- -
- 100%
- +
На сердце Ухова несколько полегчало, он подумал, что ему, благодаря хорошо разыгранным сценам с раскаянием, удалось избежать столкновения с Клюевым, которого он не любил и боялся одинаково сильно.
Об Ивине Владимир Степанович никого больше не спрашивал: опасался быть заподозренным в неискренности его осуждения.
Остаток своего отпуска Ухов провел относительно хорошо: ездил в село, рыбачил, купался. В управление он больше не ходил, а течь у смесителя ванны ему устранили работники ЖЭКа.
Первый рабочий день его проходил в нормальной деловой обстановке, если опустить то, что начался он с маленькой неприятности: за завтраком Владимир Степанович, потянувшись за хлебом, нечаянно опрокинул солонку. Он обеспокоено взглянул на жену: после случаев с черной кошкой, возвращением за очками и встречи с женщиной, тащившей пустое ведро, он не то, чтобы стал суеверным, но отмахнуться от этих примет уже как-то не мог.
– Говорят, что просыпать соль – к ссоре? – смущенно произнес Владимир Степанович.
– Медведь неуклюжий, – упрекнула его шутливо жена, восстанавливая на столе порядок. – Считай, что ссора уже состоялась. Забудем об этом.
И Ухов сумел отключиться от мыслей о неприятном.
Колючкина быстро ввела его в курс текущих проблем, он ответил на все вопросы любопытных сотрудников относительно своего отпуска и жизни в других городах, где ему удалось побывать за время своей поездки на север. После обеда Владимир Степанович уже полностью вошел в рабочую колею, уверенно, со знанием обстановки, отвечал на телефонные обращения и сам сделал несколько звонков на подшефные предприятия. О казусе с Ивиным он не вспомнил даже в обеденный перерыв, и когда ему по внутренней связи секретарь Клюева передала, что тот его вызывает к себе, Владимир Степанович нисколечко не встревожился. Он был уверен, что его вызывают по вопросам работы отдела. Он взял папку с рабочими документами, провел ладонью по лысине и, как обычно, с достоинством вышел из комнаты.
Ждать приема ему не пришлось ни секунды.
– Входите, входите, – секретарь рукой показала на дверь кабинета, – Юрий Борисович один, он только вас дожидается.
В глазах всезнающей секретарши мелькнула тревожная тень, но Ухов ее не заметил. Он в полном спокойствии вошел в кабинет, закрыл за собой массивную дверь и… замер у входа.
Клюев резко, как будто в его изнеженный зад всадили сапожное шило, соскочил с кресла и ринулся к Ухову.
– Ты ш-ш-то?!! – зашипел он в яростном гневе. Губы его кривились, разбрызгивая слюну, седые усы топорщились, и Ухов сразу же вспомнил шипенье вокзальной кошки. – Ты што про меня распускаешь дикие сплетни?! Это я-то, по-твоему, расправляюсь за критику?! Я?!!.. Я, который вас всех вынянчил и взлелеял?! И до сих пор таскаю, как слепых котят вот в этих ладошках! Оберегаю, чтобы не шлепнулись об асфальт голыми задницами!.. Так ведь и будет, стоит мне только развести руки!
Взгляды двух седоголовых мужчин сошлись друг на друге. Зрачки у Клюева сузились и, казалось, что испепеляющие лучи вонзились в расширенные от страха зрачки Владимира Степановича. Он задрожал вдруг, как холодец: он понял причину бешенства нависшего над ним начальника управления. Это он, Ухов, своими пространными оправданиями и объяснениями причин отмежевания от Ивина, создал обстановку, в которой Ивин стал недосягаем для Клюева: кто захочет приклеить себе ярлык душителя критики?! «Своей болтовней я защитил Ивина надежной броней! Докажи теперь, что сделал это я непродуманно!»
– Тебе что, больше нечем заняться?! – раскатисто гремел начальственный голос, сбивая обрывки мыслей несчастного Ухова в кучу, как мусор.
– Что вы…, – залепетал он. – Да я же… Да мне…
– Да я, да мне! – повторил язвительно Клюев. – Замекал!.. Тебе сколько осталось до пенсии?.. Между прочим, отдел твой без тебя этот месяц от-лич-но сработал! Я проверял! Поразмысли над этим!.. Иди!..
Клюев еще раз обдал Ухова уничтожающим взглядом и повернулся к нему спиной.
