Когда ещё не столь ярко сверкала Венера

…Он видел освещённую месяцем свою комнату и видел прямо висевший на стене портрет… Портрет открыт весь и глядит мимо всего, что ни есть вокруг, прямо в него, глядит просто к нему во внутрь… Сердце стало сильнее колотиться у бедного художника…

…Он рассмотрел при дневном свете этот страшный портрет. Глаза, точно, поражали своей необыкновенной живостью, но ничего он не находил в них особенно страшного; только как будто какое-то неизъяснимое, неприятное чувство оставалось на душе…

…А картина между тем ежеминутно казалась выше и выше; светлей и чудесней отделялась от всего и вся превратилась наконец в один миг, плод налетевшей с небес на художника мысли, миг, к которому вся жизнь человеческая есть одно только приготовление.

Н. В. Гоголь. Портрет

Была среда – большой футбольный день, и художник, забежав в палатку за пивом, торопился обратно к телевизору. Впрочем, ему предстояла ещё нешуточная баталия с хозяйкой за место у экрана.

Заприметив в его руках полную сумку бутылок, она подозрительно покосилась на художника.

– Сегодня кино по второй… – завела, было, хозяйка с робкой ноты, и вдруг упрямо затвердила: – Кино! Кино! Кино!

Художник перегрузил пиво в холодильник, подвинул на середину комнаты кресло, подставил две табуретки: на одну – хрустальную пепельницу, пачку папирос и коробок спичек, на другую – открывалку и пивной бокал. Сел в кресло, поёрзал, чуть подвинул поближе, развернул. Улыбнулся, оставшись, по-видимому, довольным перестановкой, встал с кресла и, подойдя к окну, открыл форточку.

И всё это молча, под пристальным, испытующим взглядом хозяйки, не оборачиваясь и не глядя ей в глаза.

– Кино приходи смотреть в клуб – хоть с утра и до самой ночи, – обронил он меж тем, как шаг за шагом неторопливо подступал к телевизору. Как ни в чём не бывало, включил, по-хозяйски пощёлкал переключателем, настроил программу и только тогда, повернувшись к ней лицом и сложив руки перекрестьем на груди, тем самым как бы всем своим видом демонстрируя непоколебимую уверенность и правоту в своих действиях, добавил решительно к сказанному: – Пока до зайчиков в глазах не насмотришься. А у меня сегодня – футбол. – И с ударением, с нажимом подчеркнул многозначительно: – С немцами.

– Да хоть с китайцами, мне какое дело! – взорвалась хозяйка.

– Если бы с китайцами, то я бы пива не покупал и кино тебе не мешал смотреть. А так у меня сегодня – футбол.

– Ну да, знаю я эту песенку: сегодня футбол – завтра хоккей. А что мне прикажешь делать?

– Садись рядом. Пива на двоих хватит.

– Ещё чего?!

– Я давно предлагал: давай куплю тебе второй телевизор.

– И на что мне сразу два телевизора? Я что их… по очереди буду в них пялиться?!

– Ну а на нет, и суда нет.

– Надо же?! Нет, вы только поглядите на него! Явился – не запылился.

И вот тут, выдержав долгую многозначительную паузу, художник ударил козырной:

– В сумке, на кухне, посмотри. Я парочку свежих детективчиков прикупил для тебя. Полистай, почитай. До конца игры, надеюсь, хватит, чем занять себя?

– Принесла же нелегкая?! – проворчала хозяйка, однако крыть ей было нечем.

Партия была разыграна как по нотам – и с обескураживающим, как всегда, преимуществом. Вот так бы, на худой конец, и нашим с немцами разобраться, а?

– Ладно уж, – согласилась нехотя хозяйка. – Так и быть. Что это я, в самом-то деле?! Ты у меня не частый гость…

Художник улыбнулся.

– Что поделаешь, много работы, много заказов… – И вдруг его лицо приняло озабоченное выражение. – Кстати, а трубочка-то садится. Сколько твоему старичку, лет десять уже, небось?

– Больше десяти.

– Вот видишь, пора менять. На неделе, чуть не забыл сказать, тебе новый привезут. Я уже заказал. А этот – в чулан или, лучше, соседям каким подари…

– Это ж какие деньжищи?!

– Не волнуйся. Денег не стоит. У меня тут один заказчик нарисовался – так это с его склада.

Хозяйка подозрительно покосилась на своего жильца.

