Правила соблазнения леди

Пролог.

Лондон, ноябрь 1809 года

Туман, рожденный в низовьях Темзы, окутал город плотным, молочным саваном. Он просачивался в щели старых домов на Беркли– сквер, глушил стук колес по булыжнику и превращал огни фонарей в расплывчатые, призрачные нимбы. В этой тишине, нарушаемой лишь далеким криком ночного сторожа, леди Элеонора Уитни чувствовала себя как нельзя более уместно. Она была частью этого тумана – невидимой, неосязаемой, тенью на краю собственной жизни.

Стоя у высокого окна гостиной, она наблюдала, как последний гость – какой– то настойчивый виконт – усаживался в карету. Бал, устроенный ее матерью, графиней Уитни, отгрохотал, оставив после себя лишь призрачное эхо скрипок, запах пудры, пота и увядших цветов, да гору пустых бокалов. Пол в бальном зале, натертый до блеска, теперь был исполосован следами сотен пар башмаков – немой свидетель суеты, в которой Элеонора играла свою извечную роль: неприметный фон, бдительный страж, живое предостережение.

«Двадцать пять лет, – беззвучно прошептали ее губы, и пар от дыхания растекался по холодному стеклу. – Двадцать пять лет, и я – старая дева, дуэнья, синий чулок. И все эти ярлыки, казалось, намертво приросли к платью из серебристо– серого муара, которое она ненавидела всеми фибрами души».

Она отодвинулась от окна, и ее отражение мелькнуло в темном стекле: темно– русые волосы, собранные в строгую, но небрежную шиньон, от которой упрямо выбивались несколько прядей; глаза цвета лесного ореха – слишком умные и проницательные для того, чтобы считаться красивыми; губы, сжатые в тонкую, ироничную линию. Кожа – не модная алебастровая бледность, а теплый, золотистый оттенок, унаследованный от бабушки – испанки, – еще один штрих к картине ее «инаковости». Она не была красавицей, и давно смирилась с этим. Ее красота была иного рода – острый, как бритва, ум и язык, способный разить наповал. Но эти дары были подобны дорогой шпаге, запертой в чулане: на светских раутах им не было места.

Дверь в гостиную скрипнула. Вошел ее старший брат, Чарльз, скинув с плеч расшитый камзол. Его лицо, обычно оживленное, сейчас выражало усталость.

– Ну что, Нора, – хрипло произнес он, плюхаясь в кресло у камина, где тлели последние угольки. – Сколько сердец разбила сегодня? Или, вернее, сколько надежд похоронила своим ледяным взглядом?

– Я просто охраняла Лили от стаи волков в шелковых чулках, – парировала Элеонора, подходя к камину. Пламя выхватывало из полумрака ее профиль, длинные ресницы отбрасывали тень на щеки. – Тот рыжий баронет… у него руки, как щупальца осьминога.

– Его состояние равно размеру его долгов, – мрачно констатировал Чарльз. – А герцог Девонширский? Он же подходил.

– Пятьдесят лет, трижды вдовец и запах камфоры от него за версту. Лили заслуживает большего.

– А ты? – вдруг спросил брат, пристально глядя на нее. – Что заслуживаешь ты, Нора?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неудобный. Элеонора отвернулась, делая вид, что поправляет канделябр.

– Покой. Книгу. И чтобы все перестали меня дергать.

– Врешь, – тихо сказал Чарльз. – Я тебя знаю. Дома ты – ураган. Ты можешь переспорить меня по любому поводу, от политики Пила до методов ведения сельского хозяйства. Ты закатываешь такие истерики из – за испорченного платья, что матери приходится нюхать соли. А на людях… ты просто исчезаешь. Становишься этой холодной, безупречной статуей.

Элеонора сжала кулаки, чувствуя, как под тонким слоем льда закипает знакомая ярость – ярость на себя, на правила, на эту дурацкую клетку из условностей.

