Майнеры-2. Наваждение

Пролог

Состав метро качнулся, отрывисто скрипнул тормозами и начал замедляться. Между станциями «Преображенская площадь» и «Черкизовская» колея резко уходила на север, делая левый поворот. Привычные пассажиры не обращали внимания на смену курса, другие же, пытаясь понять, что происходит, начинали переглядываться и всматриваться в черные окна с пролетающими мимо вспышками желтых фонарей. На лицах появлялось беспокойство, которое по мере усиления резкого звука — металлом по металлу — сменялось страхом, а у некоторых, чуть раньше или позже, — самой настоящей паникой.

За одиннадцать лет работы Антон Карпин, машинист первого класса Сокольнической линии, так и не смог привыкнуть к этому протяжному воющему стону, хотя в кабине звук был существенно слабее, нежели в вагонах. Он знал это совершенно точно, потому что после дежурства добирался домой по этой же ветке, только в обратную сторону.

Антон опустил ручку контроллера, предельно сбрасывая скорость на опасном участке, и бросил взгляд на громкоговоритель экстренного вызова.

Чаще всего именно в этот момент, на отметке интервала «3:48», раздавался сигнал: кто-то из пассажиров не выдерживал и нажимал красную кнопку. Взволнованный или даже близкий к истерике голос, сбиваясь и перекрикивая визг колес, сообщал: «Человек задыхается!» или «Мужчина потерял сознание!».

По внутренней связи Антон докладывал о происшествии диспетчеру. Обычно к тому времени, когда поезд въезжал на «Черкизовскую», там уже дежурили полицейские, а если повезет пассажиру, то и медики.

Состав, пытаясь продраться к свету, плелся на минимальной скорости, но что-то, обладающее чудовищной силой, словно держало его на месте. Колеса захлебывались от напряжения, рельсы гудели, и тишина, повисшая в вагонах, только усиливала нервозность.

Антон всматривался в лобовое стекло: колея резко забирала влево, закрывая обзор. В такие моменты он чувствовал себя особенно неуютно. С утра его не покидало ощущение, что день пошел не так, как нужно. Сначала он споткнулся на выходе из подъезда и почти упал, но в последний момент успел подставить руки, разодрав тыльную сторону правой кисти. Затем, прождав минут двадцать маршрутку, он понял, что опаздывает, но и такси, которое так легко поймать в любое время, просто подняв руку, куда-то вдруг запропастилось. Выручил знакомый, увидевший его на остановке.

Принимая состав, Антон обратил внимание, что дверь в последнем вагоне заклинило. Плохой знак. Пока техники устраняли неисправность, он успел выпить чашку кофе и обжечься.

— Шестьдесят шестой, вы меня слышите? Почему не отвечаете?

Рука автоматически перевела контроллер в положение полного торможения. Скрежет тормозов наполнил состав. В вагоне, примыкающем к кабине машиниста, кто-то вскрикнул.

Антон встрепенулся. На задворках сознания всплыла мысль: «Как давно меня вызывают?» — но тут же пропала, потому что все его внимание было устремлено вперед.

— Шестьдесят шестой! У вас все нормально? Почему остановились?! — голос диспетчера стал требовательным, стальным, хотя в нем явно пробивались тревожные нотки.

«Почему остановились?!» — подумал Антон.

Он медленно поднялся со своего удобного сиденья. Правая рука по привычке лежала на контроллере, только в этот раз она с силой давила рукоять вниз — даже хруст ломаемой приборной панели не заставил Антона отвести взгляд.

Там, между рельсами, в мощном свете фар стоял мужчина. Он был весь в крови: лицо, волосы, шея, грудь, одежда — буквально каждый сантиметр был пропитан алым. Но не это парализовало машиниста: все-таки он видел, как выглядят травмы людей, попавших под поезд. Машинисты обязаны проходить инструктаж по оказанию первой медицинской помощи в случае падения человека на рельсы, включая отработку в максимально приближенных к реальности условиях. Но тут был другой случай. Настолько другой, что Антон не мог даже моргнуть. Парализованный ужасом, он стоял и смотрел прямо перед собой.

Окровавленный мужчина сделал шаг по направлению к составу. Ноги его подкосились, но он все же устоял. Антон подумал, что если сейчас этот парень упадет и коснется контактного рельса, случится непоправимое. Машинист едва уловимо повел носом — в кабине будто бы повеяло запахом паленого мяса.