Владимир Степанович почувствовал вдруг необыкновенную слабость, у него внутри как будто что-то лопнуло или сломалось, в животе возникло бурление, ноги стали чужими. Из кабинета он выбирался с трудом, как беспомощный паралитик.
В коридоре, за дверью приемной, он увидел группу работников управления, обступающих Ивина. Ивин был весел и рассказывал что-то, как видно, смешное. Взглянув на Ухова, он замолчал и демонстративно от него отвернулся, и продолжил разговор с сослуживцами. «Тебе бы бегать за мной и спасибо мне говорить, а не мордой ворочать, – вяло подумал Владимир Степанович. – Видали бы тебя здесь, писака вонючий, если бы не моя глупость».
При общем невнимании к себе он прошел мимо, в отдел, там тяжело опустился на стул и остаток рабочего дня провел в глубоком и мрачном раздумье.
Домой пошел он пешком. В городском парке, через который он брел, щебетали шустрые воробьи, с деревьев плавно падали листья, раскрашенные осенними красками, на лавочках сидели отдыхающие горожане, но Ухов не замечал ничего, сейчас его мысли занимало другое. «Вот она – ссора! – констатировал он, вспоминая сбитую утром солонку. – Ссора так ссора! На все сто процентов!» Он был угрюм и погружен в себя. Ко всем неприятностям, которые он ощущал и осмысливал, добавилось непреходящее бурление в его животе. «Дотерпеть бы до дома, – тревожился Владимир Степанович. – Может в обед дали что-то несвежее?»
Обедал он столовой при администрации области, она всегда была под контролем у санитарных врачей, но мало ли что… Живот все настойчивей напоминал о себе, и Ухов прибавил шагу. При виде подъезда, он уже готов был перейти на трусцу, но вдруг остановился, как перед стеной.
Дверь в лестничную клетку была настежь открыта, но перед ней сидела соседская кошка. Пушистая, белая, чистая. Кошка лизала переднюю лапку и терла ей мордочку.
Владимир Степанович стоял и смотрел на прихорашивающегося зверька. «Прогнать? – лихорадочно искал он решения. – А что толку?.. На вокзале прогнал, а что после этого получилось?!.. Жена обратила соль на себя, а Клюев отмутузил меня, как ребенка!.. Нет, подожду, не буду на этот раз судьбу искушать, пускай кто-нибудь раньше проходит…»
– Чего задумался? – раздался за спиной голос супруги. – Устал, небось, с непривычки?.. А я вот прогулялась за хлебом… Идем, пока все горячее…
– Иди, иди, приготавливай там, – оживился Владимир Степанович. – Я сейчас, Постою немного на воздухе – целый день провел в кабинете.
– Ну, давай тогда вместе. Я тоже совсем не выходила из комнаты.
И супруга его опустилась на лавочку. Ухов скрипнул зубами.
Кошка, закончив свою процедуру, поднялась, потянулась с видимым наслаждением и скрылась в темноте лестничной клетки, но для Ухова это ничего не меняло. Он не решался первым входить в подъезд. Даже угроза несдержания кишечника не могла его двинуть в том направлении. Он мучился, изнемогал, но стоял и с тоской озирался по сторонам.
Ситуацию разрядил их сосед, жилец с первого этажа, которого Уховы не уважали, считали легкомысленным и пьянчужкой. Он и сейчас был заметно навеселе, а в его замызганной сумке позвякивали бутылки, однако при виде соседа в душе Ухова шевельнулось к нему теплое чувство. «Только бы не заговорил, только бы шел себе мимо» – молил Владимир Степанович провидение. Чтобы предотвратить нежелательный разговор, он наклонился к ботинку и стал перевязывать шнурки. В этой позе живот его забурлил с новой силой.
Сосед прошел мимо, пробормотав что-то вроде приветствия.
– Поднимайся! – крикнул Ухов жене и рванулся в подъезд.
Он птицей взлетел к себе на четвертый этаж и заперся в туалете.
– Живот неожиданно прихватило, – ответил он оттуда на вопрос удивленной супруги, а потом беззвучно добавил, – проклятая кошка!