– А что мне остается, Чарльз? – ее голос прозвучал резко, словно удар хлыста. – Врываться в разговоры мужчин? Высказывать свое мнение о войне с Бонапартом? Танцевать до упаду и хохотать так, чтобы было видно все коренные зубы? Меня сочтут сумасшедшей. Или того хуже – опасной. Я должна сдерживаться. Все время.

– До конца жизни? – пробормотал брат.

Она не ответила. Ответ был очевиден. Да. До конца жизни. Она обрекла себя на роль немой, разумной тени, которая будет наблюдать, как выходит замуж ее младшая сестра, как женится брат, как увядает их мать… а потом станет эксцентричной тетушкой, которую терпят из вежливости за ее умение вести хозяйские книги.

Мысль о браке вызывала в ней лишь скуку и легкое отвращение. Брак – это сделка, аукцион, где девушку выставляют на торги, как породистую кобылу. Любовь? Этого чувства она опасалась пуще чумы. Оно делало людей глупыми, уязвимыми, неспособными здраво мыслить. Она видела это на примере своих подруг, превратившихся из живых, остроумных созданий в скучающих, занятых только сплетнями и нарядами кукол. Нет, уж лучше холодный, ясный рассудок.

«Я так думала», – вдруг пронеслось в голове ироничное, не ее собственное замечание. Она отогнала его прочь.

В эту самую минуту, где– то в другом конце Лондона, в приватном клубе на Сент – Джеймс – стрит, герцог Себастьян Дэлмари поднимал бокал с бренди за успешное завершение сложной сделки по покупке нового участка земли. Его смех – низкий, бархатный, полный неподдельного удовольствия – гремел под сводами курительной комнаты, заглушая тихую беседу двух пожилых лордов. Он был центром притяжения, солнцем в этой вселенной красного дерева, кожи и мужского самодовольства. Его иссиня – черные волосы, отброшенные со лба, серые, как лондонское небо перед грозой, глаза, безупречный покрой темно – синего сюртука – все в нем кричало о власти, деньгах и неоспоримой привлекательности. Он ловил на себе восхищенные и завистливые взгляды и отвечал на них легкой, снисходительной улыбкой. Он знал себе цену. И мир вокруг, казалось, с этим соглашался.

Он был мастером игры, а светское общество – его шахматной доской. Женщины были приятным времяпрепровождением, вдовы и актрисы – увлекательными противницами в флирте. Но сердце его оставалось неприступной крепостью, а душа – слегка скучающей. Он искал вызов, что – то, что могло бы разбудить в нем искру настоящего, не наигранного азарта.

Он еще не знал, что вызов уже ждет его. Что его имя уже звучало сегодня в гостиной дома Уитни – вскользь, с пренебрежением. И что судьба, ироничная и неизбежная, уже точила перо, чтобы свести их пути в одну точку на карте лондонского сезона. Точку, где столкнутся лед сарказма и пламя самомнения, где словесные дуэли перерастут в битву сердец, а маски, так тщательно выстроенные, начнут давать трещины, обнажая то, что они оба так яростно скрывали: ранимую, страстную, живую душу.

Игру начинала ненависть. Но финалом должно было стать нечто иное. Нечто, перед чем падут все барьеры и будут забыты все правила.

Глава 1

Кабинет герцога Дэлмари, Беркли-сквер. Позднее утро.

Солнечный луч, пробившийся сквозь высокое окно в резной свинцовой раме, был плотным и осязаемым, как расплавленное золото. Он пылил в воздухе, выхватывая из полумрака кабинета позолоченные корешки фолиантов по сельскому хозяйству, тяжёлый глобус в медном обруче, на котором рукой Себастьяна были отмечены новые торговые маршруты, и краешек массивного стола из тёмного красного дерева. На столе царил творческий, но строго упорядоченный хаос: аккуратные стопки отчётов от управляющих из Девоншира и Йоркшира, испещрённые колонками цифр о сборе шерсти и урожае ячменя; полураскрытый томик Смита «О богатстве народов»; чертежи новой системы дренажа для болотистых угодий в Норфолке; и несколько писем с гербовой печатью, ещё не вскрытых. Запах в комнате был мужским и солидным: воск для дерева, старая кожа переплётов, дорогой табак и едва уловимый аромат бренди в хрустальной стопке.