Скорее всего, мужчина хотел поднять руки, чтобы защитить глаза от яркого света фар, или помахать, подать сигнал, — по крайней мере, он рефлекторно дернулся, но не смог этого сделать. На руках у него была маленькая девочка.

Маленькая девочка, которая выглядела как кукла. Тоже вся в крови.

Глава 1

Москва. 2010 год. За один год до описываемых событий

Лаборатория экспериментальной эмбриологии при медицинском центре «Радуга» блистала чистотой и роскошью. Не той вычурной дороговизной, что бросается в глаза, а сдержанным благородством, присущим вещам и брендам, не нуждающимся в рекламе. Открытая еще во времена СССР, когда гонка за научными результатами была делом принципа, она пережила и взлеты, и падения, и бандитские налеты девяностых. Кризис 1998 года удалось преодолеть относительно благополучно — не в последнюю очередь за счет безупречной репутации и качества услуг.

За здоровых наследников хорошо платили во все времена. Минувший двадцатый и наступивший двадцать первый век не стали исключением. Несмотря на общее улучшение благосостояния, развитие здравоохранения и рост продолжительности жизни, возникла проблема репродукции. Пятая часть россиянок детородного возраста не могла забеременеть, как ни старалась, — и это лишь официальные данные, в которых, разумеется, учитывалось далеко не все.

В клинике «Радуга» брались за особо тяжелые случаи, когда остальные методы оказывались бессильны. Впрочем, не только это стало ее визитной карточкой. Клиенты, состоятельные люди со всего мира, платили прежде всего за железобетонную конфиденциальность. С февраля 1986 года, когда в центре с помощью ЭКО родилась первая девочка, не произошло ни одной утечки информации: ни о родителях, ни о донорах.

Акционеры были довольны: дивиденды росли с каждым годом, поток клиентов не ослабевал, и даже цены, вдвое-втрое превышающие средний уровень по Москве, никого не отпугивали.

На первый взгляд, это был довольно заурядный случай — супруга высокопоставленного чиновника обратилась за помощью по деликатному вопросу. Такое случалось каждый божий день, и вполне понятно почему. Чем выше ранг чиновника, тем сильнее он нервничает, хотя сам себе в этом может и не признаваться. В итоге — деньги есть, а счастья, то есть наследника, — нет. Как ни старайся.

Обычно в клинику приходили, когда все доступные методы, включая визиты к популярным шарлатанам, диеты, тренинги и экзотические снадобья вроде настойки из яичек африканского слона, уже были испробованы и ни к чему не привели.

Директор клиники, профессор Александр Кауфман, был высоким, стройным, моложавым мужчиной лет сорока пяти. Он носил круглые очки, скрывавшие маленький шрам возле правого глаза — память о длинном остром ногте ревнивой супруги крупного чиновника мэрии. Тот уговорил любовницу стать суррогатной матерью, а когда жена узнала, кем на самом деле приходится ей мать ребенка, то не смогла сдержать ярости. Если бы не отменная реакция директора центра, занимавшегося боксом, остался бы он без глаза. Впрочем, насколько он узнал позже, все закончилось миром, и эти трое стали жить вместе. Получается, травма была получена напрасно.

Кауфман в сотый раз вчитывался в историю пациентки. Нетипичный случай, но как раз на таких они и специализировались. Клиентка пожелала, чтобы суррогатной матерью стала ее подруга. Клиника обычно возражала против такого подхода, предпочитая предлагать проверенные варианты из собственной базы, но тут была совершенно особая ситуация.

Муж обратившейся дамы относился к VIP-персонам, имел слишком большой вес в обществе, и общие правила на него не распространялись. Самая большая проблема заключалась в том, что потенциальная суррогатная мать уже была беременна, хотя и на очень маленьком сроке. Требовалось к существующему плоду подсадить еще один эмбрион. «Убить двух зайцев одним махом», — охарактеризовал про себя ситуацию профессор, но вслух этого произносить не стал.

Он пытался отговорить клиентку, понимая риск затеи и опасаясь за уже сформировавшийся эмбрион.

