Следствие ведет Мальвина
- -
- 100%
- +
Но, прежде чем это случается, Крылов успевает сердито вставить:
– Так ограничивай их через суд, чего ждёшь?
– Оно многотомное, – поджимает губы Кирилл. – Даже если ограничивать – всё равно не успеем. Это же Лазарев, он ещё и ходатайство какое-нибудь огромное заявит под конец…
Мнение об умственных способностях Серегина уже написано у Федора Михалыча на лице, но в этот момент на столе перед Скворцовым оживает дежурный телефон. Такие есть в каждом отделе. В век смартфонов кнопочный кирпичик, еженедельно передаётся от следователя к следователю как переходящий приз. У них одинаково отвратительные мелодии, но звук выключать нельзя. Существует негласное правило: тот, кто прозевал звонок от дежурной части, дежурит две недели подряд.
– Да, – отвечает Захар, пока остальные, признавая необходимость прервать обсуждение насущных дел, молчат. Из трубки доносится монотонный мужской голос, но слов не разобрать. – Где? Давно? Личность установили? Понял, выезжаю.
Положив трубку, Скворцов докладывает начальнику:
– Труп девушки на Ленинградской.
Не дожидаясь ответа, Захар шумно отодвигает стул и выходит из-за стола. Но одновременно с коротким кивком Крылова я тоже поднимаюсь с места:
– Федор Михалыч, разрешите выехать на происшествие вместо Скворцова? – Слова вырываются сами, опережая мысли о том, чем я стану объяснять этот импульсивный поступок. Но я всегда славилась рациональностью и торопливо добавляю: – С материалами я еще вчера разобралась, осталось только дождаться рапортов, а тут новое дело. Как раз для меня.
Руководитель хмурится и задумчиво потирает подбородок. Кажется, убедить его мне не удалось:
– Ты же в экономике и коррупции работала, Малинина. С чего такое рвение выехать на осмотр с трупом?
– Не вижу разницы. – Я пожимаю плечами. – Да и всегда лучше расследовать с самого начала, чем забирать чужое.
Коллеги следят за нашим диалогом, но не вмешиваются. Скворцов заинтересован больше других. Ехать на происшествие ему не хочется, а, возможно, и не придётся. Тогда можно будет снова провести рабочий день, чередуя кофейную кружку с сигаретой.
– Хорошо, Алина, поезжай, – соглашается Крылов. Но мечты Захара тоже разбиваются следующей фразой: – Только не вместо Скворцова, а вместе.
Киваю, хотя внутренне недовольна этим открытым проявлением недоверия. Я ведь куда более опытный следователь, чем этот лентяй. И уж точно найду больше, чем он. Кто знает, вдруг этот убийца – мой убийца. На это я и надеялась возвращаясь сюда. Они ведь в восьмидесяти процентов случаев, не получив наказания, убивают снова. И как бы эгоистична и жестока ни была эта мысль, я до сих пор надеюсь, что мой убийца руководствуется подобным клише. Ведь иначе его не найти. Поэтому не спорю и выхожу из кабинета следом за Захаром, ворчащим, что глупо ездить на осмотр вдвоём.
– Пустая трата времени. – Он швыряет в специальный чемодан бланки протоколов, и с громким прихлёбыванием отпивает кофе. – У меня работы столько, лучше бы ею занимался.
Это мнение я полностью разделяю, и решаю не спорить. Молча жду и думаю о своём. О термине «мой убийца», например. Звучит очень образно и полностью отражает суть. Я ведь этот год не жила – существовала. Разучилась мечтать и чувствовать, потеряла смысл жизни. И до сих пор существую с одной единственной целью – найти того, кто разрушил мне жизнь.
«А что станешь делать, если найдешь?» – любопытствует знакомый голос в голове, но я молчу, потому что, во-первых, не желаю отвечать при Захаре, а во-вторых, потому, что сама не уверена в ответе.