Сам герцог Себастьян Дэлмари, вопреки этому ареолу деловой серьёзности, сидел в позе, далёкой от чопорности. Он откинулся в своём глубоком кожаном кресле, закинув длинные ноги в сапогах из тончайшей кожи на угол стола, и наблюдал за братом с выражением, балансирующим между братским сочувствием и неподдельным, слегка циничным весельем.

Лорд Эдмунд Дэлмари, младший брат герцога на три года, расхаживал взад-вперёд по дорогому персидскому ковру «Исфахан», безжалостно изминая его безупречный геометрический узор. Его светлые, почти льняные волосы были взъерошены от постоянного проведения сквозь них нервных пальцев, а лицо, обычно отличавшееся спокойной, открытой добротой, сейчас выражало настоящее мучение. Он напоминал молодого пойнтера, учуявшего дичь, но не решающегося сделать стойку.

– Целый сезон, Себ! – выдохнул Эдмунд, останавливаясь и вглядываясь в лицо брата, как будто ища там ответы на все вопросы мироздания. – Целый чертов сезон я вращаюсь в одной с ней орбите! Я танцую с ней на каждом балу, но стоит мне сделать шаг – как та сестра тут же возникает, будто из воздуха, и начинает говорить о погоде, о музыке, о чём угодно, только не о том, что я хочу сказать! Она не грубит, нет… она просто делает так, что мои слова кажутся глупыми даже мне самому. Я идиот. Полнейший, безнадежный, жалкий идиот.

Себастьян медленно потягивал бренди, его серые глаза, холодные и насмешливые, следили за братом.

– Ну, насчёт погоды ты, пожалуй, прав, – лениво заметил он, глядя на солнечный луч, в котором плясали пылинки. – Сегодня она и впрямь прелестна, что для апреля более чем щедро. А что до платьев мисс Лилиан Уитни… – он сделал паузу, изображая глубокомысленное выражение. – «The Lady's Monthly Museum» в прошлый раз не скупилась на похвалы её вкусу. Безупречность, тонкость, ничего лишнего. Так в чём, собственно, проблема, Эдди? Ты знаешь правила игры. Подойди, сделай глубокий, но не слишком подобострастный поклон и скажи: «Мисс Уитни, не удостоите ли вы меня чести на партию в криббедж вечером у леди Мидлтон?» Или, что ещё проще, пришли букет скромных, но изящных цветов с приглашением на прогулку верхом в Роттен-Роу. Девушки обожают, когда о них заботятся. И лошадей тоже.

– Она не «девушки», Себ, – простонал Эдмунд, снова пускаясь в ходьбу. – Она… Она. Её смех звучит, как колокольчики. А когда она говорит о музыке, кажется, сама мелодия рождается у неё на губах. Я не могу просто… подойти с дурацкими цветами! Я расплавлюсь. Или скажу какую-нибудь чудовищную глупость. А потом она посмотрит на меня… – Он содрогнулся.

– «Она»? – переспросил Себастьян, наконец оторвав взгляд от солнечного луча. – А, ты про старшую сестрицу. Леди… Элеонора, кажется? Ту самую, что, по слухам, умеет одним взглядом заморозить шампанское в бокале? Я что-то слышал краем уха.

– Не просто старшую, – с почти суеверным ужасом поправил Эдмунд. – Среднюю. Леди Элеонора Уитни. Ей двадцать пять. Она исполняет роль дуэньи для Лилиан. И, о боже, как исполняет! Представь себе: ты подходишь, полный благих намерений и изысканных комплиментов, а навстречу тебе поднимается пара глаз цвета спелого лесного ореха. Но не тёплых, а… холодных. Оценочных. Они тебя взвешивают, измеряют, анализируют и, как правило, находят смехотворно легковесным.

