Любовные тайны французских королей от Генриха IV до Карла X
- -
- 100%
- +
– Надобно сносить то, чего нельзя избежать. Не я виною, но вы.
– Для чего же сие бедствие неизбежно?
– Очевидно, для того, что вы друг папе, а я – гугенот. Мы чтим единого Бога. Вы с папистами заключаете его в четырех стенах, а мы, бедные гугеноты, заключаем его в наших сердцах. Я уверен, что Милосердный творец предпочитает чистое и простое сердце великолепным чертогам.
– И по сему различию во мнениях для чего же нам потрясать государство? – вопросила Екатерина.
– Богу не угодно – я люблю оружие, хотя и ненавижу кровь. Своей крови я не берегу, но щажу моих подданных.
– Итак, надобно предупредить кровопролитие – от всего сердца я послушаюсь вашего совета, – с торжеством заключила королева.
Ради этого брака она решилась на многое. Испанский король Филипп II писал своему послу в Париже: «Дайте понять королеве, что, следуя этому курсу (потворства протестантам. – Прим. авт.), ее сын потеряет свое королевство и лишится повиновения со стороны своих вассалов». Папа Пий V обращался к Карлу IX с посланием: «Наш долг повелевает никогда не соглашаться на этот союз, который мы рассматриваем как оскорбление для господа». Генералу ордена иезуитов было дано конфиденциальное поручение убедить потенциальную невесту – Маргариту, – что если она выйдет замуж за Генриха, то пожертвует спасением души. Если же она будет умницей, то Рим в этом случае обещал устроить ее брак с королем Португалии.
Смерть Пия V не внесла перемен в позицию Рима, и тогда Екатерина решила помочь провидению. Так как разрешения на брак не было, да и быть не могло, то королева приказала изготовить фальшивое письмо французского посла в Риме, якобы извещавшем, что скоро ожидает присылки папой нужной бумаги. Кардинал Бурбон легко купился на нехитрый подлог – ему очень хотелось, чтобы его племянник женился на сестре короля. Без особого труда нашли и священника, готового произвести обряд венчания. Как женщина предусмотрительная, королева отдала приказ губернатору Лиона де Мандело задерживать всех курьеров, следующих из Италии и в Италию до 18 августа – т. е. до дня свадьбы. Этот приказ снимал возможность неприятного сюрприза – получить письмо нового папы Григория XIII, запрещающего брак, и помешать папскому нунцию в Париже сообщить Григорию XIII о скором бракосочетании.
Параллельно с форсированной подготовкой свадьбы королева вплотную была занята и организацией убийства адмирала, ибо убедилась, что сладкоречивый, умный, талантливый Колиньи успел полюбиться ее сыну. Война с Испанией становится все более решенным делом. Командование же войсками Карл IX намеревается передать адмиралу, сам же хочет поехать в армию научиться в боевых действиях у гугенота воинскому искусству. В любом случае с точки зрения Екатерины война была безумием, ибо вероятнее всего Франция проиграет, но если даже случится чудо и победа отвернется от Испании – вся слава достанется адмиралу, и он окончательно завоюет сердце короля, не оставив там места для нее, Екатерины. Поэтому Колиньи должен умереть. Этому способствует и его беспечность – он уверен, что война неизбежна и Франции без него не обойтись, и общая эйфория гугенотов, видящих в браке Генриха и Маргариты прежде всего свою силу.
Брак состоялся, через шесть дней Колиньи был тяжело ранен. Карл IX, бредящий военными подвигами и именно поэтому так торопившийся со свадьбой сестры, надеясь, что она развяжет ему руки в войне с Испанией, с недвусмысленной угрозой пообещал организаторам покушения жестокие кары. Он не знал, что за этим стоит его мать, и угрожал лидерам католической партии. Угрозы шли из лагеря протестантов – его руководители намекали и на Гизов, и на Екатерину (кто попроще – на герцогов, кто мыслил тоньше и политичнее, тот видел в покушении прежде всего политические расхождения), массы рядовых протестантов угрожали всем католикам без разбора.
В этой ситуации Екатерина приняла единственно правильное решение – организовать всеобщую резню протестантов. Тем самым она покрывала меньшее преступление большим, обрубая концы, и имела неплохой шанс примирить вероисповедания путем задействования второго варианта решения вопроса, т. е. уничтожение одной из противодействующих сторон.