Штатный водитель с утра умчался развозить по городу запросы и поручения, поэтому я устраиваюсь на пассажирском сиденье в машине Скворцова. Он вырос в этом городе и хорошо его знает. Я же до переезда была здесь всего пару раз, да и то случайно. Сейчас нехотя разглядываю его из окна. Маленький, неуютный и медлительный. С такими же нерасторопными водителями и пешеходами. Если бы два года назад папе не приспичило открыть здесь ещё один отель своей сети, многое могло сложиться иначе.
– Здесь старая часть города, – просвещает Захар, примеряя на себя роль гида, хотя я не просила. – Еще есть новая. Там покрасивее и почище: высотки, магазины, рестораны…
В новой мне приходилось бывать и даже есть повод вернуться, ведь не только преступников тянет на место преступления, но и жертв. Теперь я одновременно и хочу съездить к дому десять по улице Свиридова, и боюсь этого до жжения в груди. Вряд ли сумею что-то найти, но побывать там обязана и планирую эту поездку на ближайшие дни.
– А здесь у нас летом старая музыкальная школа обрушилась, – продолжает непрошенный экскурсовод. – Точнее, она двадцать лет назад обрушилась наполовину, а теперь ещё и сгорела и обвалилась окончательно. Хорошо обошлось без жертв – это была моя дежурная неделя.
За неимением других интересных событий это обрушение точно вошло в историю города. Останки здания за ржавым забором очень похожи на те, что сейчас у меня внутри. Такие же почерневшие руины с устремленными в небо штырями перекрытий. Голые деревья вокруг и тускло-серое небо добавляют картинке тревожной мрачности.
Нужный нам адрес оказывается совсем неподалеку. Несмотря на недосып, регулятор моей внимательности выкручивается на максимум, едва Захар паркуется у дома. Вокруг толпятся не только сотрудники, но и зеваки. Приходится старательно блокировать в памяти картинки фототаблицы, которую я рассматривала за завтраком. Ещё и дурацкие «тоже» никак не желают покидать мысли. Тоже жилой дом. Тоже осень. Тоже девушка. Тоже яркая.
В окружающей серости она сразу притягивает взгляд. Даже издалека. Ещё одна сломанная или забытая кукла. И мне от этой схожести одновременно и жутко, и хорошо. Чувствую, что это верный след, но внутри всё дрожит. Так противоречиво, что голова кружится, словно я весь день каталась на каруселях, как в детстве.
Голос, слышимый только мне, сейчас молчит, поэтому собраться я приказываю себе самостоятельно. Скворцов еще глушит машину и достаёт с заднего сиденья дежурный чемодан, а я уже решительно шагаю к сборищу у подъезда.
– Следователь Малинина, – громко и отрывисто представляюсь я, привлекая к себе внимание присутствующих.
Старательно не поворачиваюсь к лежащему на асфальте телу. Куда угодно, только не туда. Знаю – если посмотрю, слишком сложно потом будет отвести взгляд. Склонившемуся над трупом мужчине приходится оторваться от работы:
– Судмедэксперт Морозов. – Он приветственно приподнимает ладонь в перчатке. – Можно просто Коля. Рад знакомству, несмотря на обстоятельства.
Кивнув, оборачиваюсь к двум оперативникам, разглядывающим меня с таким наглым интересом, словно я приехала на осмотр голой или у меня внезапно выросли рога. Догадываюсь почему. Они тоже судят по внешности и уже истолковали моё нежелание подходить к телу потерпевшей как трусость. Пусть так. Плевать.
– Вас в детском саду здороваться научить забыли? – интересуюсь я, ощутив, как внутри вскипает злость.
Год назад казалось, что я разучилась чувствовать. Что эмоции отключились, как по щелчку невидимого рубильника, но нет – у меня остались ярость и печаль. Всего два чувства, зато яркие и полярные. Теперь я испытываю либо одно, либо другое. Сейчас – первое.