1990 г.На кухне
Лапша из пресловутых реформ давно уж прокисла и обрела отвратительный запах, но ее продолжают навешивать на уши вконец замордованных россиян. Столичные прохиндеи, оседлавшие средства массовой информации, с утра и до ночи неугомонно горланят на разные голоса: реформы, реформы, необходимы реформы!.. Судебная и военная, пенсионная и коммунальная, учебная и земельная!.. Повсюду реформы! Даже русский язык перестал почему-то устраивать реформистов – намерились подреформировать и его… С газетных страниц, по радио, с телевизионных экранов – везде достает очумевшего обывателя непонятное слово – реформы!..
Чем они вызваны? Какова их конечная цель? Какие будут издержки при их проведении? Ответы на эти вопросы должны быть известны в первейшую очередь, и не просто известны, но одобрены, приняты обществом! Однако ответов нет и сейчас, после многолетних скитаний по зловещему реформистскому бездорожью. Охмурители – реформисты уходят от вразумительных объяснений, скрывают свои коварные замыслы, и упрямо ведут страну в неизвестность, обирая попутно до нитки ее безропотных и доверчивых граждан. Впереди непролазные дебри, по сторонам – трясины и топи, провизия, что имелась с собой, уже на исходе, подножный корм пожирает ведущая шатия, уставших, ослабевших людей терзают обнаглевшие паразиты. Люди – в отчаянии, смотрят тоскливо назад – там, как теперь оказалось, было гораздо терпимей. Но назад уже тоже не выбраться…
Такую вот удручающую картину навеял на меня один разговор с пожилым и вполне здравомыслящим человеком. Случилось это в минувшую пятницу, почти неделю назад, мы тогда условились с Константином, моим давнишним приятелем, встретиться по нашим общим делам у него на квартире. Я пришел туда точно ко времени, но приятеля дома не оказалось. Дверь мне открыл его тесть, Яков Захарович, невысокий крепкий старик с чисто выбритым круглым лицом и седыми короткими волосами, окаймлявшими его полысевшую голову. Он был в голубом спортивном костюме, и походил на штангиста или борца средней весовой категории, вернее, на их постаревшего тренера.
Я уже бывал в этом доме, старик меня видел, но все равно уточнил:
– Вы – Алексей, и вы – к Константину?..
Я подтвердил.
– Пожалуйста, проходите… Костя недавно звонил, – продолжил в прихожей Яков Захарович, – говорит, что застрял где-то в пробке на улице, говорит, что старается вырваться… Велел не давать вам соскучиться… Пожалуйста, раздевайтесь… Я приглашаю вас к чаю, я уже все приготовил… Я, знаете ли, один. Женщины ушли в магазины, Костя, вот, задержался…
Под это стариковское воркование я снял с себя и повесил на вешалку куртку, переобулся в домашние тапочки и зашел в ванную комнату, чтобы сполоснуть руки.
Чаепитие было задумано в кухне. На столе, покрытом розовой скатертью, стояли две голубеньких чашки, в вазочках лежали конфеты, печенье, под большим колпаком с петушиной головкой настаивался, как я догадался, заварной чайник.
Громко работало радио. Шла передача о борьбе с коррупцией в высших кругах государственной власти – тема для нашей страны исключительно актуальная, и я прислушался. Какой-то оратор хорошо отработанным голосом нравоучительно говорил, что избавиться от этой широко распространенной болезни можно только одним радикальным лекарством: надо резко повысить оклады чиновникам. Повысить до такого размера, чтобы чиновникам стало совестно брать взятки и подношения. Он указал даже сумму, которая, по его убеждению, способна остановить коррупционную эпидемию, и эта сумма в сотню раз превышала зарплату учителя средней школы.
Мысль о повышении окладов чиновникам высшего ранга не была чем-то новым, ее еще раньше стали обкатывать в средствах массовой информации, очевидно, готовят налогоплательщиков к такому повороту событий.
Как вам понравилась такая идея? – вкрадчиво спросил Яков Захарович.
Мы уже сидели на стульях, и он приготовился разливать чай, но задержался, ожидая ответа.
– Да как-то не очень, – честно признался я. – Ни учителям, ни врачам, ни мелким служащим ничего здесь не светит, а, по-моему, работа врача и учителя намного ценней и ответственней, чем работа любого чиновника.
Старику ответ мой понравился.
– И я такого же мнения, – сказал он серьезно, опустил на стол заварной чайник и выключил радио. – Это уже будет похоже на откровенное свинство! Откровенная наглость, я вас уверяю!.. Чтобы чиновник когда-то насытился?!.. Да он способен жрать в оба горла!..
