В городе улица

Когда мой телефон наконец тиликает, я подскакиваю от неожиданности. Голосовое, включаю прослушивание.

– Привет! – весело говорит Марго. – Слушай, я тут без сети была. Короче, насчет собрания. Меня не будет, бабка почему-то не хочет, чтобы я приходила. Типа буду народ отвлекать или еще что-то такое. Так что вот. Потом напиши мне, как и что. Оки?

Обидно. Что там все-таки за собрание и почему Марго туда нельзя? Я пытаюсь представить себе это мероприятие и ничего не могу придумать. Про Бориса рассказывать не хочется: такое ощущение, что Марго не до меня.

Когда я выключаю свет, мне, как всегда, становится не по себе – я быстро бегу от выключателя и ныряю в постель, как новорожденный черепашонок в воду. Ненавижу темноту и не могу в ней находиться. Мой ночник перегорел здесь в первую же ночь. Борис сказал, что это была паршивая китайская поделка, а я промолчала, хотя хотелось крикнуть: «Заткнись, придурок, это бабушка мне купила, мы вместе выбирали!» Почему я промолчала?

– Алиса, ты где? Алиса! – шепотом зову я.

Хочу взять ее хоть ненадолго, живое теплое существо успокаивает лучше всего остального. Но Алиска вредная и любит всё решать сама. Как обычно, когда я беру ее в кровать, она замирает и терпеливо выдерживает под моей рукой максимум минуту. Потом мявкает и убегает. А вот под утро, когда я крепко сплю, ей просто необходимо бывает залезть на меня и громко урчать прямо в ухо. Ладно, ничего. Закрываю глаза.

В комнате полная темнота. Шторы очень плотные, они не пропускают ни единой капельки света со двора. Блэкаут, как в Питере, куда мы ездили с бабушкой и ее классом. Ну, там-то ладно, белые ночи, а здесь… Кто их вообще повесил? Всякий раз, выключая свет, я, как маленькая, должна напомнить себе, что этажом выше спят два взрослых человека и один младенец. Если что и случится, я закричу, громко закричу, и меня услышат. Ну, должны услышать, по крайней мере… А что может случиться, я не знаю.

В стекло ударяет камешек, потом еще один. Что-то тихонько скребет снаружи стену дома. Скребет, как будто когтями. Может быть, это ветки туи или что там вообще растет…

– Алиска, ты где?

Мое сердце поднимается к горлу и тяжело ухает вниз. Я с трудом выравниваю дыхание, стараясь уловить звяканье колокольчика. Бабушка смеялась, когда я купила этот ошейник: «Розовый, со звоночком… Алиска, ты прямо как дама благородных кровей!»

Слышу шевеление на подоконнике. Ничего не вижу, но это глухо шуршит плотная ткань шторы.

– Алиса, это ты? – задыхаясь, шепчу я.

Волоски на моих руках стоят дыбом. Я сажусь и медленно откидываю одеяло, стараясь не издать ни звука. Нужно быстро пробежать к выключателю и нажать. Пол прохладный и гладкий, я опираюсь обеими ногами. Оттолкнуться и побежать! Это одна секунда. Я делаю рывок вперед, быстрее, еще, еще… Шаг, шаг, шаг… Я иду, иду, иду – не может быть, чтобы до выключателя было так далеко. У меня вся комната поперек – шагов шесть, не больше, а я уже прошла сколько? Десять?

Сзади слышится щелчок это окно кто-то открыл окно по ногам течет прохладный воздух он всё холоднее и холоднее что-то шелестит по полу что-то серое ползет тянется за мной почему так холодно и такой странный запах сырости гнили я выбрасываю руки в стороны пытаясь нащупать стену дверь хоть что-то под ногами шевелится хватает тянет я не могу кричать рот чем-то забит до самой глотки трудно дышать я тону в чем-то мягком рыхлом вонючем

– Ий-а-а!

Дико орет Алиска, и этот ее крик освобождает что-то внутри меня, я наконец с хрипом втягиваю воздух, изо всех сил делаю рывок.