– Ну ладно, всё – давай-давай, не мешай. У меня футбол начинается, видишь?

И художник, налив пива в бокал да закурив папироску, уставился в экран телевизора.

Только-только начался второй тайм, когда вдруг – звонок в дверь.

– Художник дома? – спросил непрошеный гость хозяйку, открывшую тому дверь.

– Коля! – злорадно закричала хозяйка. – За тобой пожаловали.

Художник нахмурился и сделал вид, что не слышит вовсе. Протянул руку к телевизору и сделал звук погромче.

– Проходите, пожалуйста. Он там, в большой комнате. Сами понимаете – футбол у него… Беда!

Художник сделал вид, будто не замечает стоящего у него за спиной администратора, и, обернувшись через другое плечо, кричит хозяйке:

– Кой чёрт там за возня?! Я же сказал: меня нет дома! – И вдруг, словно только что узрев переминающегося за спиной с ноги на ногу администратора, как бы вздрогнул от неожиданности, да и сменил тон на приторно приветливый: – А-а, Василич?! А я было только подумал, кого там нелёгкая принесла в неурочный час? Ну, садись, раз пришёл. В ногах правды нет. Пиво будешь?

– Спасибо, я…

– Спасибо – да? Или спасибо – нет?

– Нет, я…

– Ну, как знаешь. А чего тогда пришёл? Видишь, футбол у меня! – И не слушая, о чём там пытается лопотать гость, говорит как будто бы с самим собой: – Представляешь, картина маслом: «Опять штанга»? На переднем плане… – И не дав тому слова вставить, дальше живописует: – Нет, нет, нет! Лучше в обратной перспективе. Не ты глядишь, а на тебя глядят оттуда. И название – «Опять мимо!» А муравей, обязательно рыжий, выглядывает из-за белой штанги да лапкой затылок почёсывает… Нет, лучше бы, как Илья Муромец навстречу посвисту соловьиному… Взглядом только провожает… Наверное, перебор с Ильёй Муромцем, да?

И всё это говорит, не отрывая глаз от экрана телевизора.

– Ну, так как?

– Не понял, что как?! – отвечает он администратору, как будто бы и в самом деле не слышал, что тот ему твердит уже с четверть битых часа. – Что ты всё кругами ходишь, вокруг да около?! Нет, чтобы взять да и выложить всё прямо с порога: такие вот объёмы, такие сроки, такая, дескать, оплата. Так ведь нет же, всё намёками, обиняками какими-то говоришь…

– Я и говорю. Чего тут не понять-то, а?

– Погоди, пого… Го-о-ол!

Художник подхватился с места и бросился к администратору:

– Го-ол! – орёт и хватает, отрывает от пола… и вдруг бросает с криком: – Сволочь! – Кулаком по спинке кресла и ещё раз: – Сволочь!

Администратор устоял-таки на ногах после того, как его подняли и бросили, и теперь ошалело попятился, а художник кричит ему вдогонку:

– Сволочь! Гад! Продался этот твой судья!!! Нет, ты видел, Василич, такую продажную скотину, а?! Опять офсайд свистит!

– Ты чего там орёшь, как оглашенный?! – возвысила хозяйка голос из другой комнаты. – Всю улицу, небось, переполошил…

– Много ты понимаешь! Нет, ты скажи ей, Василич, ты скажи! Сам ведь видел: ну какой, к чёрту, тут офсайд?! Ты подумай только, свинья какая продажная, а?! Представляешь, зелёное поле. Судья весь в чёрном. Свиное рыло пятаком и нюхает, нюхает, нюхает. Но щурится, как кот на солнце. Глаза для вящей убедительности ладошкой прикрыл. А у самого из нагрудного кармана красненький уголок торчит. И цифирки там, цифирки… И непременно название красноречивое: «Мздоимец».

Художник откупорил бутылку пива, опрокинул вертикально, налив себе с полбокала пены, сунул папироску в рот и, смяв мундштук зубами, чиркнул спичкой.

– Пиво будешь? – опять спросил, хитро щуря глаз от дыма.

– Нет, спасибо.

– Ну а чего тогда? Видишь, футбол у меня. Одно расстройство. Говори быстрее, что там приключилось у тебя.

– Афиша срочно нужна.

– Какая афиша! Новый фильм с понедельника, и афиша уже почти готова. Подмастерье вполне справится и сам. Времени не занимать. Что за спешка такая?

– Не у нас. А в Москве. В клубе.