И Яков Захарович пылко обрушился на чиновничью касту, прямо как на своих личных врагов. По его словам, выходило, что все беды в стране, ее разорение, нищета, безработица происходят из-за непомерной алчности московских чиновников, что грабительские реформы задуманы ими, и что теперь они пошли на открытый шантаж – или платите нам больше, или все окончательно разворуем… Он был убежден, что радиопередача, которую он только что выключил, была заказана ими.
Лысина старика покрылась испариной, в карих глазах светились азартные блестки, его эмоции лились через край. Но для таких обвинений нужны не только эмоции, и я осторожно заметил:
– А вы не завышаете роли чиновников?.. Чиновник, он кто? Он – простой исполнитель, он только кладет на бумагу то, что велят ему первые лица.
– В этом вы ошибаетесь, молодой человек! – немедленно возразил Яков Захарович. – Первые лица решают проблему лишь в общих чертах, так сказать, укрупнено. В детали они особенно не вникают, а деталь – вещь не пустячная! Малюсенькие детали: двусмысленность, недосказанность или, наоборот, лишнее слово способны исказить смысл даже мудрого указания. Это, например, как на кухне при крупной столовой. Шеф-повар там как будто бы всем управляет: он составляет меню, раздает директивы и ходит в накрахмаленном колпаке. Но главное – закладку продуктов делают поваренки помельче. Где-то они не доложат, где-то добавят воды, где-то чего-то подменят… И сколько им не плати – все равно украдут!
– Шеф-повар обязан за этим следить…
– Конечно, обязан! А если он рохля? Пьянчуга? Или заодно с ними?.. Тогда едокам в столовой и вовсе беда: в супах будут только кожа да кости, а в котлетах – рога и копыта!
Такое мне было тоже известно: не раз приходилось в столовых потреблять суррогатную пищу и видеть, как жирнющие тетки уносят тяжелые сумки продуктов, украденных из наших тарелок. И вряд ли воруют они без участия главного повара…
– Шайке этой нельзя потакать! – развивал свою мысль Яков Захарович. – Держать их надо на поводке, а не оклады им повышать!.. Я бы поступил по-другому: привязал бы оклады чиновников к какому-нибудь важному ориентиру, например, к минимальной зарплате в стране. Привязал бы надежно, наглухо, насмерть!!! И – никаких побочных доходов!.. Повышается минимальная зарплата – пусть автоматически повышается и у них… Вот тогда их мозги и закрутятся в нужную сторону, тогда они поневоле впрягутся в общественный воз… А пока страна для них только кормушка, где надо урвать себе куш, пока не урвали другие. Вот они стараются рвать: пустеет все, как при нашествии саранчи!
Старик чуть-чуть помолчал, испытующе посмотрел на меня и продолжил:
– Вы посмотрите на Волгу!.. Что там было до нашествия реформаторов: тесной казалась от обилия транспорта! Пассажирские пароходы всевозможных размеров, буксиры с огромными баржами! Фрукты, помидоры, арбузы! Щебень возили, песок – водный транспорт считался самым дешевым… А катеров сколько было, а лодок! В выходные дни полгорода выезжало на Волгу, кто на рыбалку, кто просто на отдых, а что на Волге сейчас?.. Пустынная речка!.. Смели с нее все одним махом – взяли и увеличили стоимость топлива, и сразу самый дешевый транспорт превратился в самый невыгодный!… Этим же подлым приемом положили в нокаут и все остальное: промышленность, сельское производство… Может, вы помните, как чиновники тогда носились с идеей – свернуть в России все производства? Кричали: технологии наши затратны, не эффективны, наши товары неконкурентноспособны, их не берут за границей – там они дешевле и лучше. Зачем же, внушали народу, тратить силы и средства на выпуск никому не нужной продукции, будем торговать нефтью и газом, они там дороже, они покроют все наши потребности. В пример приводили, мне помниться, Кувейт, Арабские эмираты, дескать, мы разве их глупее?.. И как теперь обернулась такая политика?! Свои производства угробили, а дешевых заграничных товаров что-то не видно: и дороги, и паршивы!.. И главный вопрос: куда деваются деньги за реки нефти и газа, что текут за границу?.. В казне их не видно, страна вдруг погрязла в огромных долгах! Откуда долги, если все казалось таким привлекательным?!.. Я так рассуждаю: к власти пролезли мошенники, деньги текут в их карманы, а государству достаются лишь жалкие крохи…
Яков Захарович перевел дух, вытер салфеткой потевшую лысину и опять принялся за чиновников:
– Аппетиты у этих мошенников повышаются, поголовье их возрастает, и наживы от нефти и газа им уже кажется мало, потащили из страны все подчистую, вывозят даже металлический лом!.. Безработное, полунищее население толкнули на вандализм, вынуждают грабить свои жилища, грабить дачи, кладбища, ломать готовые вещи, чтобы сдать в металлический лом, потому что такой способ добычи цветного металла для мошенников выгоден!.. Мой знакомый недавно ездил в село и привез оттуда дикую новость: украли там километр воздушной проводки, что подводила к селу электрический ток! И все село вернули в девятнадцатый век – в ходу опять стали свечи, керосинки и примусы! Провода пошли в металлический лом, он – за границу, а деньги – в кошельки чиновников – реформаторов!