– Преувеличиваешь, – фыркнул Себастьян. – Женщины бывают колкими, это добавляет пикантности. Уверен, её просто не встречали с нужной стороны.

– Не встречали? – Эдмунд заломил руки. – Весь Лондон её «не встречал»! Её прозвали «Молчаливой Гильотиной». Генри говорит, что у неё сарказм острее клинка, а логика убийственней, чем пистолетный залп. И самое ужасное – она почти всегда права. Ни один мужчина не хочет быть публично разобранным на запчасти одной-единственной фразой, произнесённой тихим, ровным голоском.

В этот момент дверь кабинета распахнулась без предупреждающего стука, и в комнату вкатился, словно весёлый, рыжий смерч, лорд Генри Сент-Джон. Его визиты всегда были событием. Его собственные, чуть вьющиеся волосы рыжеватого оттенка были растрепаны ветром (или чьими-то руками), лицо с веснушчатым носом расплывалось в широкой, бесшабашной, заразительной улыбке, а его зелёный сюртук, хотя и сшитый у лучшего портного на Сэвил-Роу, сидел на нём с небрежной легкостью фавна.

– Кого это мы собираемся приглашать на прогулку? – прогремел он, заполняя собой пространство. – И, что куда более важно, есть ли у кого-нибудь в этом царстве разума и отчётности приличный бренди? У меня во рту после вчерашних дебрей у мадам Ларуш – будто целый взвод драгун ночевал, да ещё и с лошадьми.

– Мы пытаемся влить, или скорее, вдохнуть, хоть каплю храбрости в твоего кузена, дорогой Генри, – пояснил Себастьян, элегантным движением кисти указав на походный набор с хрустальными графинами у стены. – Он безнадежно тонет в трясине собственной нерешительности, и предмет его гибели – прелестная Лилиан Уитни.

– О-о-о! – Генри издал протяжный, многозначительный звук, налил себе порядочную порцию янтарной жидкости, осушил её одним глотком и с блаженным, облегчённым вздохом рухнул на шёлковый диван у стены, разбросав подушки. – Прелестная мисс Лилиан. Да. Нежнейший цветок камелии, выращенный в оранжерее графов Уитни. Хрупкий, благоухающий, чарующий взор… и находящийся, мой милый Эдмунд, под самой надёжной, самой непробиваемой охраной во всём Лондоне.

Эдмунд замер, нахмурившись.

– Охраной? Какой ещё охраной? У неё есть брат, Чарльз, конечно, но он…

– Чарльз? – Генри махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. – Чарльз Уитни – милейший дурак, с которым можно выпить и посмеяться, пока твоя печёнка не подаст сигнал бедствия. Нет, я говорю не о нём. Ты, братец мой, имел несчастье (или счастье, тут как посмотреть) влюбиться не просто в девушку. Ты влюбился в крепость. В цитадель неприступную. А цитадель эту охраняет самый свирепый, самый беспощадный и остроязыкий дракон, когда-либо ходивший по земле в шелках и кринолине.

– Снова эта леди Элеонора, – вздохнул Себастьян, до этого лишь снисходительно улыбавшийся. Его интерес, до того пассивный, начал потихоньку шевелиться. – Дракон в юбках? Ты начинаешь звучать интересно, Генри. Но если она такая ужасная, почему я о ней почти ничего не слышал? Или видел, но не запомнил?

Генри рассмеялся, наливая себе ещё бренди.