– Ах, вона оно, стало быть, что?

– Да. Машину уже выслали. Выставка художественная. Будут высокие гости. Премьера для гостей. Закрытый просмотр.

– И когда?

– Завтра к утру должна быть готова…

– Шутишь?

– Ну, не к утру. Но к полудню – как штык.

– И что за фильм?

– В том-то и дело, что это сюрприз. Известно одно – комедия. Лауреат какого-то там конкурса. Афиша центральная, которая над входом…

Художник аж присвистнул.

– Поэтому Евгений Фомич и послал за вами. Говорит, никто другой не справится, а он обязательно что-нибудь придумает. Ну, вы то есть.

– Ну да, чтоб обшарпанный портал прикрыть. Говорил же ему: давай распишу. Так нет – нельзя портить, фасад у него, видишь ли, какой-то исторический там. Вот скажи мне честно и откровенно, прямо в глаза: я когда-нибудь что-нибудь портил?

– Оплата по расценкам художественным, в четверть от тарифа, но в квадратных сантиметрах…

– Да, ну и задачки вы задаёте, однако ж! – Художник почесал затылок и на мгновение задумался. – Ладно, – говорит, – не переживай. Рембрандта в оригинале не обещаю, но что-нибудь аляповатое непременно намалюю. Машину подавай через часок, не раньше. А сейчас не мешай людям, раз сам не смотришь. Видишь, у меня футбол?

Художник тяжело вздохнул и, отвернувшись, молча уставился немигающим угрюмым взглядом на экран телевизора.

Проиграли.

В самом что ни на есть пресквернейшем расстройстве духа, художник вошёл в мастерскую. Предстояла крайне сложная, по сути своей невыполнимая задача: за ночь намалевать броскую, остроумную картину, да так, чтобы утром, когда привезут ленту, изображённое на афише соответствовало содержанию самой комедии, да к тому же и капризный художественный глаз порадовала многочисленным представительным гостям. Головоломка ещё та! И в грязь лицом нельзя ударить – вот смеху-то будет: потом вовек не отмоешься. Ага, объясняй им – никто слушать не станет. Однако именно в этой неясности и неразрешимости поставленной задачи и заключалось заманчивое, бередящее начало. Наверняка, подумалось, эти подлюги хитрющие специально всё подстроили и пари ещё держат. Руки друг другу разбивают. Хочешь – не хочешь, а нос им утереть – дело чести! Долго будут помнить.

Подмастерье и администратор, не в меру суетившиеся, были выставлены вон. Разминая кисть, художник задумчиво поглядывал на полотно: с чего начать – вот вопрос?!

В левом углу набросал экран, занявший с треть афиши, – так сказать, чтобы сэкономить в дальнейшем труд и время. Ну и что с того? Допустим сумерки в кинозал. Так… Так… Экран засветился, и в отблесках света наметился первый ряд зрительских кресел. И что? Ладно, вот туловище, руки на подлокотниках, нога на ноге… Голова, уши, нос, оскал и молящие глаза, наполненные до краёв горючей влагой… администратора – в отместку, стало быть, за назойливость! Вот тебе ещё и щёки краснющие. Быть тебе героем дня, – и следующее в ряду место занял уже администратор прыскающий. Усмехнулся, улыбнулся, прослезился, рассмеялся – закатился. Захохотал, загоготал, подавился – повалился, ухватился за бока, и уж по полу катается от смеха и умирает со слезами на глазах…

Малевать было не сложно: корчащиеся, рыдающие, задыхающиеся, – всё это как по маслу, когда рука набита, но сложнее было самому отрешиться и от мысли, и от чувства, и, преисполнившись этакой эфирной невесомостью, перенести на полотно едва приметные капельки не подсыхающих слёз и слюны. А когда в последнем ряду затих искорёженный в конвульсиях и нечеловеческих судорогах подыхающий администратор, испарина со лба художника перекочевала на умиротворённое чело киномеханика, в развесёлых чертах лица которого читалось всё то же выражение, что и на лице прототипа, собственной персоной объявившегося тут в проёме двери мастерской.

– Над кем смеётесь, господа хорошие? – задался вслух вопросом художник.

И ответил, разрезая весёлым живым лучом сумерки зала:

– Над собой, как классик завещал, смеётесь! Стало быть, не экран – зеркалу тут быть…

Подумал и добавил:

– Два мазка, и быть тебе героем, Василич! По меньшей мере, героем сегодняшнего вечера. Так что терпи, принимая улыбки. Смотри только, не больно задирай нос. Слава не всем впрок идёт. Так можно ненароком и звёздную болезнь подхватить.

