой асфальтной дорожке вкруголя.

Тускло брезжили редкие придорожные фонари, не мешая разлиться рассеянному, неяркому свету полной луны. Тучи расступились, и в вышине мерцали только-только проступившие на небе звёзды. Оттого, должно быть, в поросли тенистого палисадника словно бы сгустилась ночь, готовая к скорому приходу зимы. Я на ощупь раздвинул ветви и крикнул в тенистую пустоту:

– Капка!!!

Ударившись о стену далёкого дома, что напротив за пустырём, крик мой зычным эхом вскоре обернулся: «Каапка-а!»

Щурясь, я до рези в глазах вглядывался в темноту – ничего не разглядеть, кроме смутных теней: ветви сплетённых кустарников да стволы дерев. Я не знал, что хотел бы увидеть, но вглядывался в каждую кочку, в каждый сучок, надеясь высмотреть хоть какой-либо призрак или намёк на него.

Внезапно за спиной – не эхо, а отчаянный крик:

– Капка!!!

Я оглянулся и увидел, как Любовь Ильинична стремглав рванула куда-то в сторону от дома. Пока я разворачивался и соображал, что там да к чему, она уже бежала по пустырю, в бледном сиянии луны зиявшему жёлто-белёсой проплешиной меж домами. Предназначенный под детскую площадку, но так до конца и не обустроенный, уже который год пустырь так и назывался – лысь.

Супруга тоже с запозданием кинулась вдогонку, на бегу размахивая веником, я – за ними, не видя конечной цели этой безумной гонки.

Любовь Ильинична споткнулась и упала. На четвереньках, как животное, пробежала несколько метров, но прежде, чем выпрямиться, опять упала – и так, падая и вставая, она бежала через пустырь туда, куда несли её непослушные ноги.

Я, наконец-то, обогнал супругу и через несколько прыжков готов был настичь и Любовь Ильиничну, когда она вдруг опять упала посреди пустыря – на этот раз упала окончательно и, сидя на коленях над каким-то бугорком, отбрасывающим тень набекрень, заголосила нечленораздельным душераздирающим плачем. Стало быть, над Капкой причитала…

Впервые в своей жизни я явственно ощутил, как у меня на голове шевелятся волосы. Как вы сами можете видеть, совсем немного осталось волос, едва не все наперечёт, тем не менее, дыбом встала каждая волосинка. И не надо говорить мне про ветер, который трепал мои бедные редкие и тонкие седеющие кудри. Я пожил, но будучи далёким от старческого маразма, вполне могу отличить каприз от горя, обычный мимолётный душевный порыв от глубокого потрясения.

На самом краю неогороженной полуисчерпанной песочницы, что серела отчётливой кляксой посреди лысого пустыря, валялся косматый, растрёпанный комок. В подлунье, на границе песка и вытоптанной травы, он выглядел бесформенным, бугристым валуном, поросшим длинным спутанным мхом светло-каштанового окраса. Быть может, именно такой грудой должен валяться у ног охотника поверженный им бурый медведь. Но это был не медведь. Это и был Капка – совершенно выпотрошенный. Не знаю – как, но именно что выпотрошен был начисто. Ни костей, ни мяса – одна сплошная шкура. Таким он, к моему глубочайшему потрясению, и предстал передо мной – покойным и выпотрошенным Капкой.

Время течёт, не оставляя следа. Льёт с чёрных небес на землю серебряный свет сиротливая луна. Тоскливый и заунывный, доносится шёпот ночного ветерка, заблудившего в зарослях кустарника.

Мысли будто отсеклись от сознания, думы от переживаний. В глазах туманилось, и словно бы со стороны видел я себя невесомым и бестелесным за спиной Любовь Ильиничны, упавшей на колени перед тем, что осталось от Капки. Запустив пальцы в косматую шерсть, горемычная раскачивается из стороны в сторону, и лицо её светится в ночи матово-зелёным безжизненным пятном. Беззвучный стон как бесконечный горьких вздох изливается немым криком из её груди.

Оцепенение.

Но вот – супруга тихонько дёргает за рукав – через пустырь бредёт запоздалый прохожий. Задержался на мгновение, мельком запустил любопытные глаза на то, над чем преклонились три странные согбенные фигуры, тут же отшатнулся и ускорил шаг, чтобы быстро скрыться в арке дома.

Супруга погрозила ему во след веником и помогла Любовь Ильиничне подняться с колен, участливо обняла за плечи. Надо бы похоронить Капку по-человечески – невольно подумалось, и сказал, сам не ожидая от себя такой решимости, но тут же испугался, не вызовут ли мои слова нового приступа истерии. Женщины скорбно кивнули в ответ, и только-то. Когда понял, что обошлось, вздохнул с облегчением и приступил к немедленному выполнению сей горестной и непростой задачи.