— Вы понимаете, что в результате могут погибнуть оба плода? — спросил он роскошно одетую женщину, на коленях которой, словно хищный зверь, застыла сумка Hermes.

— Разве у вас не работают самые лучшие врачи? — парировала она с бесстрастным лицом. — Или вы только китайцев теперь обслуживаете?

— Нет, почему же... — смутился профессор, хотя она попала в точку. Небывалое нашествие гостей из Поднебесной не только помогло им пережить финансовый кризис, но и дало возможность существенно расшириться.

— Тогда не вижу проблем.

— Проблемы могут возникнуть не у вас, а у суррогатной матери, которую вы предлагаете, — попытался он образумить женщину.

— Но это возможно?

— В теории — да, возможно... Но только в теории. На практике мы такого не делали.

— Тогда давайте проверим теорию практикой, — услышал он спокойный ответ.

Кауфман вздохнул. Придется поручить это доктору Зимовскому — амбициозному, молодому и рисковому сотруднику, обладающему каким-то поразительным чутьем на удачу. Зимовский постоянно балансировал где-то на грани, предлагал умопомрачительные эксперименты с геномом, обосновывая их тем, что они смогут на ранних стадиях беременности контролировать и перепрограммировать гены, отвечающие за опасные неизлечимые болезни.

Секвенирование генома, прямое вмешательство в эволюцию и Божий промысел... Денег у клиники хватало. Они и в самом деле начали продвигаться в этом направлении, стремясь быстрее занять перспективную и очень прибыльную нишу. Впрочем, разработки и испытания были строго засекречены, да и толком пока ничего не получалось. Отчеты Зимовского о научной деятельности лаборатории выглядели развесистой клюквой, по крайней мере в тех частях, где говорилось о возможности заранее изменять не только пол, цвет глаз и рост младенцев, но и способности, интеллект и даже продолжительность жизни. Деньги акционеров текли на исследования рекой, но Александр Кауфман почти не сомневался: когда-нибудь везение Зимовского закончится и правда выплывет наружу.

Служба безопасности докладывала, что Зимовский ведет частную практику. Среди его клиентов были те, кто не мог позволить себе попасть в «Радугу» с парадного входа: проблемы с документами или законом, недостаток средств на «белое» лечение или, что хуже всего, запрос на сомнительные процедуры, включающие кровосмешение, заведомо летальные варианты под получение страховки и тому подобное.

Если операция госпожи Бойко — так представилась посетительница — пройдет успешно, это будет огромный плюс в научную копилку центра. Ну а если не получится, все можно спихнуть на Зимовского.

Кауфман потер руки.

— Что ж... если вы настаиваете... В таком случае, как вам известно, суррогатная мать должна подписать документы об отказе от прав на ребенка...

— Она подпишет.

Он выпрямился в кресле, почувствовав, как щелкнул шейный позвонок. Надо будет показаться мануальному терапевту.

— ...Тогда не вижу препятствий. Мы действительно технически готовы к такой операции, у нас работают специалисты мирового уровня. Научный потенциал центра позволяет осуществить процедуру с минимальным риском. Единственный вопрос...

— Да? — Она раскрыла сумку Hermes и достала сверкающую золотом ручку.

— Кто будет отцом?

Она подняла на него взгляд, от которого Кауфману захотелось спрятаться. Взгляд дикой волчицы, уверенной и очень опасной. Прядь рыжих волос упала на лоб, она смахнула ее рукой.

— Отцом? Не поняла. Мой муж, конечно.

Он быстро кивнул.

— Без проблем. Я просто хотел предложить вам услуги нашего банка спер...

— Спасибо, не нуждаюсь.

— Как скажете. Тогда... — он открыл кожаную папку с золотым логотипом «Радуги», достал бланк. — Подпишите здесь и здесь. А также на каждом листе внизу. Отметьте галочкой, что донорский материал предоставляется клиентом и центр не несет ответственности за его качество.

Она поставила подписи и вопросительно посмотрела на профессора.

— Также вы должны будете приехать сюда с суррогатной матерью. Мы проведем тщательное обследование, после чего, если все будет нормально, осуществим процедуру ЭКО.

— Как только она будет готова, я ее привезу.

— Договорились.

— Скажите... — Марго словно о чем-то вспомнила. Она окинула взглядом просторный кабинет, будто отыскивая знакомую вещь. — Рожать обязательно у вас?