– Ну, привет, – выговаривает первый – холеный брюнет с хитрой ухмылочкой, и добавляет: – Мальвина.
Второй просто усмехается, засунув руки в карманы дутой куртки. Я могу поставить их на место, и, пожалуй, даже поставлю, но не здесь. Не сейчас. Потому что не могу представить, что год назад эти же или другие оперативники смели зубоскалить на осмотре тела другой девушки. Может, конечно, они давно работают и чувство сострадания за эти годы успело совсем атрофироваться, но это их не оправдывает.
– Фамилии ваши назовите.
Мой голос спокойный и тихий, но в нём угроза. Поймут – хорошо, а нет – им же хуже. Но они непонятливые.
– Странные у тебя способы пикапа, – смеётся обладатель дутой куртки и пухлых, как у хомяка, щёк.
– Всё равно ведь узнаю. – Цежу я пытаясь утихомирить гнев, для которого сейчас не время и не место. – Личность установили? Очевидцев? Свидетелей?
– Мы только приехали, – пожимает плечами один из оперов, не испытывая никаких мук совести.
– Вон сейчас Скворцов подойдёт, скажет, что делать, и мы начнём, – совсем обнаглев заявляет второй и остатки моего самообладания трещат по швам.
«Не устраивай сцен, – просит голос в голове, но там сейчас так шумит, что я почти не слышу. – Не устраивай, Ли! Пожалуйста!»
Как же меня бесит эта снисходительность, это клише, что следователь – исключительно мужская профессия. Я ведь честно пыталась сдержаться, быть мягкой и относительно хорошей. Хотела соответствовать тому чуждому для себя образу, который старательно создала. Это оказалось слишком сложно. Внутренние часы снова тикают громче обычного, и я взрываюсь:
– Вы, мать вашу, сейчас стоите на месте преступления! – Я делаю резкий шаг, заставивший обоих удивленно отшатнуться. Стараюсь не слишком повышать голос, чтобы не привлекать лишнего внимания, но получается плохо. – Стоите и бездействуете! Устраиваете стендап в считанных шагах от тела потерпевшей и на глазах возможных свидетелей!
Оперативники удивлённо переглядываются. Скворцов уже спешит в нашу сторону. Заметив, что что-то не так, он ускоряет шаг. А я продолжаю шипеть рассерженной кошкой:
– Где участковый? Где видео с камер? Где криминалист? Где кинолог? Какого хрена вы стоите и ржете здесь, когда должны землю носом рыть в поисках убийцы?!
Слова сыплются из меня, как рокочущий камнепад с горы. Последний вопрос я рявкаю, ткнув пальцем в дутую куртку на груди щекастого опера. Они явно не ожидали подобного от той, за кого успели меня принять. Оба молча поднимают головы, глядя на кого-то за моей спиной, заставив резко обернуться и стрельнуть озлобленным взглядом в Семенова.
– Что случилось? – спрашивает подошедший к этому моменту Захар.
– Ничего хорошего, – отрезаю я, но смотрю не на него, а на Константина.
Это ведь его подчинённые. Да и вообще я на него злюсь с самого утра. За то, что год назад не нашел моего убийцу. За то, что не оправдал ожиданий о нём. За то, что благодаря ему, ко мне теперь приклеилось глупое прозвище.
– Не стоит отбирать мой хлеб и командовать сотрудниками моего отдела, – произносит Семенов и это должно было быть шуткой, но его серо-голубые глаза холодные и серьезные.
– Ваши сотрудники – лентяи и придурки, – фыркаю я в ответ, интонацией выделив два последних слова.
Собираюсь дать понять, что разговор на этом закончен и гордо уйти, но собеседник удерживает за локоть, не позволив этого сделать:
– На пару слов, – тихо просит он и я догадываюсь, какими будут эти слова.
Бросаю Скворцову, ткнув в него указательным пальцем:
– Протокол я буду вести сама. Разберись, где криминалист и участковый.
