Когда ещё не столь ярко сверкала Венера

Ежели б не при Светлане, не устами брата поведано, то вы бы, Евгений Фомич, ни за что не поверили: рассказанное приняли бы за россказни да в глаза бы рассмеялись тому безыскусному выдумщику небылиц.

– Упоминалась коллекция старинных монет, ещё кляссер с марками…

– Марки?! Монеты?! – Глаза у вас полезли из орбит. Вы, Евгений Фомич, в замешательстве: плечи вверх, руки в стороны – голова точно маятник. Будто речь зашла о каком-то чужом, вам совершенно незнакомом человеке, а не о бате.

По-видимому, семья тоже до сих пор пребывала в замешательстве, поэтому брат был скуп на слова и сдержан в своих суждениях.

– Правильные люди объяснили, что по природе своей коллекционеры – очень скрытные натуры.

– Но не настолько же, чтоб даже от семьи скрывать своё хобби?! Кто вам внушил? Следователь?!

– Нет, не следователь. Друг, один из старинных товарищей отца.

– А что милиция?

– Отец не заявлял, и нам не велел. Сказал, что такие дела – всегда висяк. Найти не найдут, а вот вопросами замучают. Украли явно не для перепродажи. Не залётные. И даже не по наводке.

– И кто ж тогда? Странно всё это звучит. А что ещё пропало?

– Револьвер. Какие-то важные бумаги. Сколько валюты и какой – понятия не имею. Наверное, это далеко не полный перечень украденного.

Вы взяли со стола нетронутую стопку водки и проглотили, не занюхивая и не закусывая. Подсевшим, осипшим голосом спрашиваете:

– А откуда всё это у бати?!

Брат Вовик пожал плечами да заново наполнил стопки.

– Из сейфа, вестимо. Его сейфа. Того самого, что в кабинете за шкафом под клетчатым пледом.

– Хм, а в сейф вселились духом святым? Может быть, трофейные? – предположили вы, выпятив в недоумении нижнюю губу.

Брат Вовик покачал головой и как-то весьма криво ухмыльнулся.

– Не знаю. Похоже на клад, который отец просто хранил у себя? Точнее, часть клада, потому что речь шла о том, что где-то у кого-то был второй сейф. Понимаешь расклад? Клад был разделён надвое. А может, натрое или больше частей. Кто знает?! У отца был ключ от главной двери сейфа, а ключа, который открывает встроенную внутрь секцию, у него не было. Этот второй ключ хранился в сейфе у другого человека. И наоборот, у отца – второй ключ от малой секции другого сейфа. Таким образом, доступ к встроенной секции обоих сейфов был возможен в том лишь случае, если вскрывают двое. Понятно?

– Понятно, что ничего не понятно.

Тут Светлана, как примерная школьница, подняв руку, взяла слово:

– Мы с Володей думали-думали. Должен быть третий, у кого на хранении ключи и коды от всех сейфов. Надо ведь учитывать возраст свёкра да и…

– Погоди, Света! Так ты Женьку совсем с панталыку собьёшь. Дело в том, что обчистили не только отца, но одновременно хлопнули и другой сейф. Вот Света и предположила, что тут замешан кто-то третий, у кого был доступ к кодам и ключам. Иначе трудно объяснить.

Светлана пожала плечами. Брат Вовик продолжал:

– Дело тёмное. Нам велено держать язык за зубами. По следу люди пошли. Очень серьёзные люди. А отец… – К концу рассказа его голос стал подрагивать, глаза налились кровью и блестели. – А что отец?! Когда обнаружилась пропажа, его и подкосило! Занемог. Хворал не долго. Ушёл из жизни не тяжело, но с тяжким грузом на сердце. Понимаешь, Жека: отца довели до смерти – убили, подлюки. Поймаю – собственными руками задушу!

Он ударил кулаком по столу, едва не перевернув посуду.

Та ещё головоломка, не так ли подумали вы?