Кауфман почесал затылок. Странный вопрос. Обычно все стремятся рожать в «Радуге», считая, что так надежней, — и в этом не было никаких сомнений. Специалисты высочайшего класса придут на помощь в нестандартных ситуациях, а при ЭКО такие ситуации не редкость.

— У нее хороший врач в собственном роддоме, — объяснила Марго.

— Мы не будем настаивать, но весьма рекомендуем, — последние два слова профессор произнес по слогам, глядя ей прямо в глаза.

Она легко выдержала этот взгляд и кивнула, словно он был ее слугой и докладывал о ценах на ближайшем рынке. Будь она чуть пониже рангом, чуть попроще, он бы разговаривал с ней совсем другим тоном. Скорее всего, выпроводил бы буквально через минуту после начала разговора, и никакие деньги не помешали бы ему это сделать.

— Приятно иметь с вами дело, профессор, — сказала женщина на прощание.

— Взаимно, — выдавил он, убирая подписанный договор в кожаную папку с эмблемой «Радуги».

Он вдруг заметил, что вдоль аккуратного тиснения, символизирующего радужные полоски, появились рваные борозды с торчащей кожаной бахромой. Мельком взглянул на руки — под ногтем указательного пальца правой руки торчал кусочек золотистой кожи. В какой момент он перестал себя контролировать?

После ее ухода в кабинете еще долго витал горьковатый древесный аромат, смешанный со свежей зеленью. Он знал этот запах и, конечно же, знал ему цену — чуть ли не пять тысяч долларов за маленький флакон духов «Ellipse». Так пахнет богатство и власть. Впрочем, к этому благоуханию примешивался еще один аромат, оставленный молодой женщиной, — сладковато-терпкое амбре выдержанного коньяка. И эта пьянящая смесь не оставляла ему выбора.

Глава 2

— Зачем я на это согласился? — подумал Кауфман и потер виски. Ответ не приходил. Ведь мог сказать, что клиника не проводит подобных манипуляций, и это была чистая правда.

Он глянул в огромное панорамное окно. Там, словно приукрашенные фотошопом, простирались владения клиники — четыре новеньких корпуса, небольшой сад, в центре которого сверкал серебром миниатюрный пруд с зеркальными карпами, выложенные мраморной плиткой дорожки, дизайнерские скамеечки под сенью плакучих ив, — все это было построено при его непосредственном участии и руководстве за последние десять лет.

Старый корпус клиники закрывать не стали — он находился на отшибе, к нему был сделан отдельный заезд. Именно там располагалась лаборатория Александра Зимовского.

Кауфман вздохнул. Он терпеть не мог это старое здание и при строительстве новых корпусов в генеральном плане был предусмотрен его снос. Но в процессе детальной проработки выяснилось, что существующее под зданием бомбоубежище, обязательное для таких типов построек, как больницы и медицинские учреждения, проще сохранить, нежели снести и строить заново.

Кауфман положил руку на телефон, намереваясь пригласить Зимовского на беседу, но потом передумал. Он поднялся, накинул пиджак, взял свои записи и спустился вниз. Кивая встречным работникам, клиентам и пациентам, через пару минут он добрался до отдельного пропускного пункта — хотя корпус лаборатории и располагался на территории клиники, он был обнесен дополнительным забором и тщательно охранялся.

Охранник на проходной кивнул ему и Кауфман, вытерев испарину со лба, поспешил к невзрачной серой двери с торца здания. Над дверью висела миниатюрная камера наблюдения и Кауфман явственно почувствовал, что кто-то в упор разглядывает его, пока он жмет кнопку звонка.

Раздался щелчок, замок открылся, и он поспешил войти внутрь.

Не успел он привыкнуть к сумраку, как прямо над головой раздался громоподобный возглас:

— Александр Яковлевич, неужели вы решили меня навестить собственной персоной? Чем обязан такому вниманию?

Быстро доложили, — пронеслась мысль у Кауфмана. Он поднял голову и посмотрел в сторону говорящего. Зимовский, перегнувшись через перила лестницы ведущей на второй этаж, рисковал сорваться прямо ему на голову. Он был в белом халате, глаза выкатились от напряжения, в руке зажат какой-то непонятный инструмент, похожий на садовый секатор.