Вожди католиков согласились на этот план мгновенно и с восторгом. Они ручались за энтузиазм своих подчиненных, но Екатерина торопила их – мог и адмирал выздороветь, и концы нити сыскаться, но она не требовала невозможного и предлагала отвести на подготовку хотя бы несколько дней. Гизы не обещали ей их – энтузиазм после покушения на адмирала в их стане был всеобщим, курьеры в ряд городов уже посланы – важно и опередить протестантов, которые также начинают задумываться об ответной акции. Бойня начнется завтра – в ночь с 23 на 24-е.
Услышав эти речи, королева вздохнула с облегчением. Она, опасаясь подозрительности Гизов, которая может дать всплески гениального прозрения, дала им искренний совет – подготовиться не торопясь. С нахрапу такое дело не провернешь. Но и главы католической партии были правы, желая упредить противника. Здесь уже воля отдельных людей переставала играть доминирующую роль. Екатерина сделала свое дело – столкнула камень с горы, теперь ничто не в силах остановить камнепад.
За грохотом каменной лавины, к тому же, не будет слышно тихих мыслей королевы, благословляющей торопящихся, ибо в этом случае Гизам не придет в голову мысль, что королева, организуя покушение на Колиньи, надеялась на ответный ход протестантов. Тогда бы одним ударом она могла ликвидировать головку обеих партий и стать сильным арбитром между их спорами. Но ее сын и непонятная медлительность гугенотов, которые пока только угрожающе вопили и шушукались по углам, заставили ее начать разыгрывать иной пасьянс. Торопливость же католиков оставляла надежду, что они не смогут пройтись сплошной железной метлой по всей Франции, и гугеноты, хоть и в меньшем количестве, будут все же играть роль противовеса амбициям Гизов.
Так все и случилось, как она задумывала. Избиение протестантов в Париже и ряде провинциальных городов сняло вопрос о инициаторах покушения на адмирала – теперь сам народ расправился с ним. Вопрос о войне с Испанией отпал сам собой. Генрих Гиз, признанный лидер католической партии, мог бы стать некоронованным владыкой Парижа раз и навсегда. Он и стал им, но не навсегда – Екатерина упросила сына помиловать Генриха Наваррского и принца Генриха де Конде: противовес для будущего балансира не был уничтожен. Впереди были возможны новые варианты.
Но из происшедшего желательно выкачать максимальную пользу – и Екатерина пишет Филиппу II, что меры, принятые ее сыном (она – щедрая мать и всю славу отдает любимому чаду) в Варфоломеевскую ночь, усилят «дружбу, связывающую две короны». Она даже повела разговор о возможном браке своего любимца – сына Генриха Анжуйского – на дочери Филиппа II. На этот раз подобное не возбранялось, ибо Филипп, принимая французского посла и услышав новость, разразился радостным смехом и не скрыл от посла своего «большого удовольствия».
Казалось, что все кончилось к удовольствию дома Валуа, и теперь Екатерина может пожинать плоды своих предвосхищений. Однако, помимо непрограммируемых эскапад католиков и гугенотов – а поступки фанатиков человеку рационально мыслящему не всегда можно предугадать – беспокойство королеве стал доставлять ее сын король Карл IX. С всё возрастающими удивлением и тревогой Екатерина стала замечать, что все ее уроки по искусству управления державой, оказывается, пропали втуне, и Карл IX позволил пустить в своей душе корни чувству, гибельному для правителя – раскаянию. А ведь она сколько раз ему говорила, что раз свершив что-либо, монарх не может предаваться бесцельным сожалениям, ибо тем самым он демонстрирует своим подданным собственную слабость, слабые же монархи могут и не усидеть на горних вершинах трона.
Король начал оказывать знаки милости гугенотам – и здесь королева-мать его одобряла, ибо это было удерживающим фактором для амбиций Гизов, но Карл IX делал это искренне, обещая искупить и загладить свою вину. А это допустить было никак нельзя: король не может быть виноватым перед своими подданными. Кроме того, Карл начал выражать вслух недовольство Екатериной и своим братом Генрихом Анжуйским, который был также в чине главных подготовителей Варфоломеевской ночи. В речах короля все явственнее зазвучали угрозы по отношению к матери и брату, заявления о необходимости переосмысления многих положений политики государства, которые закладывались самой королевой.