Пример оголтелого вандализма имелся и у меня: в ночь на 8-ое марта у нас на крыше пятиэтажного дома сломали все телеантенны, подарок сделали женщинам к их празднику! Вандалов привлекли трубки из алюминия – небольшие детальки этих антенн. С тех пор на экранах сплошные уродцы – дом из железобетона, арматура искажает сигналы, и комнатные антенны почти бесполезны. Когда выступает какой-нибудь важный чиновник, люди хохочут: лицо его превращается в гнусную рожу. И слова похожи на бред ненормального.
– Под предлогом реформ, – распалялся Яков Захарович, – идет разграбление народа, разгоняется армия, сокращаются социальные выплаты, попраны права на бесплатную медицинскую помощь, на бесплатное образование. Народ стремительно опускается в нищету. Иностранцы смотрят на нас уже не со страхом, а с состраданием, посылают нам свои старые вещи. Это ли не позор?! Принимать подаяния великой когда-то державе?!.. А чиновники и на этом старье греют руки: нам старые вещи отгружают бесплатно, а у нас их продают!
Гнев старика набрал полные обороты, свою речь он подкреплял жестами, иногда ударял ладонью о стол, отчего чашки и блюдца испуганно звякали. Реформы старик драконил и оптом и в розницу.
– Обман! – восклицал он по поводу пенсионной реформы. – Что значит – накопительный фонд в руках у нашего государства?! Государство уже обмануло народ на сберегательных вкладах, до сих пор не возвратило долги! Такое будет и здесь! Это фикция, а не реформа! Старики при ней будут обречены!
Коммунальную реформу он назвал еще более жестко – прямым грабежом населения. Мой аргумент, услышанный как-то по радио, что коммунальное хозяйство в упадке, что его надо ремонтировать, восстанавливать, что жители должны участвовать в этих процессах, Яков Захарович парировал следующим образом:
– Во сколько раз за последнее время подняли коммунальные платежи?.. В десятки! Поднимают почти каждый квартал, и тоже под предлогом ремонта. А что на эти деньги отремонтировали? У вас, например?..
– Ничего, – согласился я. – Водопроводные трубы меняли за отдельную плату… Антенну, вот… Говорят, чтобы мы сами нанимали ремонтников…
– Так будет и дальше, – заверил старик. – Им бы только плату повысить! Все им кажется, что мало с нас шкуру дерут!
Яков Захарович был убежден, что две эти реформы – пенсионная и коммунальная – совсем обнажили звериную суть реформистской политики: власти, как жомом, давят народ, выжимают из людей последние соки, и хотят бросить их один на один против старости и болезней – барахтайся сам, как сумеешь!
Он или выполнял добросовестно обещание, данное зятю – не позволять мне соскучиться в ожидании, или обнаружил во мне удобного слушателя. Скорее, второе: чай мне он больше не предлагал – чай располагает к спокойной беседе, а он был переполнен страстями, и они просились наружу.