Мне ведь тоже есть, что сказать Семенову, поэтому я с радостью прохожу за ним несколько шагов. Жду, пока он выдаст всё, что думает о том, что мелкая пигалица вроде меня оскорбляет его оперов. Мысленно готовлю в довесок к высказанным оскорблениям ещё несколько подходящих, но Константин, не сводя с меня проницательного взгляда, тихо спрашивает:
– Мы ведь встречались раньше, Мальвина? Где и когда?
Этот вопрос сбивает с толку. Он такой обезоруживающе-искренний. Мы ведь должны были сейчас ругаться. Я уже настроилась. Гнев всё ещё искрит внутри, но угасает, как бенгальский огонек в новогоднюю ночь.
«Не надо, Ли», – с мольбой шепчет голос в голове.
И она права. Следует сказать Семенову совсем другое, но я устало выдыхаю:
– Моё лицо кажется вам знакомым, Константин? Представьте его мертвым. С синюшной кожей. С кровоизлияниями на веках и пеной на губах. С неровной странгуляционной бороздой на шее. Может тогда поймёте.
По спине пробегают холодные мурашки от этих слов. Семенов меняется в лице. Удивлённо приоткрываются губы, заостряются скулы. Взгляд темнеет, а зрачки топят светлые радужки. Он понял.
Глава 3. Полосатый клатч
Undone – Tommee Profitt, Fleurie
– Мне стоило догадаться раньше. Малинина… – бормочет Константин, глядя куда-то сквозь меня.
Словно сейчас видит перед собой то, что я ему описала. То, что уже видел год назад, а я разглядывала сегодня утром в фототаблице.
– Арина, – тихо напоминаю я на случай, если Семенов забыл, но он не забыл.
– Арина Малинина. Вы близнецы. – Во взгляде на мгновение проскальзывает вина, а потом он вспоминает еще одну деталь: – Только волосы у неё были не голубые, как у тебя, а ярко-розовые.
Молча киваю, потому что слова внезапно заканчиваются. Рина выкрасила волосы в розовый ещё в шестнадцать, сказав, что теперь нас можно будет легко отличить друг от друга. Но нас и так легко было различать, несмотря на идеальное внешнее сходство. Ри – всегда улыбалась и светилась позитивом, а я – хмурилась. Она могла свести к минимуму любой конфликт, а я – устроить драму из ничего. Она была оптимистом, а я – пессимистом.
– Рина много раз предлагала мне покрасить волосы в голубой, а я недовольно фыркала и ворчала, – вслух вспоминаю я, но тут же внутренне закрываюсь, вспомнив о своём решении не доверять Семенову.
– И когда передумала? – Протянув руку, он легко касается кончиками пальцев одного из локонов, накручивая, словно пружинку.
Приходится отрезвить саму себя. Каким бы искренним Константин сейчас ни выглядел, он виноват. Именно он и его опера не нашли преступника. Отвечаю резче, чем нужно:
– На похоронах. И если сотрудники вашего отдела не хотят искать убийцу, то я сама его найду. Кто-то же должен.
На этот раз Семенов не задерживает меня и даёт уйти, но его взгляд какое-то время ещё жжет спину. Проникает сквозь куртку и одежду, щекочет кожу от затылка до поясницы. Приходится даже сжать кулаки, чтобы сбросить наваждение.
Присутствующие видели наш разговор, но вряд ли поняли хоть что-то. Главное: Константин не отругал меня и не отчитал, как некоторым хотелось бы. Этим и воспользуюсь.
– Ну так как ваши фамилии, – вызывающе и с нажимом произношу я, вернувшись к операм и знаю, что на этот раз их начальник не станет меня одергивать. – Мне нужно знать их для жалобы в ваше управление.