И тогда она решилась – пример видала Шартрского всегда был перед ее глазами. К тому же воспреемником Карла мог стать ее самый любимый сын – Генрих Анжуйский, недавно ставший польским королем. Екатерина решилась – и король вскоре неизлечимо заболел. Умирая, он вызвал к себе Генриха Наваррского и выразил ему свое раскаяние за все совершенное в ночь Св. Варфоломея. Так что Екатерине оставалось лишь гадать: то ли болезнь подтолкнула его на раскаяние, то ли она удержала его от более решительных шагов.
На престол Франции вступил новый король – Генрих III.
В его правление Екатерина по-прежнему была на вершине пирамиды власти – сын полностью подчинялся ее влиянию. Вместе с ней он пережил четыре религиозные войны и был свидетелем разорения страны, разгула анархии. Екатерина изо всех сил пыталась этому противодействовать, ее политика уже стала устаревать – требовались новые подходы, королева же, столь долго пребывавшая у кормила власти, не могла этого понять, свято веря, что то, что было хорошо когда-то, не может быть плохо теперь.
Екатерина лично пыталась наводить мосты, разъезжая между представителями противоборствующих партий. Как-то раз в ходе таких разъездов она спросила у Генриха Наваррского:
– Принесут ли какой-нибудь плод труды, мною предпринимаемые для одного только покоя?
– Милостивая государыня, – отвечал Генрих, – не я мешаю вам почивать на вашей постели, но вы не даете мне заснуть на моей. Труды, которые вы предприемлете, для вас приятны и служат вам нишей. Покой есть величайший неприятель Вашей жизни.
Генрих совершенно точно подметил теперешнюю доминанту личности королевы – чувство реальности начинало иногда изменять ей, и она имитацию дела и суету вокруг него принимала за непосредственное дело. Но так было еще далеко не всегда. В большем числе случаев, признаем, она была еще на высоте.
Именно в это время она почувствовала склонность к чувственности, господствовавшей в обществе, естественно, не к личным ощущениям и испытаниям, а к страстно-холодному интересу к шалостям других. Она позволяла у себя в окружении предаваться прелестям Амура. Так, поэт Филипп Депорт прямо в покоях королевы сделал ее фрейлине Луизе де Лопиталь-Витри дочку. Будущий маршал д’Эстре, который, как говорили, переспал со всеми шестью своими сестрами, как-то, обидевшись на то, что Екатерина, поскольку его дед был гугенотом, не дает ему никакой должности, велел передать ей, что для его… и для его чести религия безразлична. И сошло. Она дает праздник, «на котором прекраснейшие и честнейшие женщины двора, полунагие и с растрепанными волосами, как новобрачные, были употреблены на услугу».
Она старела – разум понемногу начинал отказывать. Так, Екатерина потратила много сил, желая сделать своего сына Франсуа королем Алжира. Для этого она отправила посланника к султану с просьбой отдать Алжир. Кроме этого, предполагалось к Алжиру в дальнейшем присоединить Сардинию, получив ее от Испании взамен Наварры. Королю же Наваррскому в вознаграждение за Наварру предназначали другие владения во Франции.
Из плана этого ничего не случилось, да и герцог Франсуа скоро умер. А спустя некоторое время в один год (1589) умерла Екатерина и ее сын, последний представитель династии Валуа – король Генрих III. И на французский престол вступил Генрих Наваррский – король Франции Генрих IV.
Жена Маргарита Валуа
(1553–1615)
Под этим непривычным, да, пожалуй, и не особенно знакомым почитателям Дюма именем скрывается первая супруга Генриха IV Маргарита Наваррская, знаменитая королева Марго. Конечно, великий романист сделал большое дело – и теперь каждый может сказать узнавательное – «А-а, та самая!», но он же в определенной степени и виновен перед нами, ибо, исповедуя принцип, что «история – это тот гвоздь, на который можно вешать все что угодно», он слегка исказил реальные черты этой, признаемся, не слишком ординарной дамы. Пожалуй, в немалых чертах более адекватно отразил ее облик – как внешний, так и внутренний – Генрих Манн в эпопее, посвященной жизни, деятельности и увлечениям короля Генриха IV.