— Есть разговор, — коротко ответил Кауфман. Ему не хотелось оставаться здесь надолго.

— Что ж... я просто удивлен, могли бы позвонить...

— Не телефонный разговор.

Кауфман уже поднялся на второй этаж. В дальнем конце вестибюля он увидел вход в чистую зону — собственно, саму лабораторию, административная же часть располагалась в правом крыле.

Они прошли в кабинет Зимовского. Кауфман был здесь всего один раз — лет пять назад. И сейчас он удивился, что с тех пор в кабинете почти ничего не изменилось — стол, компьютер на нем, кресло и шкаф. Даже кружка с изображением змеи, обвивающей ножку чаши — и та, казалось, стоит на том же самом месте. В кабинете пахло формалином.

Зимовский подвинул ему стул для посетителей, а сам уселся в кресло за столом, скрестив руки на груди. Кауфман прекрасно знал, что начальник лаборатории его ненавидит, потому что считает бездарным и даже больше — умственно отсталым. Где-то в глубине души Кауфман и сам так порой думал. Ему казалось, что каким-то непостижимым образом Зимовский знает про купленную диссертацию по эмбриологии и потому ведет себя слишком нагло и самоуверенно.

— Что же за срочность и секретность, Александр Яковлевич? Я весь внимание...

Заглядывая в свой блокнот, Кауфман кратко изложил суть дела. В общем-то он не слишком робел перед своим подчиненным, но явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Это все? — спросил Зимовский, выслушав директора.

— Пока все.

— Хм... Да уж… Задачка, однако…

Зимовский расстегнул верхнюю пуговицу рубашки под халатом, потряс головой, причмокнул губами — и все это время он рассматривал Кауфмана словно лабораторную мышь после введения той смертельной дозы ядовитого вещества. С презрительным сожалением.

— Но такого никто в мире еще не делал... то есть...

— Вы будете первым, — опередил его Кауфман.

Легкая улыбка тронула уголок рта Зимовского.

— Три условия.

— Говорите, я слушаю.

— Первое. Мой приоритет и единоличная публикация.

— Без проблем.

— Второе. Никто не лезет в мою работу. Вообще никто, даже вы.

— Но... Ладно. Пусть будет по-вашему.

— Отлично. И третье.

— И третье...

— Да. Я хочу знать, кто заказал эту операцию.

Кауфман поежился.

— Это невозможно. Политика клиники...

— К черту политику! Мне нужно это знать! Иначе поищите других специалистов.

Интересно, зачем ему это? — подумал Кауфман. Шантажировать? Или это гарантия, если я захочу его уволить в случае неудачи? Мозг директора лихорадочно соображал, но никаких внятных ответов, по крайней мере, так быстро, он не находил. В конце концов, что я теряю?

— Хорошо, — нехотя произнес Кауфман. — Вы будете в курсе всех дел этой операции и получите соответствующий допуск.

В конце концов, подумал он, этот парень… Бойко, размажет Зимовского по стенам лаборатории слоем толщиной в один микрон.

Зимовский взял кружку со стола, громко хлебнул и поставил обратно. Толстая дрожащая капля повисла на его подбородке. Директор клиники загипнотизированно следил, упадет она на стол или нет.

— Ну вот, совсем другое дело. А то мало ли, что может случиться, — сказал Зимовский.

Кауфман почувствовал, как почва уплывает у него из-под ног. Он не мог отвести взгляд от чертовой капли.

— Надеюсь, все пройдет в штатном режиме.

— Разумеется, Александр Яковлевич. Как всегда. Разве может быть иначе?

Директор встал и не прощаясь, вышел из кабинета, на ходу машинально вытерев рот рукавам. Он был в ярости. Как только все закончится, нужно избавиться от этого проходимца. Пока не поздно.

Очень умного и хитрого проходимца — услужливо напомнил ему мозг, когда он спускался по ступеням.

Вернувшись в кабинет, он вызывал начальника службы безопасности. Они проговорили минут пятнадцать за закрытыми дверями, а когда тот ушел, Кауфман достал из бара бутылку Хеннесси, налил в широкий бокал и неспеша выпил мелкими глотками. Теперь он был совершенно спокоен.

Глава 3

Год спустя.

После рождения Евы они ни разу не занимались любовью.