В течение полугода, которое последовало за этим разговором, вы, Евгений Фомич, ещё дважды навещали брата, многажды созванивались, однако свежих новостей не услыхали. Плутали вы с братом в лабиринте догадок, ничем не обоснованных, и предположений, ни на чём не основанных. Зато вступили в наследство.

***

Евгений Фомич откинулся на спинку водительского кресла, запрокинув голову. Губы побелели, щёки отвисли, в остекленевших глазах читалось отчаяние. Можно было подумать, что он превращён в ничто, раздавлен, уничтожен.

Вот губы шевельнулись, и он попытался сказать, но неудачно: что-то булькнуло и захрипело. Отдышавшись, он, наконец-то, справился со спазмом в горле и сиплым голосом спросил:

– Вы бандит?

А в ответ ему со смешком недобрым:

– А те дам – бандит! Сам бандит. И деньги у тебя бандитские.

– Так что вам от меня нужно?

– Ты что, дурак?! Русского языка не понимаешь? Соври ещё, что у тебя денег нет, чтобы сполна расплатиться. Спрашиваю по-русски: у тебя в загашнике десять тысяч есть или нет?

– Есть.

– Угу. Вижу, понятливый ты мужик. Куда спрятал? В банке?

– Нет.

– А где?

– В парке.

– Что ты мне горбатого лепишь? В каком ещё парке?!

– В моём парке, в автобусном. У меня в кабинете, в сейфе.

– А-а! Хорошо, что в сейфе. Тогда едем в парк. Ты идёшь за деньгами. Я жду тебя в твоей машине. Ровно пять минут. Не принесёшь деньги – пеняй на себя. И без глупостей мне! Понятно?!

– Не бойтесь.

– Это ты мне – не бойтесь?! Я те, блин, покажу – не бойтесь!

***

Туда – сюда. И получаса не минуло, как железный рысак, поджав хвост, обернулся и вот опять стал у столба напротив проходной калитки в больничной ограде. В его чреве два седока: вы и тот, выразимся так: лиходей.

– Чего сидим, ждём? – Если бы не горечь в вашем, Евгений Фомич, взгляде, то, можно было подумать, едва ли не нотки ехидцы зазвучали в голосе. – У моря погоды?!

Ответа не последовало.

– Забирайте деньги и проваливайте!

– Ишь, какой торопыга!

– Ну чего вам ещё от меня надо?! – на этот раз едва не с вызовом прозвучал вопрос, не вопрос даже, а спонтанный выброс раздражения. – Я устал от вас.

– Заткнись! Будь моя воля, я бы просто свернул тебе башку. И баста! А так… Ладно. Я говорю – ты молчишь и слушаешь. Сейчас ты передашь мне деньги, все десять тысяч. Я уйду. Ты торчишь здесь, на этом самом месте. Час! Понятно?

Вы, Евгений Фомич, кивнули.

– И заруби себе на носу. Отчебучишь чего – пеняй на себя. Будешь умницей – позвоню. Через неделю или две. Позвоню и скажу, где, когда и как забрать плёнку. Оригинал. Понятно?!

Вы, Евгений Фомич, опять кивнули головой.

***

Весь день припекало ласковое солнце, и если б не колючий ветерок, пробирающий до озноба, то могло представиться, будто наступил как раз тот самый час, когда зима, прощаясь, уступает своё место вешним погожим денькам. По обочинам высились грязные сугробы и плавились в лучах разгорающегося светила, отбрасывая талые языки, однако ж когда солнце клонилось к закату, то обдуваемые студёным ветерком подтёки подмерзали, превращаясь в скользкий лёд.

В это субботнее предвечернее время улица была пустынна. Отдельные прохожие маячили в отдалении то там, то сям.

– Давай, клади сюда. И по-быстрому, – наконец, улучив момент, когда в поле зрения не было ни единой фигуры, велел лиходей и подставил свою сумочку, распахивая горловину.