Резко сажусь в кровати. Спина под футболкой мокрая и сразу начинает мерзнуть. В комнате полная темнота. Я дотягиваюсь до тумбочки, нащупываю телефон, включаю фонарик. Алиса сидит в ногах, жмется к низкой спинке. Наклоняюсь, хватаю ее и тащу к себе, под одеяло. Она не вырывается. Я сама не замечаю, как начинаю всхлипывать.

«Три высоких клена,

Старые качели,

Узкая дорожка,

Каменные стены…»

– Ба-а, – сипло шепчу я, как будто меня кто-то может услышать.

***

Утром встаю, как всегда, рано, выползаю на кухню и с удивлением вижу там Алену. Она, сгорбившись, сидит за столом с чашкой чая, лохматая, бледная. Сейчас она выглядит полностью на свой возраст – совсем не та фарфоровая куколка, что обычно бойко вертится и болтает о всяких мелочах.

– Привет, – вяло говорю я и щупаю чайник: горячий.

Наливаю себе кипяток и вижу на блюдце мокрый пакетик. Хм, Алена заварила чай в пакетике. Это вообще-то мой чай, я купила. Борис чуть с ума не сошел, когда увидел: там чайная пыль, ароматизаторы и вещества, вызывающие рак! Чай следует заваривать только листовой, причем не любой, а крупнолистовой и желательно зеленый! Я сказала тогда, что зато пакеты – это удобно утром, когда спешишь. Он посмотрел на меня, как на кошачью кучку, и стал читать новую лекцию о том, как вредно поздно ложиться спать, а потом увидел мое лицо и ледяным тоном сказал, что мое здоровье – это мое дело. Вот и отлично. Я прячу коробку в глубине шкафа, а использованные пакетики заворачиваю в салфетку перед тем, как выбросить. Не хочу доводить Бориса до инфаркта, а если честно, не хочу слышать еще одно нудное выступление.

Бросаю в свою чашку пакетик и иду к холодильнику, чтобы по-быстрому сделать себе бутерброд. Алена молчит. Я оборачиваюсь: она греет ладони о чашку, глядя в одну точку. Мне кажется, что-то не так.

– Всё нормально? – осторожно спрашиваю я. – Сделать тебе бутер?

Она переводит на меня непонимающий взгляд.

– Что?

– Бутерброд будешь?

– Да, спасибо, – растерянно говорит она.

Я быстро режу сыр (лучше бы колбасу, но колбаса ужасно вредна, в доме ее быть не должно), вынимаю из пакета батон-нарезку. Ставлю перед Аленой тарелку и сажусь напротив.

– Всё нормально? – снова спрашиваю я, отпивая из чашки. – Ты какая-то никакая.

Алена с силой трет лоб, оставляя на нем красные следы.

– Не знаю… Я всю ночь не спала. Только заснула – ужасный сон приснился, до сих пор не могу прийти в себя.

– Что за сон?

Алена задумывается на секунду, подбирает слова.

– Сначала как будто кто-то скребся снаружи в стену. Я точно слышала, такой ясный звук, четкий… Потом этот человек с тачкой, которого ты видела…

– Толик, – подсказываю я.

– Да. Как будто я смотрю в окно, а он подошел к нашей калитке и стоит. Я вышла прогнать его, стала говорить по-хорошему, мол, уходите. А он заулыбался, жутко заулыбался, у него половины зубов нет. И я его так в спину подтолкнула, и он ушел. А я вернулась домой и вижу…

Алена умолкает, делает глубокий вдох и неожиданно говорит:

– Блин, я так курить хочу. У тебя нет ничего?

Я проглатываю всё свое изумление, все ехидные вопросы и просто качаю головой.