Ларин лежал на своей половине большой двуспальной кровати и смотрел в потолок. Ночные тени беззвучно шевелились, перекрещивались, сплетались, подрагивали, давая волю воображению. Мысли роились в голове, то приливая, то отступая: всё новые и новые идеи, сомнения, возражения и... страхи.

Казалось, ему удалось сделать невозможное. Обеспечить семью. Купить просторную квартиру в соседней новостройке, о которой еще год назад они и мечтать не могли. Да, ипотека, но какого черта? Ферма работала исправно, и даже при постоянно падающем курсе биткойна добытых денег хватало и на жизнь, и на взносы, удавалось даже откладывать. Ларин покупал и стабильные «голубые фишки» — понемногу, разумеется, — и рискованные акции малоизвестных компаний, о которых вычитывал в «Коммерсанте». Но основные вложения он делал в расширение бизнеса: собирал видеокарты, вентиляторы, подолгу просиживая на специализированных сайтах в поисках наиболее производительных конфигураций.

Он повернул голову и всмотрелся в темноту. Как ни старался, детской кроватки разглядеть не смог — только белесое пятнышко простыни да пара деревянных прутьев. Тревога шевельнулась в груди — обычная родительская тревога, ничего существенного: умом он понимал, что девочка там, никуда она деться не могла. Но иррациональное чувство опасности, свербящее где-то глубоко внутри, нашептывало, пока очень тихо и даже невнятно: «Ее там нет. Ты же слышишь, что ее нет в кроватке!»

Он замер, чтобы уловить дыхание дочери.

Да. Просто показалось. Ева сопела так тихо, что шелест выдыхаемого ею воздуха сливался с окружающей тишиной. Даже сердце его билось в сто раз громче!

Услышав дочь, Дмитрий облегченно выдохнул. Потом повернул голову налево.

Профиль жены, лежащей рядом, в каких-нибудь тридцати сантиметрах, напоминал посмертную маску. Одеяло над ее грудью не приподнималось, и на какое-то мгновение его охватил безотчетный страх. Он захотел протянуть руку и потрогать ее. Растормошить. Встряхнуть! Может быть, у нее сонный паралич — состояние, когда человек во сне не может вздохнуть?

В памяти всплыл голос бабушки, которая говорила: мол, не стоит засыпать на спине, иначе можно не проснуться. Света лежала на спине, и...

Ларин почувствовал леденящий ужас, медленно взбирающийся по позвоночнику. Приглядевшись, он обнаружил, что глаза ее раскрыты и она безучастно смотрит в потолок — туда же, куда пару минут назад смотрел и он. Остекленевшие глаза уставились вверх.

Он приподнялся на локте, тряхнул головой, чтобы удостовериться, что это не сон, потом сильно ущипнул себя за сосок. Боль пронзила тело и немного отогнала страх.

Родители рассказывали, что в детстве он вылезал из кроватки с высокими бортиками, ходил по квартире, словно что-то выискивая, потом залезал обратно — и всё это во сне. Самое странное заключалось в том, что днем без посторонней помощи покинуть эту кроватку он не мог.

Ларин протянул руку и коснулся обнаженного плеча супруги, боясь напугать или, что еще хуже, обнаружить, что Света на самом деле ледяная.

Кожа была теплой. Он надавил чуть сильнее.

Внезапно, будто долгое время пробыв без воздуха, жена глубоко и шумно вздохнула. Ларин вздрогнул и отдернул руку. Она повернулась набок, спиной к нему. Через пару секунд он услышал мирное посапывание.

«Может быть, новая квартира так на нее действует? — подумал он. — Непривычная обстановка, высокий этаж... В конце концов, послеродовая депрессия — тоже значимый фактор, который нельзя отвергать».

Нужно с ней поговорить. Но что сказать? Все его попытки выяснить, в чем проблема, в чем причина ее нежелания, натыкались на стену непонимания, приступы гнева и, в лучшем случае, агрессии. Света раздраженно отстранялась и уходила в другую комнату — благо теперь, в просторной квартире, ей было где скрыться.

Ларин поднялся, сунул ноги в тапки, взял телефон с ночного столика. Часы показывали половину пятого утра. Слишком рано, чтобы вставать. Но он чувствовал, что больше не уснет.