Администратор посмотрел в глаза художнику и сказал:

– Я тебе боле не Василич. Я – Александр Василь-е-вич!

Сказал. Развернулся. И вышел.

Обиделся-таки.

В мастерскую бочком протиснулся заспанный подмастерье, крадущейся походкой подступил вплотную к картине, близоруко осмотрел со всех сторон, отступил на шаг-другой… да как заржёт, как замашет обеими руками:

– Обиделся! Обиделся! Обиделся!

– Ничего, завтра к утру отойдёт. Сопли вытрет и гоголем пойдёт. Теперь он известная всем личность. Ещё спасибо скажет, что открыл в нём таланты. Завтра повинюсь. А теперь… Водка есть?

– Если нет, так будет. А что?

– Тогда неси стакан. Солёный огурец. Кусок чёрного хлеба с колбасой. А я тем временем эхо домалюю…

– Что?

– Эхо, говорю, озвучу в красках, и можешь забирать картину. Да, и не забудь подарить Василичу зеркало. Пускай тренируется на досуге.

Уже в предвечерних сумерках художник подошёл к центральному входу. Его приветствовали оба грозных стража – жеребцы с клювом орла и косматой гривой, плавно переходящей в могучие, сложенные за спиной крылья.

– Привет, ребята, – поздоровался художник с нелепым твореньем рук своих и, пройдя сквозь обновлённые колонны, вошёл внутрь.

Вахтёрша баб Насть встретила его на пороге и открыла дверь. Покачала головой и хихикнула. Он улыбнулся ей в ответ.

– Давненько не видела тебя, сынок.

– Соскучилась, что ль?

– С тобой соскучишься! Комедия давно идёт. Припозднился больно.

– Нет, я одним глазком пробегусь. Гляну, что за выставка тут, да и пойду. Чего мне на их рожи смотреть? У меня своя такая есть.

– И то правда. Погляди пока. Автор в зале. Шишка, видать, большая. Все тут охали, ахали, но не покупают: дорого, видать. Одним словом, мастодонт!

Художник прыснул, так рассмеявшись её словам, что даже не спросил – чья это фруктово-овощная вереница, занявшая место не на столе, а на стенах. Он неспешным шагом прохаживался по кругу и долго ещё посмеивался над определением, которое метко присвоила баб Насть автору пёстрой галереи. Глаз равнодушно скользил, ни за что не зацепляясь. С треть выставки занимали натюрморты, с геометрически угловатыми фруктами и овощами, да пыльными бутылками, горлышки которых как будто кто нарочно скосил. Оставшуюся часть стен занимали картины с книгами, с цветами, яркие инфантильные пейзажи да пятнистые портреты, ещё несколько полотен изображали переплетённые линии… Ну, ничем – совершенно ничем не трогала выставка праздного созерцателя, хотя коллеги по цеху наверняка зацепятся за детали, чтобы затем часами обсасывать со всех сторон.

Внимание приостановилось разве что на радуге – радуге над полем. А вот ещё и картина-зеркало – неожиданно, а потом вдруг скучно. Да и «Воскресный обед» – незамысловатая с виду, совершенно неприметная сценка, а задерживала взгляд на себе. Всмотревшись повнимательнее, он был поражён обыденностью сюжета и композиционной простотой: семья за столом, причём естественные ненавязчивые краски, даже пятнышко на скатерти не яркое, а серо-розоватое, как будто давнее, много раз стиранное, и хлебная крошка на щеке у хозяйки… А сынишка? Нет, это, пожалуй, в самом деле здорово! Набил рот до неприличия и жуёт, едва не давится… Так и веет уютом и спокойствием… Не верится, что это нечто ностальгическое принадлежит всё той же кисти – кисти автора пёстрой галереи. Как будто бы художник писал сцену домашнего обеда вживую, когда в часы безделья и хандры вдруг озаряет вдохновение. Даже лица на картине кажутся знакомыми, привычными, своими.

А вот ещё. Непосредственна в своей простоте: солнце скрывается за облаком, речушка, лёгкий ветерок, вдоль берега по песку бежит босая девушка в малиновом сарафане – ситцевом, именно ситцевом. Так и кажется, будто сейчас вот распахнётся пола и оголит бедро, формы которого легко угадываются, и поэтому нет в том никакой нужды.