Евгений Фомич, поочерёдно извлекая из-за пазухи, одну за другой бросил внутрь четыре бурых пачки. По четвертаку – в каждой. Расставался с деньгами без видимого сожаления. Наверняка, даже не задумался ни о потере нового железного коня, вместо отживающего свой век, ни о гараже, ни о дачке, ни о кооперативной квартире – ни о чём не сожалел в частности. Лишь только когда его мучитель открыл дверцу машины, намереваясь покинуть салон, он вдруг вцепился тому в руку:

– Да постой же ты! – вскричал и в отчаянии попытался удержать. – Чурбан ты этакий!!!

Тот отмахнулся, вырываясь, и ткнул его в грудь. Выбрался из машины – следом за ним выскочил Евгений Фомич и с криком бросился вдогонку:

– Стой же! Где Люба?! Я хочу её видеть!

Бежать нельзя: привлечёшь внимание – поднимется шум-гам. Не дай бог погоня. Вмешаются зеваки…

А Евгений Фомич оказался на удивление прытким. Нагнал лиходея у калитки, обхватил того сзади, по-медвежьи, и не отпускал. Мужик крепкий.

– Я хочу видеть Любу! Ты слышишь, что тебе говорят?!

Вяжет так, что не отпихнёшь, и ноги, как назло, скользят на обледеневшем тротуаре у подошвы большого оплавленного сугроба. Попытался затылком боднуть, лягнул пяткой – толку ничуть.

– Чёрт малахольный! Да пусти же ты!!!

– Я хочу её видеть! Где она, отвечай, гадина ты этакая?!

Сумка с деньгами выпала из рук прямо под ноги топчущихся у края сугроба. Вот в борьбе кто-то нечаянно пнул её ногой, и сумка отлетела дальше, приземлилась на сугроб.

Евгений Фомич, растерявшись, ослабил хватку, и его противнику, наконец-то, удалось вывернуться из крепких объятий.

***

Э-эх, Евгений Фомич! Ежели б вы вспомнили, как в молодые годы гоняли футбольный мяч на пустыре, то всё случилось бы иначе! Когда этот растяпа нагнулся за сумкой с деньгами, чтоб завладеть ими, вам бы просто пнуть по его победной головушке, как слёту по мячу, – тут бы и недоразумению пришёл конец. А так… Впрочем, что бы это изменило?! Вы правы. Ничего хорошего вам… что так, что этак не сулит.

Лиходей, подхватив левой рукой оброненную наземь сумку, взмахнул ею, и в то мгновение, когда вы невольно среагировали, он выцелил вам кулаком точно в челюсть. Со зла, с досады. Придурок! Хорошо ещё, что вы стояли на прямых ногах пятки вместе носки врозь – сели в сугроб, даже охнуть не успев. Безболезненно: ни синяков, ни ушибов, ни вывихов, не говоря уж о переломах. Второй удар, чтобы добить, не нанесёшь.

Так, бывает, искажаются чувства в темноте зрительного зала, когда смотришь иную драму, с подтекстом, с этакой закавыкой в тени театрального действа. Сначала увлекаешься игрой актёров, переживая за зримый и предрешённый исход коллизии, и вдруг невзначай тебя передёрнуло от какой-то, казалось бы, заурядной мелочи. И вот уже рождается мимолётное ощущение – едва ли не желание удачи от противного. И ты, помимо воли, подспудно болеешь – совсем не за то и не за того. Уж всё разрешилось, как и должно было по законам драматургии: зло наказано, добро восторжествовало. Занавес упал. Свет зажёгся. Зрители разбрелись по своим домам. Но ещё долго терзает твою душу неприятный отзвук той симпатии, что предательски навестила тебя, – осадок, которому не находишь вразумительного объяснения.

***

Просто сел Евгений Фомич в грязный сугроб из подтаявшего снега и сидит, даже не осознавая, отчего он приземлился на пятую точку.

– Постой! Как вас там? Любочка, где она теперь?! – тщетно кричал он вслед безответно ушедшему с его деньгами, почитай – бежавшему. В тоне его голоса звенела настойчивая, упрямая нотка, словно кто струну перетянул. – Передай, я буду ждать её! Я буду ждать!