Как писал известный французский мемуарист XVII веке Таллеман де Рео, опиравшийся в своем труде зачастую на рассказы очевидцев предыдущих десятилетий, с которыми он поддерживал достаточно тесные взаимоотношения, «королева Маргарита в молодости отличалась красотой, несмотря на то, что у нее были слегка отвисшие щеки и несколько длинное лицо». Такая вот характеристика внешнего облика, несколько расходящаяся с привычным стереотипом. Но, как будто этого мало, безжалостный мемуарист тут же спешит добавить несколько слов и по облику внутреннему. «Никогда, пожалуй, не было на свете женщины, более склонной к любовным утехам. У нее была особая бумага, поля которой усеивали сплошь эмблемы побед на поприще любви; бумагой этой она пользовалась для любовных записок. Она изъяснялась галантным стилем того времени, но была весьма неглупа». И, как бы сомневаясь, что ему поверят в последнем, буквально через несколько фраз повторяет снова эту мысль, как бы осторожно пробуя ее на зуб: «Если не считать ее безудержного стремления к любовным утехам, она была весьма благоразумна».
К 1572 г., к моменту ее свадьбы с будущим королем Генрихом IV, т. е. тогда, когда ее имя начинает как-то звучать для истории относительно нее уже строились и разрушились некии планы французского правящего дома. Речь идет о неудавшемся проекте выдать Маргариту за испанского инфанта дона Карлоса. Это, надо думать, не особенно огорчало юную девицу, ибо инфант славился тяжелым характером, так что, вполне вероятно, совместная жизнь с ним не могла компенсировать даже греющую душу мысль о перспективе занятия испанского престола. Марго же была молода, по молодому прелестна, весела и хотела радоваться жизни, срывая цветы удовольствия. Из ее последующих нелицемерных признаний видно, что к девятнадцати годам она успела побывать любовницей своих братьев – нынешнего короля Карла IX, будущего короля Генриха III, ныне герцога Анжуйского и герцога Франсуа Алансонского. Кроме братьев пыльцу ее невинности стряхнул также герцог Гиз, могущественнейший вельможа Франции. Публика все весьма и весьма изысканная и высокопоставленная. Так что отдадим должное чувству сословной принадлежности принцессы. Хотя вполне может быть, что дело здесь лишь в некоей камерности существования. За это говорит тот факт, что в дальнейшем своем отборе Маргарита так строго не придерживалась принципа наличия в жилах интимных друзей королевской крови.
В оправдание добавим, что поведение Марго по нормам окружающего ее общества не было чем-то вопиющим, из ряда вон выходящим. При французском дворе той – равно как и до, и после – поры царила сама куртуазность. И даже гривуазность. Обращение с женщиной здесь было смесью старинного галльского рыцарства и тосканских сладострастных нравов (откуда Екатерина, кроме привычек, вывезла и множество самой разнообразной челяди, ныне смело занимающей при французском королевском дворе лучшие места, бесцеремонно отпихивая высшую знать). Однако деспотизм красоты, как писала об этом периоде графиня Жанлис, начинал уступать могуществу обольстительности. Любовники, будучи менее нежны, чем в царствование отца Маргариты – Франциска I, были не менее покорны. Они менее искали средств заслужить свою красавицу, но более старались ей понравиться.
Такова была общая атмосфера, где взрослела, цвела и шалила Марго. Но не надо забывать о ее матери: Екатерине Медичи, прошедшей к этому времени колоссальную школу ожидания, ненависти и власти, сейчас редко были свойственны иные чувства, кроме мстительности и гнева, ее достоинство – проницательность, ее слабость – вероломство. И хотя вероломство само по себе все же сила, поясним сию мысль. Оно сила, когда применяется либо по наитию, либо по холодному расчету. Когда же оно становится рутинной привычкой, как в случае с Екатериной, тогда оно – слабость. Она не ощущала более ни любви, ни сострадания, ни материнской нежности, поэтому даже не сочла нужным известить дочь о начале приготовлений к ее свадьбе. Маргарита узнала об этом стороной.