– Давай без жалоб обойдёмся, Мальвина, – нехотя произносит Семенов. Быстро он отошел от шока. Я-то думала, пока начальник оперов будет стоять ошарашенный, у меня карт-бланш. Отсекая мне возможность для споров, он продолжает:
– Мищенко – устанавливаешь очевидцев, если они есть. Родионов – изымаешь видео с ближайших камер видеонаблюдения. Участковому я сам сейчас позвоню.
– Тогда ещё кинологу позвоните, Константин, – указываю я, поняв вдруг, что забыла его отчество.
Оно было записано где-то в заметках, но забылось. Учитывая тот факт, что сам он обращается ко мне на «ты», да ещё и упорно продолжает называть Мальвиной, пусть радуется, что я ему еще прозвище не придумала.
– Уверена? – переспрашивает Семенов, когда оперативники послушно разбегаются выполнять приказ начальника. – Толку от него? Только лишний акт в материале.
Недовольно щурюсь и упираю в бок ладонь:
– Конечно, пусть материал будет пустой! Как тот, первый. Если бы вы нашли убийцу сразу, то вот эта девушка, – я киваю на тело, – была бы жива! И сколько еще таких дел? Я почти уверена в том, что это серия!
Потому что тёмная странгуляционная борозда на шее потерпевшей видна даже отсюда. Неровная. Такая же, как у Рины. Из-за этого мне сложно держать себя в руках. Бросаясь обвинениями Семенову в лицо, рассчитываю, что он начнет спорить, отпираться, оправдываться, и даже хочу этого, но он остаётся спокоен:
– Два, – спокойно и серьёзно отвечает собеседник. – Всего два. То и это.
Мне бы тоже угомониться, но я не могу. Ядовито поправляю:
– Пока два. Вызовите кинолога.
Он молчит, и я ухожу, направляясь к Скворцову.
– Захар, оставь мне портфель с бланками и можешь ехать по своим делам, – голос всё ещё подрагивает от злости. – Я скажу Крылову, что ты присутствовал.
– Точно? Я тебя немного опасаюсь, Малина, после вот этого вот всего. – Заявляет коллега, но портфель всё же протягивает.
– Правильно делаешь, – бросаю я и достаю чистый бланк протокола осмотра места происшествия. – Кыш отсюда, Скворчонок.
Он возмущенно покашливает, но уезжает – боится, что могу передумать. Тем не менее, я не собираюсь передумывать. Забыв о Скворцове в следующую же секунду, я уже направляюсь к распростёртому на асфальте телу. Я не боялась приближаться раньше. Просто не хотела, чтобы нам мешали. Судмедэксперт, словно чувствуя это, не вмешивается. Молчит.
Я опускаюсь на корточки, сканируя девушку взглядом. На ней лимонно-желтое платье, слишком легкое для осени. В спутанных светлых волосах несколько цветных прядей. Тонкие ноги и руки неестественно расставлены в стороны. На локтях ссадины. На приоткрытых губах – пена. Кожа кажется голубоватой, словно не настоящая, а на шее неровная темная полоса.
«Я была красивей, – капризно заявляет Ри в моей голове, и я еле заметно киваю.
Была. Арина действительно была прекрасна. При нашей одинаковости это даже казалось странным. Но дело было не во внешней привлекательности. Люди не могли оторвать от неё заинтересованных взглядов из-за внутреннего света, завораживающей улыбки, задорного блеска в глазах. А когда она смеялась, невозможно было остаться равнодушным. Рина притягивала к себе, как магнит. Одним из тех, кого она привычно притянула, стал её убийца.
Расправляю бланк на папке-планшетке и принимаюсь писать. Кратко указываю обстоятельства, ориентиры, погоду, освещение, положение тела. Описываю одежду, серёжки-пуссеты, тонкий браслет. Снимаю часы с правого запястья, чтобы удостовериться в том, что это Тиффани. Девушка немного моложе Арины, но тоже не из простых. На ней диоровские кроссовки – скорее всего, оригинал. Что она делала здесь в предутренние часы? Почему нет куртки? Где сумочка? Поднимаю взгляд на Морозова:
– Что скажете?