– Жалко. Короче, я иду в дом. Всё очень реалистично. Я знаю, что ты в школе, Боря на работе. Я иду в нашу комнату и вижу, что Мирчика нет в кроватке, хотя он точно был там. Я щупаю постель, она теплая. Я думаю, может, он как-то вылез, хотя знаю, что не мог никак. Начинаю бегать, искать его, кричать. И вдруг понимаю. Вспоминаю, что в тачке у этого мужика лежало свернутое одеяло. И я понимаю, что… малыш был там, в этом одеяле. Этот Толик приходил за ним, и я его так просто отпустила, как будто отдала. Я выбегаю, кричу, а там идет дождь, и никого нет. Я плачу. Такое отчаяние… Я с этим проснулась – с криком, со слезами.

Я чувствую, как холодеет моя спина, остро представляю себе всё, о чём она говорит. Мне ее жаль, просто отстраненно жаль, как любого другого человека.

– Ну, это просто сон, – неловко говорю я и подвигаю поближе к ней тарелку, – поешь.

– Боря тоже сказал, что это ерунда, но я не могу забыть. Здесь что-то не так. В этом месте что-то не так.

Если бы она спросила меня, что я думаю об этом, я бы сказала, но она не спрашивает. Она смотрит на тарелку с бутербродом и переводит взгляд на меня.

– Ты ешь в школе?

Мне хочется засмеяться, но это был бы злой смех.

– Нет. У нас платное питание. Родители переводят деньги классухе.

– А… можно же пойти купить в столовой булочку или что-то… У тебя есть деньги на карте?

– Есть немного. Но там сейчас картой нельзя платить, только наличкой.

Она, нахмурившись, смотрит на меня, как будто впервые увидела.

– Почему ты не говоришь, что тебе нужны деньги?

Я отвожу взгляд. Почему мне с ней так сложно? Она ничего не понимает. Всегда она была такая или это Боречка ее так загипнотизировал, налил ей в уши своей правды?

– Я думала, это и так понятно. Где мне брать, я же не работаю? А Борис всё время говорит, что нужно экономить.

Она встает, идет в прихожую, достает из сумки кошелек. Дает мне пятьсот рублей.

– Возьми. Когда нужно будет еще, скажи. Не ходи голодная, ладно?

Я неожиданно чувствую, как глазам становится горячо. Блин, из-за какой-то пятисотки… Нет, нет, нет!

– Спасибо, – говорю я как можно спокойнее, – ну я пойду одеваться.

– Да, – говорит она, – да. Я тоже пойду, попробую поспать хоть немножко.

Я иду к остановке. Утро особенно хмурое и пасмурное. Снова думаю, что зимой в это время, наверное, будет совсем темно. Как я буду ходить здесь в темноте? Ловлю себя на странной уверенности: ничего, зимой меня здесь не будет. Почему?

Подходя к пустырю, вижу вдалеке Толика с его тачкой – тащится навстречу, покачивая головой, как будто кого-то слушает. Он замечает меня, радостно машет рукой и ускоряет шаг. Вот только его мне сейчас не хватало. Блин… Я грязно ругаюсь про себя. Тачка лязгает, подпрыгивая на кочках и проваливаясь в ямки. Поравнявшись со мной, Толик разворачивается и начинает идти рядом.

– На службу? – сипло спрашивает он.

– Ага, – отвечаю я.

Не хочу говорить, что я еще в школе. Кто знает, что у него в голове. Пусть думает лучше, что я взрослая и сильная.

– Я тоже щас поеду, заправлюсь только. Забрал свою «ласточку» с техосмотра, помыл. Смотри, какая.

Я смотрю на его тачку. Она такая же отвратительно грязная, как и в прошлый раз. На дне лежат какие-то тряпки. Невольно вспоминаю Аленин сон, но заставляю себя прогнать эти мысли. Просто фантазия, она слишком много думает обо всех этих местных жителях, собраниях и всяком таком.

– Собрание сегодня, – деловито говорит Толик, будто прочитав мои мысли, – явка строго обязательна. В шесть часов – помнишь, нет? Придется с работы пораньше уйти.

– Да, я помню, – говорю я.

– Вот. И своим скажи. Хоть и не ваш дом, а что делать.

Что там насчет дома, не пойму. Алена говорила, что он ей уже затирал что-то подобное.