Окрест ни души. Евгений Фомич сидит, оперевшись спиной о склон сугроба, уронил голову на колени, колени обхватил руками.

С четверть часа минуло, пока прохожая женщина не остановилась рядом. Не пьяный, с виду приличный, солидный господин, а отчего-то сидит в сугробе, посередь тротуара. Пытаясь заглянуть в лицо ему, женщина участливо спросила:

– Вам нехорошо?!

– Нет, спасибо, хорошо, – невразумительно пробормотал в ответ солидный господин, сидя в сугробе.

– Что ж вы тогда сидите в снегу?

– Просто я – идиот!

Женщина отпрянула, отошла ещё на шаг и сказала строго:

– Всё равно вставайте, а то ведь простудитесь.

– Да-да, – ответил Евгений Фомич. – Спасибо.

Он встал, отряхивая прилипшие сзади к штанам комки мокрого грязного снега.

– Вам помочь?

– Мне уже нельзя помочь.

Он поковылял, припадая на ногу, к своей машине, сел за руль, повернул ключ зажигания и, когда женщина пошла прочь – вдоль по дороге, уронил голову на руки, обвившие обод руля.

Так прошёл час. Смеркалось. Пошёл другой час. Вскоре совсем стемнело.

***

Близилась полночь. Свет в больничных окнах погас. Из машины время от времени доносилось лёгкое прерывистое повизгивание, как будто ветер раскачивает на проводах жестяной дорожный знак. Это вы, Евгений Фомич, хныкали – потом затихли, и казалось, будто спите.

Я иду по другой стороне улицы, останавливаюсь напротив, подхожу как бы случайно, мимоходом, стучу, почти как Любочка, ноготком указательного пальца о стекло и, дождавшись, когда вы приопустите стекло, говорю в утешение вам:

– Напрасно вы так-то, Евгений Фомич.

Вы смотрите на меня в упор. Перед вами незнакомец, но вы не удивляетесь уже ничему.

– Любочка, – пытаюсь утешить, – самая обычная подзаборная дрянь. Поверьте мне на слово. И успокойтесь на том. Что было, то миновало, что упало, то пропало, – не вернуть.

– Я хочу её видеть!

– Выбрось дурь из головы. Блажь всё это. Она просто шлюха.

– Я буду ждать её.

– Дурак!

Да, вышло бы очень даже глупо, вздумай в самом деле подойти и заговорить. Я прошёл мимо и растаял случайным прохожим в темноте ночи. Ищи ветра в поле!

Как ни уговаривал я себя, а поделать с собой ничего не мог. Вот если бы вы спросили меня, а где же моя совесть, что столь характерно для вашей риторики повседневной, то я бы, уж будьте уверены, отрезал: там же, где и ваша. Не мучит ли она меня порой? Бывает, мучит, как любого человека, в том числе и вас, Евгений Фомич. Но к прокурору со своей совестью я ведь не пойду. Нашли дурака!

А что жалость без здравой мысли?! Так, пшик один – защемило и прошло.

Но удивительно, скажу-таки, устроена человеческая натура: мне вас жаль и… не жаль – ни капельки, ни вот столечко не сожалею о лихом дельце, ладно скроенном мною по вашей мерке. Наверное, жаль мне вас, как и всякую тварь, которой делают больно, а она, бедолага, не понимает, за что её мучают. Ни огрызнуться, ни пожаловаться не может – нема она, тварь эта бессловесная. И жалко-то её, пока тварь сама чувствительна и беззащитна. Значит, надо, чтобы вам, Евгений Фомич, всегда было больно, чтобы в груди щемило и под ложечкой сосало, иначе язвы на сердце быстро зарубцуются, лишаи на душе затянутся – и всяк увидит ваш оскал.

Так пусть вам будет больно, ну а мне тогда жаль вас – и, чин чином, всё ляжет на свои места, образуется, утрясётся. А что до моего звериного оскала, так ведь это мой, не ваш, – и моё обличье ничем не мерзопакостнее вашего.