– Труп в области открытых частей тела теплый. Окоченение слабое – только лицо и шея. – После сцены с операми, судмедэксперт терпеливо ждал разрешения и теперь диктует: – Одиночная замкнутая мягкая петля в средней трети. Направление горизонтальное. Неглубокая, выражена неравномерно, характерно при удушении…
Коля описывает признаки, а я фиксирую – механически, стараясь абстрагироваться, не проводить параллелей, не задумываться. Думать буду потом. Сейчас главное установить все детали, а восстанавливать картинку произошедшего – позже. Буквы ровными строчками бегут по листу одна за другой, пока я стараюсь не упустить ничего важного.
– Здравствуйте, – приветствует нас девушка-кинолог.
В накинутом на плечи тёмно-синем бушлате она кажется маленькой и хрупкой. Её служебная овчарка уже поздоровалась со мной первой, неожиданно понюхав за ухом. От её дыхания и влажного носа по затылку пробежали мурашки.
– Здравствуйте. – Поёжившись от щекотки, осторожно глажу собаку по холке и выпрямляюсь.
– Участковый уже на поквартирном обходе, – отчитывается Семенов.
Он подошел вместе с кинологом и непривычно серьезен. Сейчас начальник оперативников не напоминает того, с кем я вчера впервые встретилась в кабинете руковода. Константин мрачен настолько, что между светлых бровей залегла пара горизонтальных складок. Как-будто этот мужчина, как и я, не умеет улыбаться. Но он умеет – я видела. Хотя сейчас ощущение, что тот Семёнов, кого я встретила вчера и этот – разные люди. Неужели я всё-таки выбила его из колеи своей неожиданной правдой?
– Хорошо, – киваю я и прошу кинолога: – Попробуйте поработать, может найдёте что-то.
– Попробуем, конечно. – Девушка вздыхает, но, кажется, и сама не верит в успех.
Собаки по таким делам помогают редко, в основном работают по наркотикам, но даже если шанс крохотный, я не могу позволить себе им не воспользоваться. Кинолог отдаёт нужную команду, и овчарка осторожно обнюхивает тело. Шумно водит треугольником носа у шеи. Так же щекотно, как только что у моего затылка, но в отличие от меня, девушка на асфальте уже ничего не почувствует.
Кажется, собака всё же уловила что-то. Пылесося носом тропинку у дома, она уводит кинолога за собой. Семенов остаётся. И хотя он никак не вмешивается в происходящее, мне в его молчаливом присутствии неуютно и странно. Оно давит, и когда Морозов продолжает диктовать описание, я с трудом могу сосредоточиться на словах.
– …Кости черепа на ощупь целые, глаза закрыты, зрачки по ноль пять сантиметра каждый, имеются кровоизлияния на слизистых оболочках. – Надавив на грудную клетку девушки в желтом платье, Коля констатирует: – Есть слабый запах этилового алкоголя…
Она пила перед смертью. Очевидно, с ним. Как и Рина. С каждой секундой я всё больше убеждаюсь в том, что убийца у обеих девушек один.
– Извините, ребят, опоздал. Был на другом происшествии.
Запыхавшемуся мужчине в форме полицейского представляться не нужно, поскольку он остался последним действующим лицом. И всё же он с несмелой улыбкой тянет мне руку:
– Валя Тихомиров, эксперт-криминалист.
Высокий, худой, с тонкими чертами лица и теплыми карими глазами, он сразу располагает к себе. А может просто потому, что это – тот самый Тихомиров В.С. – единственный, кто нормально отработал на осмотре места убийства Рины.
– Алина, – представляюсь я в ответ и жму протянутую руку. – Поищите следы, пожалуйста. На вас вся надежда.
– Постараюсь. – Он уже торопливо раскрыл чемодан с реагентами, не откладывая, надел перчатки и приступил к работе.