– А что творят с молодежью! – восклицал с возмущением Яков Захарович, – Молодежь – это будущее страны, а ее сознательно стараются оболванить! Дурят головы соблазнами легкой наживы: телевизор ломится от азартных программ вперемежку с рекламами заграничных товаров!.. Вы замечаете, Алексей, что человека труда сейчас совсем не показывают?.. На экране только певуны и певуньи… Школы – почти без внимания, педагоги в них бедствуют. Писали, что у одной учительницы голодный обморок прямо на уроке случился! Зарплаты ее хватало только для оплаты за угол и кое-какое питание. На работу ходила пешком – не хватало денег на транспорт!.. Какая отдача от голодных учителей?!.. За учебу в техникуме и институте надо платить, специалист, получивший диплом, не может устроиться на работу…
Эти слова относились и прямо ко мне: два года назад я закончил пединститут, получил, как и другие, свободный диплом – определяйся сам куда хочешь. Куда? На зарплату учителя?!.. Вот мы с Константином и занялись спекуляцией, называемой теперь бизнесом или частным предпринимательством. Противно заниматься делами, которые только вчера назывались преступными, но ничего не поделаешь, другой перспективы не видно.
– Отношение к новому поколению – важный показатель сущности власти, – подчеркивал Яков Захарович. – Здесь очень выгодно смотрится советский свергнутый строй. Всякое тогда было, но молодым была открыта любая дорога: учеба была бесплатной на всех ее уровнях, работа по специальности гарантировалась, о беспризорных детях не могло быть и речи!.. А этой власти, можно прямо сказать, толковый народ не нужен. Ей народ, похоже, и вовсе не нужен! Чем меньше его, тем ей лучше – меньше хлопот! Она ведет страну к полному краху!.. Окончательно все разворуют и разбегутся!..
– И что же, выхода нет? – спросил я, смущенный этим выводом старика.
– Выход есть, молодой человек, – уверенно сказал Яков Захарович. – Его вижу и я, обитатель этой маленькой кухни, обыватель-пенсионер.
Старик немного кокетничал. Пенсионером он был не всегда. От Константина я слышал, что его тесть занимал в свое время крупные должности: был заместителем начальника главка, председателем сельского райисполкома. Да и кухня эта была приличных размеров.
– Давно пора нам всем вспомнить о сущности демократии, – раскрывал свое видение Яков Захарович. – Вспомнить, что демократия – это полноценная власть народа в стране, но не власть чиновников над народом! С этих позиций и надо рассматривать ситуацию! Народ обязан сказать свое слово: нужна ли ему такая печаль? Нужны ли ему такие реформы?! Ответ, я думаю, всем уже ясен. Реформы ведут к нищете и бесправию. А раз это так – спросить с их зачинщиков, призвать их к ответу! Спросить жестко, пристрастно! Спросить так, чтобы впредь никому неповадно было манипулировать властью, чтобы как каленым железом было выжжено в памяти каждого, что он лишь слуга у народа! Слуга и – ничего большего! Только слуга!.. А сейчас – прямое кощунство над демократией: затуманят мозги избирателям, заполучат от них заветный мандат и – давай вытворять с ним такое, что и в кошмарном сне не приснится!.. Тот же неуважаемый Ельцин! Выбирали его как товарища, а выбрали – превратил себя в господина! И другим – мародерам, мошенникам, проходимцам тоже дозволил господствовать, да так, что они и его самого переплюнули!.. Что обещал он народу на выборах, и что после выборов натворил?!.. Несравнимые категории!.. Он сам однажды признался, что главной его целью было – расправиться с коммунистами, и он поступил как последний кретин, который, чтобы вывести тараканов, поджигает всю избу! Вот он – главный виновник! С него и надо начинать было спрос по полной программе, а его награждают орденом за заслуги! За какие заслуги?! Перед кем?! Если перед отечеством, то только не нашим!
Здесь я заметил, что старик, как говорили у нас в институте, соскользнул с исходного тезиса: вначале он обвинял во всех бедах чиновников, а сейчас – Президента, главного повара, если вернуться к его кухонной аналогии. Но теперь, как мне показалось, стало правильней – Президент сам набирает себе окружение, он за него и в ответе.
– Вы знаете, Алексей, – заговорил вдруг доверительным тоном Яков Захарович, – меня часто донимает вопрос: вдруг все то, что творится в стране – это акция иностранных спецслужб?! Продвинули к власти своих резидентов – завербовали, купили их или еще как, и теперь диктуют через них нам свою иноземную волю?!.. Как вам это предположение?.. А ведь им объясняется многое: и глумление над армией, и издевательство над народом, и превращение страны в свой придаток сырья, в место свалки радиоактивных отходов, в место сбыта низкосортных товаров!.. Без открытой войны, без потерь со своей стороны они повергли в прах мощнейшее государство! Как это, а?..