– Вы с моим братом и государем намереваетесь переменить мою судьбу? – прямо обратилась она к матери.
Та, не удивившись ни смелости дочери, ни ее осведомленности, ни умению держать в себе все чувства, подтвердила:
– Надеюсь. что брачный контракт будет подписан в ближайшее время.
– С принцем Наваррским?
– Брак вполне приличный, – холодно возразила мать на невысказанный вопрос дочери.
– Не слишком ли молод мой будущий супруг?
– Он уже опасен.
– Я слышу всеобщие похвалы его уму и сердцу.
– Да, он многих может привлечь на свою сторону.
– Так он искал моей руки?
– Он чувствует выгоду брака на дочери французского короля.
В общем, разговор оставлял сомнения в счастливом исходе предстоящего брака. Негативное впечатление от него вскоре несколько рассеял сам Генрих, допущенный до разговора с Маргаритой. Правда, последовавшая свадьба вновь настроила Марго на меланхоличный лад: она была католичкой, муж – протестант, так что благословение каждый получал у своего алтаря, что было весьма непривычным. Не вдохновило Маргариту, предвкушавшую законные радости брака, и напутственное слово Екатерины:
– Дочь моя, помни, что ты – принцесса, и поэтому прежде всего быть не рабой любви, а служанкой политика. Супружеское счастье – лишь для тех, кто зависит от самих себя. Но для тех, кому надлежит прежде всего блюсти славу Божию и выгоды государства, существуют иные добродетели. Помни об этом!
Екатерина как будто вылила на дочь ушат холодной воды, и та согрелась лишь уже в страстных объятиях юного супруга.
Идиллию прервала Варфоломеевская ночь. Генрих пытался бежать, к Маргарите же в спальню в надежде спастись забежал раненый гугенот Лейрас. Отдадим принцессе должное – она его спасла, укрыв в самом надежном (по собственному опыту) месте – в своей постели. Ворвавшиеся тут же преследователи-католики жертву свою в столь деликатном месте искать не осмелились догадаться.
С этого дня Генрих избегал свою официальную жену, которая находила забвение с спасенным ею дворянином. Ведь всегда испытываешь теплые чувства к облагодетельствованному тобой – он как бы живое напоминание твоей добродетели, твой прижизненный памятник. Другой вопрос, испытывает ли облагодетельствованный всегда ответные чувства подобного знака и накала. Недаром же существует пословица, что ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Здесь, к счастью, все было не так. Дворянин испытывал к принцессе не менее теплые чувства, чем она к нему, что, по крайней мере, частично компенсировало холодность законного супруга.
Несколько позже начинает разворачиваться первая яркая страница Маргариты в качестве взрослой замужней дамы. Речь идет о ее трагическом романе с явным привкусом политики с графом де Ла Молем, графом, которому – увы – к этому моменту было уже 45 лет и который состоял в свите герцога Алансонского, перейдя туда из приближенных короля, т. к. надеялся превратить совсем еще юного герцога в покорное орудие своих крайне честолюбивых проектов.
Граф к этому времени уже успел приобрести громкую разнообразную известность. Карл IX издавна относился к нему очень благосклонно, и по королевскому поручению де Ла Моль ездил в Лондон сватать королеву за Франца Алансонского. Миссия завершилась ничем, но тем не менее граф произвел впечатление на Елизавету, и – кто знает? – не бойся граф промозглого английского климата, у «королевы-девственницы» могло быть одним морганатическим браком больше. Однако эта неудачная с точки зрения большой политики поездка в чем-то все же оказалась удачной. Для графа, ибо герцог Алансонский узнал, что есть человек, который умело защищал при английском дворе его интересы (чем и объясняется переход графа в свиту герцога).
И другая черта личности графа способствовала его славе – молва шла о нем как об опытном сердцееде, который иногда перебегает дорогу и сильным мира сего. Особенно не в восторге от де Ла Моля был Генрих Анжуйский, будущий Генрих III.