Удачно, очень удачно! Но почему вдруг сарафан – малиновый?!

Разминая задумчиво в пальцах папиросу, художник направился к выходу, оглянулся напоследок и… и замер поражённый: девушка сделала едва уловимое движение, речная волна набежала на песчаный пляж, облачко чуть заслонило солнце, уронив на всю картину тень, а ветерок чуть шире распахнул сарафан. Не доверяя собственным глазам, он вернулся – и снова на полотне что-то неуловимо изменилось, хотя и не так очевидно, как представилось на первый взгляд. Он менял угол зрения – и с ним менялись девушка и природа, словно оживали, причём девушка, казалось, не сводила с него глаз своих – ловила взгляд и привлекала. Ему не терпелось совсем приблизиться и потрогать картину рукой, гладка ли поверхность, – но не приблизился, не пощупал. Не посмел, побоявшись вспугнуть волну очарованья.

Ага, а вот здесь, отсюда, уже не то… и вот ошибочка закралась, незначительной погрешностью слишком длинная тень от камушка легла… Пожалуй, вот ещё! Хотя нет, нет, всё более, чем достойно! Этакая изюминка – отличительная неправильность.

Но почему сарафан малиновый?! Когда б в лучах заката… Стоп! А лицо пастушки… или крестьянки? До боли знакомы черты, ежели приглядеться. Кабы не румянец на щеках, не образ простушки, то он бы мог поклясться, что портрет срисован… неужели с Аннушки?! Как же его? С императорскими усами что крылья… И в имени что-то птичье… Крылов? Нет, и не Хвостов! Галкин. Воробьёв. Грачёв. Может, Скворцов… Щеглов…Соколов… Орлов…

Он опустил взгляд…

Ба!!! Вот те на – Баранник Г.А.

Художник медленно бочком сдвигался к выходу, не выпуская картины из глаз. Пола сарафана распахнулась вроде бы пошире, тени поблекли, послышалось шуршание песка, свист ветра, запах реки и весёлый смех… Да, это похоже на движенье, очень похоже, но всего лишь иллюзия, потому в корне не верно… Вот если бы… Да, так просто? И ещё…

Вдруг словно бы сквозняком потянуло. Налетел ветерок, и унёс куда-то мысль – поманил в неведомую даль за собой: защебетали птицы, запахами повеяло от тихой рощи, волной набежали давно забытые чувства…

И он ощутил прилив желания – бежать… домой? В мастерскую?! Надо испытать, надо проверить в красках на холсте… Впрочем, спешить ему незачем, ибо озарило так, что не забыть: догадка что рыбёшка – наклёвывается, наклёвывается, наклёвывается, а затем вдруг как клюнет, да так заглотнёт наживку, что с крючка ни за что не сорвётся.

Художник вышел на свежий воздух, отшвырнул выпотрошенную папиросу, достал новую и закурил. Прямо перед ним, задрав голову вверх и широко расставив ноги, должно быть чтобы не упасть, стоял как вкопанный Генка Баранник и зачарованно изучал афишу: казалось, он пытался изобразить на лице все те гримасы, которые художник перенёс на полотно. И это действительно было очень занятно, так как прохожие, глядя на него, тоже останавливались, задирали головы вверх, пялились на афишу и скалились, кривлялись, гримасничали – и при этом улыбались, беззвучно гоготали, заходились безмолвным истеричным смехом. Как будто паясничали, глядя на себя в кривое зеркало.

Не отдавая себе отчёта – куда, художник побрёл в задумчивости по улице. Его ноги сами вели в неведомую даль.

Наверное, в жизни всякого человека случаются мгновения, когда он, прощая погрешности мироздания, в том числе и все свои прегрешения, помыслом и чувством устремляется навстречу светлому, чистому, благому, чтобы взять это нечто эфемерное – взять трепещущее и положить на тёплую ладонь. Нежное. Озябшее. Отогреть собственным дыханием. И заслонить от колючего студёного ветра. Сохранить и сберечь. Донести. Искренний и самозабвенный, порыв беспечно обнажает чувства, сдаётся – внятные и щедрые…

Увы, непременно уткнёшься в глухую шершавую стену – и жить порой невмоготу, но живёшь, потому живёшь, что слышишь ответный слабый стук по ту сторону каменной стены, – может статься, лбом. Должно быть, там тоже бьётся какой-то незадачливый странник в своём родном чужом отечестве…