Знаете ли, Евгений Фомич, у жвачных натура такая – набивать свою ненасытную утробу всем, что растёт и зеленеет. Они обгладывают нашу с вами землю, поэтажно поедая, – за прокорм приходится жестоко расплачиваться, нередко шкурой. Хищник кровожаден, порой коварен, но не подл – подл человек: вы, Евгений Фомич, и я.

Сначала вы – потом я.

***

Далеко за полночь старый горбатый «Москвичок», простужено брюзжа, уныло тронулся в путь.

***

Я мысленно попрощался с вами, Евгений Фомич. Думал, навсегда. Но кто бы мог подумать, что после той драмы, которая разыгралась здесь, у проходной калитки больничной ограды, вы, Евгений Фомич, вздумаете вернуться обратно, причём не мыслью, что было бы объяснимо, а собственной персоной?! Удивительно!

Увидев, как уже в следующую субботу, пополудни, ваш «Москвич» причалил к поваленному бетонному столбу, я готов был поклясться, что сплю и вижу сон. Даже ущипнул себя. Нет, не сон. Вы упрямо простояли здесь, в талой от сугроба луже, весь день до самого вечера… в ожидании, что Любочка, в своём лилейном плащике, вот-вот выпорхнет из калитки, да и постучит волоокая пальчиком в окошечко вам – тюк-тюк-тюк: чего, мол, стоим? поехали уже!

***

На иной лад настраивала инструменты своего оркестра природа.

Расплавились сугробы, подсохла земля, набухли почки на деревьях, пробивалась сквозь прошлогодний пожухлый лист и сухостой зелёная травка. Запели птицы. На бледных после долгой зимы лицах прохожих проступили веснушки – то свои солнечные зайчики распускал на волю ласковый апрель.

Если б кто осмелился заглянуть внутрь старого автомобиля и пристально всмотрелся бы в лицо сидящего за рулём мужчины, тот наверняка подумал бы: «Боже, как отрешено от весенней суеты лицо этого солидного добропорядочного гражданина! Видать, он тяжело болел в последний месяц и оттого сильно сдал, но, слава богу, пошёл на поправку… Впрочем, с чего ж я так-то, уверенно?! Ведь я впервые вижу эти черты – отчего-то, сдаётся, столь невероятно знакомые…»

***

Через выпуклую панораму зеркала я с любопытством вглядывался в знакомые лица черты. Любочка сидела сзади, вжавшись в сидение, и сквозь нервное возбуждение заметно проступало в ней нечто новое, непривычное моему глазу. Она волновалась и, наверное, в сотый раз повторяла одни и те же вопросы: «А если не приедет?» – «Приедет. Куда он денется?!» – отвечал ей. Она спрашивала: «А ну как прогонит?» – «Не прогонит. Какого тогда чёрта он торчит здесь по субботам?!» – «Что я скажу ему?»

– То и скажешь.

– Кто меня шантажировал?

– Скажешь, что злодей один. Жупел. Кличка у него такая. Показывал мерзкие фотографии и грозил погубить, опозорить. Тебе было страшно и стыдно. Ты не знала, как быть, и убежала, скрылась от него. Спрятал тебя я, родственник далёкий – седьмая вода на киселе. Могу подтвердить, где, когда и как. Много не ври, не сочиняй небылиц. Были в жизни, дескать, вещи, которые хочется забыть и никогда больше не вспоминать. Потом когда-нибудь расскажешь. Ну а Жупел… Нет его. Кореша в пьяной драке сунули нож под ребро. Туда ему и дорога.

– Я где-то слышала такое слово или читала. Жупел…

– Чтоб ты знала, жупел это нечто, чего никто не видел и чего все боятся. Пугало эфирное.

– Вдруг не поверит и прогонит?