Чтобы не мешать Тихомирову, делаю пару шагов назад. Дописываю протокол под пристальным взглядом Семёнова. Он обменивается с Валей и Колей негромкими комментариями, но смотрит при этом на меня, я чувствую. Кажется, начальнику тяжких оперов не понравились мои обвинения. Хочет оправдаться? Нет уж. Пусть пострадает. Такому самодовольному типу, как он, полезно.
Вернувшийся Мищенко докладывает, Константину, что очевидцев не установлено. Есть лишь один из жильцов дома – Сергей Уваров. Выйдя утром из подъезда, чтобы отправиться на работу, он обнаружил тело. Испуганный и нервный, мужчина уже дал короткие путанные объяснения: шел, нашел, не знаю, не видел.
Родионов изъял видео с камер придомового магазина, но для того, чтобы посмотреть содержимое, потребуется время. Возвращается с поквартирного обхода участковый Беляков. Тучный и краснолицый, он с сожалением разводит руками – девушку никто не знает, а значит, её личность не установлена.
«Ищи документы, – подсказывает очевидное Ри. – Моих ведь тоже при мне не оказалось».
Легко сказать. Но как отыскать хоть что-то, если вокруг вообще ничего? Асфальт, кирпичная пятиэтажка, бурые опавшие листья – сырые и грязные. По моей настоятельной просьбе их уже вдоль и поперек перерыли опера. Безрезультатно перерыли, обнаружив лишь мусор. В крайнем случае придется давать объявление в СМИ, но мне бы очень этого не хотелось. Потому что я знаю, каково это – узнать о гибели близкого человека вот так.
– Биологических следов на теле нет, – огорчает Тихомиров. – Можно попробовать следы обуви вокруг поискать.
Это совсем не обнадеживает. Неужели от меня толку еще меньше, чем от Скворцова? Не может ведь быть такого, что вообще никаких зацепок? Это же убийство, совершенное при непосредственном контакте с жертвой. От безысходности злость и меланхолия балансируют где-то на грани. Не знаю, что перевешивает. Одно другого больней.
– Как нет, Валь? – Я с досадой сжимаю кулаки. – Он же душил её, не мог не оставить!
– Алина… – начинает Семенов, быстрей остальных почувствовавший ту грань, которую я снова готова перешагнуть.
Он явно намеревается сказать что-то успокаивающее. Что-то, способное предотвратить новую сцену с обвинениями. Но в этот момент служебная овчарка внезапно дёргает поводок и рычит. Кинолог, не ожидавшая такого маневра не удерживает напарницу.
– Лайма! – кричит на собаку девушка. – Нельзя!
– Тш-ш-ш, Лайма. – Семенов, оказавшийся ближе всех, наклоняется, давит на пушистую холку, прижимая к земле.
На собаку его аура действует так же угнетающе, как на меня, мгновенно усмиряя. Лайма виновато скулит, а я, напряженно хмурюсь. Сглатываю отчаяние, болезненно пульсирующее в висках.
– Извините, она впервые так! – подбежав, кинолог расстроенно качает головой. – Мы дошли до дороги, но там – потеряли след. Зато на тропинке, чуть дальше магазина, нашли сумочку. Трогать я не стала, решила, лучше вы изымете, как следует…
– Где? – тут же с надеждой оживаю я.
– Идёмте.
Со мной за девушкой в объемном бушлате быстрым шагом идёт Валя – в перчатках, чтобы не оставить на важном вещественном доказательстве лишних следов. Втроём мы рассматриваем полосатый клатч от Джимми Чу в коричневой пожухлой траве. Изморозь уже успела растаять. Блестят в солнечном луче ассиметричная металлическая полоса и ремень-цепочка. Завораживающе. Валя делает фото. Такое подошло бы для маркетинговой кампании бренда, но окажется в фототаблице. У меня нет сомнений в том, кому принадлежит сумочка. Это не интуиция, логика – в здешнем захолустье такой клатч не купить.