– А потому, дорогой герцог, что ты смотришь только на сияющие самоцветы в золотой оправе. Леди Элеонора… она предпочитает не оправу, а маскировку. Одевается так, будто её единственная цель – слиться со стеной. Платья цвета пыли, пепла и скуки. Сшиты безупречно, но так, чтобы ни один изгиб не привлекал внимания. Не поймёшь, что у неё под тканью – то ли доска, то ли… ну, в общем, не поймёшь. Она из тех женщин, которых не замечают, пока они сами не откроют рот. А уж когда откроют… – Генри присвистнул. – Тебе, Себ, она и впрямь не по вкусу. Не та стать. Не тот блеск. Но как явление… о, это стоит увидеть. Особенно когда она разозлена.

– Мне всегда нравились диковинки, – лениво заметил Себастьян, но в его глазах уже загорелся азартный огонёк вызова. – Так ты утверждаешь, что подойти к цветку невозможно из-за шипов?

– Не невозможно, – поправил Генри с нарочитой серьёзностью. – Просто… смертельно опасно для самолюбия. Она выставит тебя посмешищем с таким изяществом, что ты сначала поклонишься, а потом уже поймёшь, что тебя только что казнили. Это её искусство.

– «Невозможно»… – тихо, растягивая слово, повторил Себастьян. Он медленно опустил ноги со стола, поставил стопку на полированную поверхность и выпрямился во весь свой немалый рост. Плечи, казавшиеся расслабленными, теперь обрели твёрдость. В его серых глазах, обычно насмешливых или томных, вспыхнул холодный, азартный огонек. – Мне всегда нравилось это слово. Оно такое… окончательное. Такой удобный щит для тех, кому не хватает духа.

– О, – произнёс Генри, и его лицо озарилось восторженной, почти детской улыбкой предвкушения. – О-о-о. Я чувствую, как закручивается воронка. Ты что, собираешься…

– Я собираюсь, – перебил его Себастьян, не сводя глаз с ошарашенного брата, – показать тебе, Эдмунд, как это делается. Не уроки смелости с цветами. Настоящий урок стратегии и тактики. Я подойду к этой… цитадели. Я получу разрешение пообщаться с твоей прелестной Лилиан. Более того, я заставлю её дракона если не улыбнуться, то хотя бы признать, что я существую не просто как украшение бального зала.

– Себ, нет, – попытался запротестовать Эдмунд, но в его глазах уже блеснула надежда. – Ты не понимаешь… Она сведёт тебя с ума. Или просто убьёт на месте. Генри, скажи ему!

– О, я буду только за! – воскликнул Генри, потирая руки. – Это будет величайшее развлечение сезона! Тем более, сегодня вечером бал у герцогини Олбемарл. Ты там будешь, Себ?

– Как же иначе, – ответил Себастьян, и на его губах играла хищная, уверенная в себе улыбка, лишённая обычного чарующего тепла. – Самое скучное и одновременно самое обязательное событие сезона, как ты любишь говорить. Ты нас представишь. Официально, по всем правилам. А дальше… – Себастьян развёл руками, словно предлагая брату наблюдать за магическим фокусом. – Дальше ты увидишь, как разрушают стены. Не кулаками. Остроумием, если оно у неё действительно есть. И обаянием. Это, брат мой, и есть настоящее искусство войны на паркете.

Вечер. Особняк герцогини Олбемарл на Парк-Лейн.

Воздух в бальном зале был густым, как сироп, и состоял из смеси сотен ароматов: тяжёлые духи дам постарше, лёгкие цветочные воды молодых дебютанток, пудра для париков, воск от бесчисленных свечей в хрустальных люстрах, запах нагретого тела и лёгкой, сладковатой испарины, пробивающийся сквозь всё это изобилие. Музыка – полонез, исполняемый оркестром на хорах, – старательно пробивалась сквозь гул голосов, смеха, шелест шёлков и цокот каблуков по паркету, отполированному до зеркального блеска.