– Поверит. Ещё как поверит! Любовь – это чувство, а чувство сродни вере. Человек видит то, что может видеть, а из того, что может, человек видит то, что хочет увидеть, а хочет видеть то, во что верит, а верит в то, что подсказывают ему его чувства.

– А знаешь, что я ещё ему скажу? – замечталась Любочка, не замечая, как там, на другом конце улицы, к поваленному бетонному столбу подкатил старый «Москвичок».

Я усмехнулся про себя и вздохнул с облегчением.

Любочка увлеклась меж тем своим рассказом, которые она была мастерицей сочинять буквально на ходу.

***

– В некотором царстве, некотором государстве, в одном большом-пребольшом городе, в высоком доме на заоблачном этаже жила-была маленькая девочка – почти принцесса. Жила она и не тужила – с мамой, с папой и с огромным-преогромным лохматым псом. Бабушка с дедушкой гостинцы носили, на ночь сказки всякие сказывали.

А девочка, надо думать, очень любила слушать их и ещё, особенно зимой, когда за окном завывает метель, глядеть в окно, за которым раскинулся такой далёкий и манящий своей сказочностью неведомый мир.

Но больше всего на свете она любила Новый год – просто обожала этот чудный праздник, потому что посреди большой комнаты наряжалась живая зелёная ёлка, на столе зажигали свечи в подсвечниках, в полночь к столу подавали солёный арбуз, под бой курантов стреляло и пенилось шампанское, искрились огнями страшно-прекрасные бенгальские огни. Все дяди и тёти, как малые дети, дружно хором кричали: «Ур-ра!!!» – и визжали, и хлопали в ладоши, и смеялись. Её не укладывали спать, пока глазки не сомкнутся сами, а поутру, когда особенно сладко спится, никто не будил её, чтобы отвести в этот противный детский сад. Ей мечталось, чтобы Новый год никогда не кончался.

Порой девочка недоумевала, отчего взрослые – такие глупые: Новый год надо праздновать каждый день.

И чтобы белобородый Дед Мороз в красном кожухе приходил по утрам – с огромной торбой, набитой всякими подарками. И чтобы приносил он сочные сладкие мандарины в яркой кожуре. И Снегурка баловала шоколадными конфетами и разными игрушками.

Ещё ей казалось поразительным, отчего родители мечтают вернуться в детство и уверяют её, будто она самая счастливая на всём белом свете. Неправда! Ведь немыслимо, чтобы человек был счастлив и сам не знал о своём счастье. Нет ничего лучшего, как быть взрослой и делать всё, что самой вздумается. Пусть только она подрастёт чуть-чуть, и тогда всю свою жизнь превратит в бесконечный сказочный праздник.

Наверное, мама с папой просто пугают её. Она не хочет быть шёлковой! А они всё равно пугают её какими-то маленькими шавками, что взахлёб лают и иногда даже очень больно кусают, отчего щемит какое-то там глупое сердце. Но и это неправда! Их большой лохматый пёс и не лает, и не кусает – он шалун и отчаянный попрошайка. И тогда, обезьянничая, она горько вздыхала, прикладывала обе ручонки к животу и тоже скорбно жаловалась, будто и у неё щемит противное сердце. Мама с папой умилялись – и уж не так грустно, не так устало взирали они на неё сверху вниз…

Вот, наконец, и сбылась мечта. Девочка подросла настолько, чтобы дотянуться своей ручонкой до дверного замка. Открыла дверь, переступила порог, вошла в лифт и спустилась с заоблачного этажа. Выйдя из подъезда, она пошла по улице, свернула за угол и, зажмурившись, перебежала дорогу – под залихватски весёлый визг тормозов.

За дорогой, сколько глаз хватало, простирался пустырь. Выше головы росла на пустыре трава. Должно быть, забавно брести по густой высокой траве, ну прямо как в сказке.