Когда же начался его роман с Маргаритой, то и остальные два брата Валуа – король и герцог Алансонский – начали ревновать резвого не по годам графа. Эти двое последних даже решили пойти на крайние меры и попросту придушить счастливого любовника прямо на дворцовой лестнице. (О, благословенные патриархальные, старые добрые времена! Только представим себе: абсолютный монарх крупного государства и его брат – почти бесконтрольный повелитель обширнейших провинций – как обычные люди подстерегают удачливого любовника. В наши времена достаточно было бы, уверены, одного молчаливого кивка, – короче, цивилизация не стоит на месте.)
Ла Моль благодаря приятелю графу де Кокконасу и его пассии герцогини де Невер счастливо избегнул столь печального конца. Его любовь, перемешенная с интригой самого высшего порядка, продолжалась: Маргарита под влиянием своего друга также ударилась в политику и даже принимала посильное участие в делах партии, к которой примыкал граф, – партии «политиков», по-прежнему видевших решение всех вопросов в войне с Испанией.
В это время Маргарите удалось помирить графа с его господином – герцогом Алансонским, и все трое начали с увлечением работать над новой интригой, предусматривавшей восстание против Карла IX и фактическую передачу власти в руки, правда, как выяснилось немного позднее, крайне ненадежные, Франца Алансонского.
В осуществление этих проектов Франсуа, блокировавшийся с находившимся на положении полупленника Генрихом Наваррским, вместе с ним попытался бежать. Но их выдала общая любовница Шарлотта де Сов, по совместительству с приятной светской обязанностью обслуживания особ королевской крови бывшей еще и шпионкой Екатерины Медичи.
Франсуа от греха рассказал сразу все. Де Ла Моль был тут же арестован, но молчал даже под пыткой и 30 апреля 1574 г. был казнен. Вместе с Кокконасом, который на допросах пошел по стопам герцога Алансонского.
Маргарита весьма убивалась по графу, и чтобы хоть как-то утешить свое горе, приказала набальзамировать сердце человека, открывшего ее последние тайны любви и первые тайны политики. В дальнейшем она еще не раз будет замешана во множестве политических авантюр, но не личной корысти ради, а волею своих очередных любовников, дабы доставить им удовольствие. А поскольку почти все ее избранники были людьми предприимчивыми, рисковыми, то они весьма часто умирали, так что Маргарита, по аналогии с графом, завела привычку бальзамировать сердца своих усопших интимных друзей. В дальнейшем она носила большие фижмы со множеством карманчиков, в каждом из которых находилась коробочка с сердцем умершего. Эти фижмы она каждый вечер вешала на крючок за спинкой кровати и запирала на замок.
Ровно месяц спустя после казни Ла Моля и Кокконаса умер Карл IX. На престол вошел Генрих III. Казалось, он по наследству вместе с троном принял на себя обязательства Карла ревновать сестру. Благо поводов было достаточно. А она продолжала в окружении своих новых любимцев интриги против нового монарха. Уже Генриха III.
Против которого, казалось, интригуют все. В результате одной из этих интриг Генрих Наваррский и Франсуа Алансонский бегут из Парижа. Генрих послал письмо Маргарите: «Не смертный приговор, но брачное условие хотел я подписать; друзья мои также не думали скреплять столь их недостойного и чести противного договора. Поскольку я должен быть вашим супругом только ценой крови моих добрых подданных, то я и отрекаюсь совершенно от нашего союза».
Генрих, развязавшись с Маргаритой сам, развязал руки и ей. Так казалось им, но не церкви, перед лицом которой они по-прежнему были мужем и женой. Но сами муж и жена не особенно об этом задумывались. Маргарита еще на несколько долгих лет остается в Париже. Она, вкусив раз запретный плод, уже не хочет и не может остановиться – любовники, партии, под знаменами которых она выступает, и интриги, которые она с ними пытается осуществить, меняются как в калейдоскопе.
31 октября 1575 г. один из ее почти в буквальном смысле одноразовых друзей, нечто мимолетное, почти как бабочка-однодневка, убивает по ее приказу королевского фаворита де Гаста, который ратовал за решительную борьбу против Испании. Вскоре в результате тонко разыгранной многовариантной интриги, проведенной Генрихом III, муж графини Монсоро, страшный ревнивец, вместе со слугами резал очередного любовника Маргариты, «жемчужины Валуа», «волшебницы», «новой Миневры», как льстиво называли ее при дворе.