Себастьян, в безупречно сидящем на нём тёмно-синем фраке, белоснежном жилете и туго накрахмаленном воротничке, стоял у одной из мраморных колонн и с видом коннозаводчика осматривал «табун». Всё было знакомо, предсказуемо. Взгляд, томно скользящий по нему из-за веера. Сознательно громкий смешок в его сторону. Шепоток за спиной: «Смотри, это герцог Дэлмари… Говорят, он в прошлом месяце выиграл у лорда Б. целое поместье в пикет… И сердце леди К., между прочим…»

Он ловил эти взгляды, этот шепот, и внутри него что-то скучающе поворачивалось. Игра была слишком лёгкой. Правила заучены до тошноты. Он искал Генри в толпе и нашёл его возле огромной вазы с экзотическими цветами, где тот оживлённо жестикулировал, рассказывая что-то группе молодых людей.

– Ну? – спросил Себастьян, подойдя.

– У стены, у большого портрета королевы Анны, – кивнул Генри, его глаза блестели азартом охотника, нашедшего дичь. – Как и предполагалось: цветок и его страж. Заметил? Она похожа на тень. Готов ли ты к бою, о великий драконоборец?

Себастьян лишь усмехнулся. Он прошел через зал, легко лавируя между парами, готовящимися к следующему танцу, и группками сплетничающих матрон. И вот он увидел их.

Лилиан Уитни была действительно прекрасна. Её золотистые локоны, уложенные в модную причёску с нитями жемчуга, сияли в свете люстр. Голубые глаза, большие и доверчивые, с любопытством озирали зал. Она напоминала изящную фарфоровую статуэтку в своём платье нежно-голубого цвета с серебряной вышивкой.

Рядом с ней стояла тень.

Так показалось Себастьяну в первую секунду. Платье цвета выцветшего серебра, серо-голубое, без единого броского украшения, если не считать скромной нитки того же жемчуга на шее. Тёмно-русые волосы были собраны в гладкую, строгую причёску, открывавшую тонкую шею и лишённую каких-либо локонов или цветов. Она не суетилась, не оглядывалась, не пыталась привлечь внимание. Она просто стояла, слегка откинувшись к стене, и её взгляд – тот самый, «ореховый», холодный и оценивающий – лениво скользил по толпе. В её позе не было ни напряжения, ни скуки. Было… ожидание. Как у хищника, знающего, что рано или поздно добыча сама подойдёт. Да, Генри был прав. Ничего примечательного. Ничего, что могло бы зацепить его взгляд в обычной ситуации.

«Ну что ж, дракон, – мысленно сказал ей Себастьян, ощущая прилив адреналина. – Встречай охотника, которого ты не ждала».

– Леди Элеонора, дорогая мисс Лилиан, какой восхитительный вечер! – Генри появился, как джинн из бутылки, с самым беззаботным видом на свете. – Позвольте представить вам моего закадычного друга, который просто умолял меня свести его с самыми остроумными дамами сезона. Герцог Дэлмари, леди Элеонора Уитни и мисс Лилиан Уитни.

Себастьян сделал безупречный, элегантный поклон, вложив в него всё своё знаменитое обаяние. Когда он выпрямился, его взгляд, тёплый и заинтересованный, был направлен сначала на Лилиан, которая вспыхнула лёгким румянцем и сделала реверанс, а затем перешёл на её сестру.

И столкнулся со стеной. Ледяной, абсолютно непроницаемой стеной.

Леди Элеонора ответила на поклон едва заметным кивком головы. Её губы не дрогнули, не сложились в вежливую светскую улыбку. Её глаза встретились с его взглядом – и он почувствовал, будто его взвесили на аптекарских весах, записали результат в толстую книгу и забыли (как говорил Эдмунд). Не было ни любопытства, ни признания его статуса, ни даже обычной женской оценки мужской привлекательности. Была лишь холодная констатация факта его присутствия, как ещё одного предмета интерьера.

– Герцог, – произнесла она. Один только титул. Ни «рада знакомству», ни «наслышана». Просто – герцог. Голос был низковатым для женщины, ровным, без единой эмоциональной вибрации.