Девочка отыскала тропинку, каких там много вьётся вниз по склону, спустилась в неглубокий, показалось, овражек и побрела наугад в глубь пустыря. Вскоре ей стало не по себе. Она, было, повернула обратно, чтобы рассказать маме с папой, что за ужасно смешной пустырь лежит за их домом, но перед ней глухой стеной высилась беспросветная трава. Её тропинку пересекало множество иных стёжек-дорожек, узких и широких – все извилистые. Девочка заблудилась, ей стало страшно, и она захныкала.

Тут же из травы вынырнула моська и, выпучив чёрные круглые глазёнки, залилась отчаянным звонким лаем. На тот лай сбежались шавки поменьше и побольше. Девочка капризно притопнула ножкой – ещё пуще забрехала свора. Хотя и жутко стало, но ведь она помнит, как папа научал: нельзя выказывать испуга, даже если нестерпимо страшно – и она потянулась ручонкой к самой неистовой злючке. Взвизгнув, шавка подпрыгнула и тяпнула её за палец – слёзы брызнули из глаз в разные стороны. Девочка замахала руками, затопала ногами и завизжала от боли и обиды, а собаки, и вовсе обнаглев, кидались на неё – все скопом. Вот-вот растерзают. Девочка закрыла лицо ладошками и ну бежать в отчаянии – прочь, куда только ноги понесли.

Бежала, бежала, бежала, вконец выбиваясь из сил. Не отставая, по пятам гналась за девочкой свора собак и хватала зубами за ноги. Скоро у неё кончилось дыхание. Она споткнулась и упала. Собаки, а среди них были уже и огромные свирепые псы, подступая ближе и ближе, оскаливали свои клыки и вот-вот готовы были растерзать. Ещё чуть-чуть, и загрызут. От боли и ужаса она из последних сил подхватилась на ноги и помчалась, не разбирая дороги. Саднили ушибленные коленки, кровоточили и щемили укусы. Пресекалось дыхание, кололо в боку, стучало в висках, что-то непривычно трепыхалось в груди: может, это и есть то самое сердце?! Уж готова была стать как вкопанная: пускай грызут, пускай терзают – всё один конец!

Внезапно трава расступилась перед ней, и девочка выбежала на поляну. На поляне, на деревянных ящиках, сидел у костра дядька. При виде девочки, преследуемой собаками, он встал, взял камень и бросил его в свору. Поджав хвосты, псы разбежались, скуля, по кустам. Он погладил девочку по растрепавшимся волосикам и протянул конфету. «На, – сказал он, – ешь!»

– Это и был бандит по кличке Жупел, – сказала Любочка и продолжала сочинять.

Он дал ей напиться горьковато-сладкого напитка, похожего на кровь; сильно закружилась голова, и она заснула там же, у костра на ящиках, а когда проснулась, он сказал: «Не бойся этих злых трусливых псов. Пока ты со мной, тебе нечего опасаться». Девочка поверила чужому дядьке и осталась жить с ним на поляне. Он научил её стирать грязные носки, мыть посуду и готовить еду.

Девочка не то чтобы боялась этого дядьки, ей было просто страшно. Когда она взбиралась с ногами на деревянный ящик, то свысока ей было видно, что на пустыре, оказывается, очень много всевозможных тропок, которые сходятся и расходятся – настоящий лабиринт. По пустырю мечутся люди, преследуемые сворами оголтелых псов, иные беспомощно отбиваются, а кое-кто растерзан. В кустах сидит злой дядька и натравляет на людей послушных ему собак.

Жутко при мысли о своей доле, если убежать, а ноги не вынесут-таки. Ещё страшнее остаться. Вдали за пустырём виднеются дома. Там, наверное, живут такие же непослушные девочки, как и она сама, – со своими папами и мамами.

Нельзя глядеть себе под ноги, иначе заблудишься, – нельзя не смотреть себе под ноги, иначе невзначай споткнёшься о кочку, упадёшь, и свора вмиг растерзает плоть твою на куски. Она уже научилась, не глядя под ноги, перепрыгивать канавки, избегать коварных кочек, приспособилась на бегу обозревать пустырь и высматривать ту заветную тропинку. Вот уж ей как бы и не совсем страшно.