Минут десять потребовалось на то, чтобы сбегать домой и вернуться с лопаткой и белой простынёй.

Не без трепета, я бы даже сказал – не без суеверного озноба я склонился над останками и сунул под лохматую тушу дрожащие руки. Капка оказался совсем-совсем невесомым. Какие-то космы свисали – руки? ноги? хвост? голова с ушами? Действительно, выпотрошен. Стало быть, одна только шкура и осталась. Я же говорила, – положив руку сверху и семеня рядом, вдруг молвила Любовь Ильинична, бледная и покойная как сама смерть, – что шкуру даже с мёртвого не снимут – не на того напали…

Место выбрали в палисаднике укромное, под нашими окнами. Завернули то, что осталось от Капки, в простыню и опустили на дно ямы, выкопанной мною настолько глубоко, насколько позволил грунт, перемешанный с камнями, битым кирпичом и бетоном. Хотел было пересадить куст сирени, но Любовь Ильинична предостерегла: не надо, мальчишки весной обломают – ему будет больно. Я огляделся по сторонам и вскоре нашёл на земле ветку дерева, кстати кем-то отломанную. Обчикал лопаткой, чтобы придать форму крестика, да и воткнул в землю. Это лишнее – сказала супруга, но спорить не стала: весной, дескать, когда земля просядет, придумаем что-нибудь вроде могильного камня.

Вдруг спазмом перехватило горло, подкатил ком и будто кто неожиданно тюкнул меня по самому кончику носа. Слава богу, темно на дворе и не видно, как на глаза навернулись слёзы, а то бы, глядя на меня, и супруга (тогда я ещё не знал, чего можно от неё ожидать, а чего нет) насупилась бы, накуксилась – расплакалась. А нам при Любовь Ильиничне надо было стойко держаться, не позволяя себе слабинки.

Похоронили. Молча проводили в последний путь.

Было уже далеко за полночь, когда вернулись домой. Попытались, было, завлечь Любовь Ильиничну на ночлег к себе, уговорить, чтобы не оставлять наедине со своим неутешным горем, но она только покачала головой. Когда она садилась в лифт и оглянулась, чтобы сказать нам на прощанье доброе слово, я запечатлел её печальный образ как снимок на память: бледное осунувшееся лицо, большие сухие покрасневшие глаза и лиловый ободок по абрису глазниц, до белизны сжатые губы, поникшие плечи, опущенные руки… Запечатлел и ужаснулся этому портрету.

На душе разлилась горечь, смешанная с жалостью, и ужасно хотелось обронить жгучую солёную каплю, но я терпел до рези в глазах, так как супруга, едва успев притворить за собой дверь, уже захлебнулась горючими слезами.

В ту ночь я почти не спал. Едва коснувшись головой подушки, сначала я будто провалился в пустоту, а потом – через час, а может, через два – очнулся так же внезапно. Точно током ударило, и первой мыслью было, а где же веник, с которым супруга выходила из дому на поиски Капки и без которого вернулась в дом после похорон. Зачем ей сдался веник? Ах да, веником на пустыре она отгоняла непрошеного ночного зеваку, что заглядывался на выпотрошенного Капку. При чём тут веник?! Стало быть, проснулся, да не совсем. Словно пребывал в каком-то полузабытьи, когда одной половинкой мозга спишь и видишь сон, а другой – вяло мыслишь и вполне осознаёшь свою мысль.

И грезилось мне, будто говорю соседке: Любочка теперь такая сирая, такая убогая, что давай-ка приютим её – возьмём к себе, насовсем. А та мне в ответ: конечно, милый, я сама об этом думала. Тебе она второй женой станет, а мне и сестрой, и подругой. А когда Капка объявится снова, то быть ему братом родным тебе, ну а мне мужем вторым. Это когда у кого кто на стороне завёлся, так любовь, и тепло, и забота – всё на сторону, а в дом только ложь да грязь. У нас же будет всё наоборот.

И тут я вспоминаю, как Любовь Ильинична рассказывала однажды, будто Капка пришёл к ней из засветья – того мира, в который искорёженной тенью немыслимо опрокинуто человеческое общежитие. И заправляет там всем Тришка. А до Тришки – Кирюха верховодил…

Я проснулся и подумал: разве Любочка – собака бродячая или кошка бездомная, чтоб её, приблудную, под забором в непогоду подбирать? А потом задумался над загадкой, которую задала мне во сне соседка: кто будет мне первой женой, если приютим мы Любочку как вторую жену?