«Хороший старт, – иронично подумал Себастьян, ни на йоту не смутившись. – Любит играть в молчанку. Сломаем эту привычку».

– Огромная честь, леди Элеонора, – сказал он, и его собственный голос зазвучал как мёд, тёплый и бархатистый. – Лорд Сент-Джон так много рассказывал о вашей… неподражаемой проницательности. И, конечно, о несравненной красоте вашей сестры. – Он снова повернулся к Лилиан, ослепительно улыбаясь. – Мисс Уитни, я просто не могу позволить себе упустить возможность. Не удостоите ли вы меня чести на следующий танец? Кажется, это будет вальс.

Лилиан замерла, её взгляд метнулся к сестре, ища одобрения или запрета. Прелестное личико выражало замешательство и робкую надежду.

Леди Элеонора не сделала ни того, ни другого. Она слегка повернула голову в сторону Себастьяна, и в её глазах, наконец, что-то промелькнуло. Не огонь, а скорее холодная стальная вспышка.

– Вы очень любезны, герцог, – произнесла она тем же ровным, бесстрастным тоном. – Однако моя сестра уже пообещала этот вальс. Лорду Питерсу. Тому самому, что только что с таким надеждой смотрел в нашу сторону, а теперь, кажется, отчаялся и отправился к буфету подкреплять силы. Было бы крайне невежливо заставлять его понапрасну трепетать, не правда ли?

Себастьян едва удержался от смеха. Блестяще. Она не только выдумала кавалера, но и тут же разоблачила собственную ложь с убийственной иронией, давая ему понять, что видит его попытку насквозь и считает её до смешного прозрачной.

– О, мои глубочайшие извинения за несвоевременность, – сказал он, не теряя улыбки, но в его глазах уже заиграли опасные искорки. – Я, конечно, не смею оспаривать приоритет столь… стойкого кавалера. Тогда, возможно, леди Элеонора, вы позволите…

– Я не танцую, герцог, – перебила она его, даже не давая договорить. Её взгляд уже отплывал в сторону, словно он исчерпал лимит её внимания. – Моя задача – следить, чтобы сестра не кружилась в вихре чужого легкомыслия. Для этого нужна трезвая голова, а не закружившиеся от вальса мысли.

Это был уже прямой и меткий выстрел. По его репутации. По его намерениям. Сказано тихо, изящно и смертельно остро.

Кровь ударила Себастьяну в голову. Лёгкое раздражение начало перерастать в нечто большее. Он видел, как Генри, стоя в стороне, делает вид, что изучает узор на паркете, но его плечи слегка подрагивают.

– Понимаю, – сказал Себастьян, и его голос потерял часть медовых ноток, обретая стальную твёрдость. – Трезвость ума – качество, несомненно, редкое. Особенно в нашем, как вы верно заметили, легкомысленном обществе. Но позвольте заметить, даже самому бдительному стражу иногда полезно… размяться. Хотя бы в беседе. Чтобы не заржаветь.

Он сделал шаг ближе, намеренно сокращая дистанцию, нарушая её личное пространство – безотказный приём.

Леди Элеонора не отпрянула. Она медленно, будто ей потребовалось усилие, чтобы снова удостоить его взглядом. И в её ореховых глазах он увидел не смущение, не интерес, а… глубочайшую, искреннюю скуку. И ещё что-то – насмешку.

– Светская беседа, герцог, – произнесла она, и каждая буква в её словах была отточена, как лезвие бритвы, – как правило, сводится к обмену банальностями, приправленными ложью и тщеславием. Я не вижу смысла тратить время на столь бессодержательный ритуал. Особенно когда ваше внимание, – её взгляд на секунду скользнул куда-то за его плечо, оценивающе и холодно, – наверняка ждут более… восприимчивые объекты. Вон леди Изабелла Фэрчайлд уже третий раз делает круг, целясь взглядом прямо в вас. Не заставляйте даму страдать от тщетности её усилий. Это не по-джентльменски.